Глава 19

Серебряный молчал, но бумага, нет.

Я начал с левого стеллажа. Методично, полка за полкой, папка за папкой, вытаскивая каждую, пролистывая содержимое и возвращая на место. Снегирёв был дотошным человеком.

Всё систематизировано, подписано мелким, бисерным почерком и аккуратно пронумеровано. Проблема в том, что эта систематизация подчинялась логике, понятной только самому профессору. «Опыты над материей. Серия Ж-14. Резонанс биоструктур при ступенчатом охлаждении». «Формулы стабилизации нестабильных меридианов (черновик, перезаписать!)».

Каждое название обещало прорыв, но каждая папка разочаровала. Десятки страниц, схем и графиков, ни одна из которых впрямую не отвечала на мой вопрос.

Фырк сидел свесив задние лапы на углу стола, и наблюдал за мной.

— Третья полка, двуногий, — подал он голос, когда я в шестой раз чихнул от пыли. — Нижний ряд. Толстая такая, в коричневом переплёте. Она воняет старой кожей и чернилами. Мне от неё идёт слабенький, но тёплый фон.

Я присел на корточки. Нижний ряд третьей полки был задвинут глубже остальных. Папки стояли прижатые к стене, будто кто-то намеренно спрятал их за остальными. Пальцы нащупали кожаный, потрескавшийся корешок с тиснёнными буквами, стёршимися почти до неразличимости.

Я вытащил фолиант. Тяжёлый, с пожелтевшими страницами и закладками из тонких полосок ткани. На обложке, под слоем пыли, проступила надпись, выведенная от руки: «Аномалии Искры. Случаи нетипичного угасания и спонтанного возобновления дара. Наблюдения».

Сердце стукнуло чуть сильнее обычного.

Я перенёс фолиант на стол, положил рядом с Фырком, сдул с обложки последний слой пыли и раскрыл.

Страницы были исписаны тем же бисерным почерком, но местами чернила расплывались, словно Снегирёв писал торопливо. Рисунки на полях: схемы нейронных сетей, пересечённые пунктирными линиями астральных каналов. Стрелки, вопросительные, восклицательные знаки. Живые записи рабочего процесса.

Я перелистывал страницы, скользя взглядом по строчкам, пока в середине фолианта не наткнулся на запись, подчёркнутую дважды красными чернилами.

Остановился. Прочитал. И начал читать вслух. Медленно, проговаривая каждое слово, потому что Фырку нужно было слышать, а мне убедиться, что я не галлюцинирую.

— «Клинический случай номер семнадцать. Пациент биокинетик, мужчина, сорок два года. После тяжёлой нейротоксической комы, продолжавшейся восемь суток, полностью утратил дар. Физиологически астральные каналы целы, это подтверждено тройным сканированием. Меридианы не повреждены. Нервная проводимость в пределах возрастной нормы. Однако магия не откликается. Дар молчит».

Фырк перестал чесаться. Чёрные бусины глаз уставились на меня, и уши, как параболические антенны развернулись вперед.

— И что этот бородатый садист с ним делал? — спросил Фырк настороженно. — Током бил?

— Подожди.

Я перевернул страницу. Почерк Снегирёва стал мельче и торопливее, буквы налезали друг на друга, строчки ехали вкось, и на полях появились размашистые пометки красным: «Важно!», «Проверить!», «Закон!!!».

— «Применена серия ментальных стимуляций: внешний астральный импульс возрастающей интенсивности. Протокол стандартный, от минимального зондирования до пробуждающего удара. Результат: нулевой. Дар не откликается ни на одну из семнадцати ступеней внешнего воздействия».

Фырк разочарованно фыркнул.

— Я ещё не закончил, — оборвал его я. — Дальше самое интересное.

Я провёл пальцем по следующему абзацу, тому самому, дважды подчёркнутому красным. Строки, ради которых стоило спускаться в этот подвал.

— «Вывод», — прочитал я, и голос мой стал тише, потому что слова, ложившиеся на язык, были не просто записями покойного профессора. Они были моим диагнозом. — «Дар, привязанный к нейронной сети, не может испариться физически, если субъект жив. Закон сохранения энергии. Астральная составляющая Искры, это не отдельная субстанция, а модуляция нервного сигнала, перманентно встроенная в архитектуру мозга. Следовательно, дар не исчез. Он ушёл в глубокое затухание. Защитная реакция повреждённой системы. Мозг отключает повреждённый модуль, чтобы сохранить целостность остального».

Я закрыл фолиант. Мои руки легли на потрескавшуюся кожу обложки, и я почувствовал, как пальцы мелко дрожат. Это адреналин.

Сонар не сгорел.

Два слова, перевернувшие всё. Он заснул. Ушёл в глухую оборону после токсической комы и ментального ледника, замуровался внутри повреждённой нейронной сети, лёг на дно и отказался выходить на связь.

Спячка.

А из спячки можно разбудить.

Я поднял глаза на Фырка. Бурундук сидел на столе, обхватив передними лапками свой хвост, и смотрел на меня. В его взгляде мешались недоверие, осторожная надежда и привычный скептицизм трёхсотлетнего духа, повидавшего слишком много чудес, чтобы верить в них безоговорочно.

— Знаешь, двуногий, — произнёс он медленно, — в этом есть логика.

Он отпустил хвост. Поднял заднюю лапку и задумчиво почесал за ухом.

— Вспомнить меня, — продолжил он. — Когда я первый раз материализовался в клетке Демидова, меня чуть наизнанку не вывернуло. Я думал, это всё, конец, сдохну от натуги. Триста лет в астрале, а тут на́ тебе, плоть, гравитация, вся эта ваша двуногая физика. Каждый атом моего тела орал, что так нельзя, что законы мироздания нарушены и сейчас меня размажет по стенке.

Он замолчал. Опустил лапку. Глаза его стали серьёзными.

— А сейчас? Щёлк и я тут. Орехи грызу, от пыли чихаю. Мышца, долго не сокращавшаяся, должна вспомнить, как работать. Вопрос не «может ли она», а «сколько попыток понадобится».

Аналогия была грубой, лишённой медицинской терминологии, но при этом абсолютно точной.

Реабилитация.

Слово, знакомое каждому врачу. Инсультные больные, потерявшие речь, заново медленно и мучительно учатся говорить. Пациенты после спинальной травмы, не чувствующие ног, заново учатся шевелить пальцами. Нейропластичность, это способность мозга перестраивать повреждённые связи, прокладывать обходные пути и находить новые маршруты к утраченным функциям.

Я знал об этом всё. Я учил этому ординаторов. И видел, как парализованные люди делают первый шаг после шести месяцев в инвалидном кресле. Но ни разу не применил эту логику к себе.

Потому что проще было отчаяться. Проще было лежать в темноте и считать потери. Проще было повторять «сгорел, сгорел, сгорел», чем допустить мысль о том, что дар просто уснул и ждёт, когда его разбудят.

Лекарь, исцели себя сам. Древнейшая заповедь, невыполнимая в девяноста процентах случаев, потому что врачи традиционно худшие пациенты.

— Ты прав, — сказал я Фырку.

— Я всегда прав, — поправил Фырк с достоинством.

— Это как реабилитация после инсульта, — продолжил я, пропуская его ремарку мимо ушей. — Нейроны мертвы, но соседние берут на себя их функцию. Нужна ежедневная, настойчивая стимуляция. Мозг не починится сам, если его не заставить работать.

— Ну-ка, — Фырк пристально посмотрел на меня, — Попробуй сейчас. Давай, напряги свою астральную извилину. Прямо здесь, прямо сейчас. Чего тянуть?

Я посмотрел на него. Потом на стол, на стеллажи и снова на Фырка.

— Здесь?

— А где? В операционной, при свидетелях? Здесь тихо, пусто и никто не мешает. Давай, двуногий. Закрой глаза и тянись.

Я закрыл глаза.

Знакомая, ровная темнота. Это была не просто темнота закрытых век. Это была темнота молчащего Сонара, пустое пространство там, где раньше расцветали контуры чужих тел, пульсировали сосуды и мерцали опухоли.

Я потянулся.

Привычным внутренним движением, заученным за полгода тренировок. Тем движением, от которого раньше на внутреннем экране вспыхивала золотистая сеть, и мир становился прозрачным. Потянулся к источнику, к тому месту внутри черепной коробки, где жил Сонар.

Ничего.

Я потянулся ещё раз. Сильнее, настойчивее, вкладывая в усилие всё, что было, волю, концентрацию, упрямство.

Снова ноль.

Третья попытка. Отчаянная, злая, с оскаленными зубами и сжатыми кулаками, лежащими на коленях.

Пустота. Чернота. Глухой, мёртвый экран.

Тихо.

Я выдохнул. Открыл глаза. Руки мелко тряслись от напряжения и злости на самого себя.

— Ноль, — сказал я. — Тишина.

Фырк посмотрел на меня. На его мордочке промелькнуло скорее нетерпение.

— Эх, молодёжь, — произнёс он с тяжким вздохом. — Всему вас учить надо.

И мгновенно, не дав мне опомниться, он рассыпался.

Материальное тело бурундука беззвучно и мгновенно взорвалось мелкой синеватой пылью, словно кто-то щёлкнул пальцами и выключил гравитацию. Пыль взвилась, закрутилась спиралью, блеснула в свете фонарика ртутным, потусторонним блеском и ударила мне в грудь.

Ощущение было знакомым и оглушающим одновременно. Горячая волна, прокатившаяся от солнечного сплетения вверх по позвоночнику, вспыхнувшая в затылке и разлившаяся по всей черепной коробке тёплым, звенящим гулом. Симбиотическая форма, та, в которой Фырк существовал внутри моей нервной системы, сросшись с астральными каналами, деля со мной кровоток, дыхание и мысли.

Он вернулся внутрь.

— Ты что творишь, блохастый⁈ — рявкнул я, схватившись за грудь. Сердце колотилось, рефлекторная тахикардия на внезапный стресс. — Предупреждать надо!

Родной, ехидный голос Фырка зазвучал в голове, резонирующий прямо в слуховой коре, минуя барабанные перепонки. Голос, по которому я, оказывается, скучал больше, чем готов был признать.

— Не ной, двуногий. Я буду костылём. Давай, опирайся на мою нить и пробуй ещё раз. Со мной.

Я почувствовал его внутри. Тёплое присутствие, протянувшееся вдоль спинного мозга, оплетающее нейронные узлы и упирающееся в самое ядро того места, где раньше жил Сонар.

Фырк не просто вернулся в симбиотическую форму, он лёг рядом с мёртвой зоной. Свернулся вокруг неё, и начал гнать по каналам свою слабую, древнюю энергию.

— Используй меня как проводник, — голос его в моей голове стал серьёзным, лишённым обычной бравады. — Мой астрал к твоим нейронам. Мой импульс по твоим каналам. Я подтолкну. Ты поймай.

Я закрыл глаза.

Темнота. Та же самая. Глухая и чёрная. Она была плотнее обычного.

Но в этот раз не мёртвая. Где-то на периферии, на самом краю внутреннего восприятия, ощущалось движение. Едва уловимое, зыбкое, похожее на рябь.

Фырк. Его энергия и астральная нить, дрожащая внутри моих нейронных каналов и пробующая на прочность стены спячки.

Я потянулся.

К Фырку и его нити. Нашёл её, ухватился, и по этой направляющей нити в темноте пещеры я двинулся внутрь. Глубже. Туда, где жил Сонар и где раньше вспыхивал золотой свет, а теперь зияла чернота.

Тишина.

Тишина.

Тишина — и вдруг…

Вспышка.

На долю секунды, на такое краткое мгновение, что сознание едва успело его зафиксировать. В черноте вспыхнул свет. Тусклый, дрожащий и еле различимый. Слабый золотистый контур, проступивший из тьмы: прямоугольная форма.

Стол. Стол передо мной, увиденный не глазами, а Сонаром. Сквозь закрытые веки, сквозь слой темноты и отчаяния.

И тут же погасло.

Чернота вернулась, хлынула обратно, затопила всё, и контур стола рассыпался.

Фырк выпрыгнул.

Горячая волна рванулась из груди наружу, синеватая пыль взвилась с моей кожи, закрутилась в воздухе и сгустилась на столе, обретая форму. Лапы, хвост, уши. Фырк материализовался тяжело, мелко дрожа всем телом. Его бока ходили ходуном, уши прижались к голове, и чёрные бусины глаз ярче обычного мокро, лихорадочно блестели.

— Ну как⁈ — выдохнул он, тяжело дыша. — Видел⁈

Я открыл глаза.

Подвал. Стеллажи. Пыль, медленно оседающая в луче фонарика. Всё то же самое, всё на своих местах. Мир не изменился.

Но внутри меня что-то произошло. Что-то, хрупкое, невесомое, и одновременно огромное. Первый вдох после долгого погружения.

На моём лице медленно расплывалась улыбка.

Широкая, настоящая улыбка человека, увидевшего свет после двух с лишним недель слепоты.

— Он есть, Фырк, — сказал я, и голос мой дрогнул, сломался и зазвучал так, как я сам себя не слышал давно. — Сонар внутри меня. С тобой получилось его нащупать. На секунду. На одну-единственную секунду, но он там. Живой. Спящий.

Фырк уставился на меня. Он тяжело дышал, бока вздымались мелко и часто, усы его топорщились во все стороны, придавая мордочке выражение безумного профессора после удачного эксперимента.

Потом он фыркнул. Расправил уши. Встряхнулся мелкой волной, сбрасывая усталость.

— Ну вот, — произнёс он с нарочитой небрежностью, в которой не удалось спрятать облегчение. — А ты: «сгорел, сгорел». Ничего у тебя не сгорело, двуногий. Просто замкнуло, это большая разница.

Он поднялся на задние лапки, упёрся передними в фолиант и посмотрел на запись Снегирёва. Перевёл взгляд на меня.

— Старик был прав, — Фырк ткнул лапкой в красное подчёркивание. — Резистентная спячка. Мозг отключил модуль, чтобы не рехнуться от перегрузки. Умная штука, этот ваш двуногий мозг. Иногда.

Я сидел на скрипучем стуле, в пыльном подвале, перед столом покойного профессора, и улыбался. Широко, глупо, по-мальчишески, улыбкой, за которую команда надо мной смеялась бы неделю.

Мне было плевать.

Сонар жив. Искра не погасла. Она тлеет где-то в глубине, за стеной защитного затухания, и сегодня я пробил в этой стене первую крошечную трещину. Через неё просочился один-единственный золотистый луч, осветивший контур стола на долю секунды, и этого было достаточно.

Достаточно, чтобы знать, что дорога обратно существует. Длинная, трудная, требующая ежедневных попыток, ежедневных провалов, но существующая. Реальная. Моя.

Реабилитация после инсульта. Заново учиться ходить.

Только вместо ног, Сонар. И вместо физиотерапевта, трёхсотлетний бурундук.

— Спасибо, — сказал я Фырку. Просто. Без иронии.

Фырк моргнул. Его мордочка дёрнулась, он явно собирался отпустить какой-нибудь ехидный комментарий, но передумал. Вместо этого опустил уши, отвёл взгляд и принялся усердно вылизывать переднюю лапку.

— Не за что, — буркнул он в лапку. — Мне самому интересно было. Чисто научный опыт.

Мы оба знали, что это неправда.

Из подвала мы поднимались молча.

Я шёл по узкой бетонной лестнице, Фырк сидел на правом плече, свесив хвост мне на лопатку, и тёплый, невесомый груз его маленького тела покачивался в такт моим шагам. С каждой ступенькой воздух становился чище, подвальная сырость отступала, уступая место больничной хлорке и кофейным запахам из ординаторской. За пожарной дверью открылся коридор первого этажа, залитый дневным светом из высоких окон.

— Ну что, домой? — подал голос Фырк, устраиваясь поудобнее. — К злой невесте и диетическому супу? У тебя, между прочим, режим. Покой, свежий воздух, восемь часов сна и никаких потрясений. Ника прописала.

Я остановился.

Резко, посреди коридора, так, что Фырк качнулся вперёд и вцепился лапками в ворот свитера.

— Нет, — сказал я.

Голос мой прозвучал иначе, чем в подвале. Твёрже и яснее. Глаза горели, я чувствовал это физически, чувствовал жар в скулах и переносице. Пульс стучал ровно и уверенно.

— Надоело сидеть в четырёх стенах, — продолжил я, — Мне нужна работа, Фырк. Настоящая, живая, с пациентами и диагнозами.

Фырк ехидно хихикнул. Тихо, сквозь зубы, тем самым бурундучьим смешком, означавшим: «Я знал, что так будет, и заранее получаю удовольствие от последствий».

— Ой-ой, — протянул он, разглядывая свои когти на передней лапке с деланным безразличием. — А двуногую свою не боишься? Она же тебя на клизмы пустит. С её характером, она лично проведёт процедуру, вручную, с комментариями.

— Ей придётся смириться, — я усмехнулся, — Я лекарь. Лекари не уходят на пенсию по собственному желанию. Их выносят вперёд ногами из операционной.

Фырк промолчал, он был доволен. Он ждал этого момента. Ждал, когда двуногий перестанет жалеть себя и снова станет тем, кем был. Невыносимым, упрямым, гениальным занудой, живущим ради работы.

Переход между городской больницей и Диагностическим центром представлял собой застеклённую галерею, это был длинный, светлый коридор с панорамными окнами на больничный двор и парковку. Строил этот переход барон фон Штальберг, и строил на совесть. Тёплый пол, мягкое освещение. Цивилизация после древнеимперского линолеума старой хирургии.

Я шёл по этому переходу и думал.

Почему сейчас, именно в эту минуту, я вдруг почувствовал себя живым? Откуда взялась эта дерзость, это упрямое, звериное желание работать, от которого чешутся руки и ускоряется мышление?

Неужели всё дело в том мгновенном проблеске Сонара? Одна секунда тусклого золотистого контура, и я снова готов сворачивать горы? Выходит, я завишу от магии. От дара, от Искры и от способности видеть невидимое.

Вся моя уверенность, это иллюзия, построенная на костыле, и стоит убрать костыль, как гениальный мастер-целитель Разумовский превращается в жалкое, трясущееся существо, считающее баржи на реке?

Нет.

Я замедлил шаг.

У меня снова появилась цель — восстановить дар. Вернулась конкретная, решаемая задача. Ежедневные тренировки, попытки, протокол реабилитации, который нужно разработать с нуля. Мозг, две с половиной недели гнивший от безделья, вцепился в эту задачу и ожил.

А уверенность? Она никуда не девалась. Она лежала внутри, на самом дне, под слоем страха, тревоги за окружающих, и ждала.

Я всегда думал, что тогда, на кухне, Ника была права.

Диагнозы ставил я. Пациентов вытаскивал я.

Сонар подсвечивал, но решения принимал мозг, и он работал без подсветки. Это не магия. Это фундамент. Я отличный хирург. Был им до Сонара и остался после.

И сейчас я шёл по переходу между двумя зданиями, и с каждым шагом плечи расправлялись шире, и подбородок поднимался выше, и в глазах загорался огонь.

Мастер-целитель Разумовский возвращался на работу.

Стеклянные двери Диагностического центра разъехались, впуская меня в холл.

Центр жил обычной рабочей жизнью. За стойкой ресепшена две девушки в форменных голубых блузках стучали по клавиатурам. Медсестра в коридоре несла стопку медицинских карт.

У кулера стояли двое, я узнал их раньше, чем разглядел лица, это были Коровин и Семён. Старый фельдшер и молодой ординатор, застигнутые за извечным больничным ритуалом, наполнением пластиковых стаканчиков водой между обходами.

Я сделал шаг внутрь и холл замер.

Первой среагировала девушка за ресепшеном, та, что сидела ближе к двери. Пальцы её остановились над клавиатурой, рот приоткрылся, и на лице проступило выражение человека, увидевшего призрака. Вторая девушка подняла голову, проследила за взглядом коллеги и тоже замерла.

Медсестра с карточками обернулась. Карточки опасно накренились, верхняя соскользнула и спланировала на пол. У кулера Коровин медленно опустил стаканчик. Семён, повернулся, и я увидел его лицо. Побледневшее, с расширенными зрачками и подрагивающей нижней губой.

Я успел подумать: что не так? Ширинка расстёгнута? Кровь на лице? Я провёл рукой по щеке, было чисто. Глянул вниз, всё в порядке. Тогда что? Почему на меня смотрят так, будто я восстал из мёртвых?

Впрочем, в каком-то смысле, я восстал.

Коровин начал медленно, весомо хлопать. Старый фельдшер стоял у кулера с мокрым стаканчиком в левой руке и хлопал правой по тыльной стороне левой ладони. Его лицо оставалось спокойным, но глаза блестели.

Семён присоединился мгновенно. Стаканчик полетел в урну, его ладони захлопали быстро, горячо, с юношеским энтузиазмом.

Ресепшн подхватил. Обе девушки, забыв про клавиатуры, аплодировали стоя.

Из смотровой, привлечённый шумом, выглянул Тарасов. Увидел меня, и на его обычно суровом, бетонном лице расплылась широкая, мальчишеская ухмылка, и он захлопал. Дверь диагностического кабинета открылась.

Зиновьева. Она остановилась на пороге, окинула сцену быстрым, привычно фиксирующим детали взглядом, и тоже начала хлопать. На её обычно ледяном лице проступила настоящая и теплая улыбка.

Из-за спины Зиновьевой робко выглянула Ордынская, в ее глазах блестели слёзы, ладони хлопали мелко и часто.

Холл взорвался.

Аплодисменты волной прокатились по Диагностическому центру, от ресепшена до коридора, от коридора до палат и до перевязочной, откуда выглянул незнакомый медбрат и тоже захлопал, не понимая толком, в честь чего овация, но подхваченный общим порывом. Пациент в инвалидном кресле, стоявший у лифта, повернулся и неуверенно захлопал одной рукой, потому что вторая лежала в гипсе.

Овация. В честь человека, выжившего после токсической комы, перенёсшего ментальный ледник, реанимацию, и вернувшегося. Живого. На ногах. С горящими глазами.

И вдруг, невыносимо, обжигающе до корней волос мне стало стыдно.

Уши мои вспыхнули. Я стоял посреди холла, с бурундуком на плече, и не знал куда деть глаза.

Я привык командовать. Привык спасать, принимать благодарность в форме сухих кивков и профессионального уважения.

Но искреннее человеческое обожание, лица, сияющие радостью, мокрые от слёз глаза Ордынской, ухмылка Тарасова и аплодисменты Коровина, к этому я так и не научился быть готовым.

Я поднял руку. Кривовато улыбнулся, помахал ладонью, мол, спасибо, хватит, всё в порядке, я живой. Аплодисменты не утихли. Стали громче.

— Как неловко, — пробормотал Фырк мне в ухо с плеча. — Триста лет живу, а такого стыда ещё не испытывал. Двуногий, ты красный, как варёный рак. Я краснею вместе с тобой. Астрально.

— Тихо, — прошипел я сквозь зубы, не переставая улыбаться.

Я прошел быстрым шагом через холл. Аплодисменты за спиной стихали, рассыпались отдельными хлопками и наконец замерли.

Моя «золотая пятёрка» ждала у входа в зал диагностики. Коровин стоял справа, сложив руки на груди. Слева Тарасов, привалившись плечом к дверному косяку. Зиновьева, прямая и невозмутимая стояла в центре. За её спиной маячили Семён и Ордынская.

Моя команда. Люди, ради которых стоило выбираться из темноты.

— Хватит митинговать, — скомандовал я на ходу, проходя мимо них и толкая дверь переговорной. — За мной.

Они потянулись следом.

Зал диагностики выглядел так, как я его оставил. Длинный овальный стол, стулья с колёсиками, маркерная доска, исписанная вдоль и поперёк формулами, стрелками и вопросительными знаками. В углу стоял проектор, на подоконнике стояла кофемашина, подаренная Штальбергом на открытие Центра.

Дом.

Я бросил куртку на ближайший стул. Энергично потер ладони, ощущая знакомое покалывание в кончиках пальцев, означавшее, что мозг проснулся и требует задачу.

— Так, — сказал я, оборачиваясь к команде. Голос мой звучал собранно, с рабочим напором, — Что у нас тут? Не стойте столбами. Вводите в курс дела. Сложные случаи? Неясные диагнозы? Пациенты, застрявшие между версиями? Давайте, выкладывайте.

Пятеро взрослых, профессиональных людей стояли вокруг стола и молчали. Коровин разглядывал потолок. Тарасов изучал свои ботинки. Зиновьева смотрела прямо перед собой с непроницаемым лицом. Ордынская прижимала к груди папку и тихо краснела. Семён переминался с ноги на ногу, косился на дверь и явно мечтал провалиться сквозь землю.

Неловкая, вязкая пауза повисла в воздухе.

Я переводил взгляд с одного лица на другое. Считывал: тревога, облегчение, радость и страх. Страх, природу которого мне объяснять было не нужно.

Я и так знал. Ника.

Боевой фельдшер и мой личный террорист, она провела с этими людьми воспитательную беседу. Они её боялись.

Первым набрался смелости Семён.

Он сделал полшага вперёд, откашлялся, ещё раз, покосился на дверь, чтобы убедиться, что за ней не стоит Ника с лопаткой, и заговорил.

— Шеф… Илья. Мы, правда, безумно рады вашему возвращению. Просто… — он сглотнул. — Вероника Сергеевна… Она нам строго-настрого…

Он не договорил. Посмотрел на Коровина, тот пожал плечами, Посмотрел на Тарасова, тот отвёл глаза. Посмотрел на Зиновьевь, та чуть заметно качнула головой: мол, сам начал, сам и закончи.

Я поднял руку.

— С Вероникой Сергеевной, — произнёс я ровно, глядя каждому в глаза по очереди, — я разберусь сам. Лично. Это моя ответственность и моя проблема.

Пауза. Я обвёл команду взглядом.

— А вы — открывайте карты. Давайте, вводите меня в курс дела. Истории болезней, нерешённые кейсы, подвисшие диагнозы. Всё на стол.

Я выпрямился. Широко, уверенно улыбнулся.

— Я вернулся.