Глава 20

Мышкин не ответил сразу. Он медленно достал из внутреннего кармана плаща дорогой, инкрустированный серебром портсигар. Щелкнув замком, он извлек длинную тонкую сигарету с золотым ободком.

Щелчок пальцев — и на кончике сигареты вспыхнул крошечный, пляшущий огонек.

Он сделал глубокую затяжку, и дым на мгновение скрыл его лицо. Когда облако рассеялось, я увидел, что его взгляд изменился. Исчезла официальная строгость, появилась какая-то человеческая усталость.

— Что вы сами думаете, Илья? — его голос тоже стал другим. Не вкрадчивым, а ровным, почти товарищеским. — Как, по-вашему, им удалось заставить благодарную мать написать донос на спасителя своего ребенка?

Он больше не проверял меня. Он действительно спрашивал мое мнение.

— Я думаю, они нашли ее слабое место, — ответил я спокойно. — Деньги. Вернее, их отсутствие.

Мышкин коротко кивнул.

— Вы видите суть. Это хорошо. С вами можно говорить прямо.

Он сделал еще одну затяжку.

— Схема была простой и гениальной в своей мерзости. Мозгом операции был Волков. Он, как старший лекарь смены, имел доступ ко всем историям болезни и, что важнее, к финансовому состоянию пациентов. Он знал, что Ветровы не потянут дорогое лечение.

Я кивнул. «Вита-реген» стоил сумасшедших денег.

— Вот же старая больничная крыса! — возмущенно пропищал Фырк. — Он сидит на золотой жиле из информации! Знает все слабости, все болезни, все тайны! Таким место не в больнице, а в клетке!

— Волков нашел уязвимую цель, — продолжил Мышкин. — А потом отправил к ним своего цепного пса — Сычева, которого они знали лично. Тот пришел к Ветровым в самый нужный момент. И сделал предложение, от которого отчаявшиеся люди не могут отказаться. Они пишут на вас донос, и больница в качестве компенсации оплачивает лечение, либо он помогает им достать ворованные лекарства со склада скорой. В обоих случаях они избавлялись от вас и зарабатывали на горе этой семьи.

Теперь все встало на свои места. Каждая деталь, каждая странность. Это не было случайностью. Это была тщательно спланированная операция.

Я молчал. Внутри не было ни злости, ни удивления. Только холодное, ясное понимание.

— Это был почти идеальный план, — Мышкин позволил себе слабую усмешку. — У Волкова было два варианта. План «А», основной. И план «Б», на случай, если первый не сработает.

— И в чем они заключались? — спросил я.

— План «А» был простым и наглым, — сказал Мышкин. — Марина Ветрова пишет донос на адепта Разумовского. Обвиняет его в применении какой-то сомнительной мази. Поднимается скандал. Больница, как любая бюрократическая структура, панически боится скандалов. И что она делает, чтобы замять дело? Правильно. Идет на уступки. Испуганное руководство, чтобы вы отозвали жалобу, выделяет вам специальную квоту на полное и бесплатное лечение. Все в выигрыше. Вы получаете здорового сына, а мы… мы избавляемся от одного очень назойливого и неудобного адепта.

Схема была до отвращения логичной. Циничной, но безупречной.

— А план «Б»? — спросил я, хотя уже догадывался.

— А план «Б» — это их страховка и дополнительный заработок, — кивнул Мышкин. — Если бы номер с квотой не прошел, Сычев сказал бы им: «Не беда. Я человек со связями. Если не квоту, то компенсацию точно удастся с больницы выбить. А я достану вам эти лекарства с огромной скидкой. Почти даром».

— Ворованные?

— Разумеется, — подтвердил Мышкин. — У нас есть информация, что Волков и Сычев уже давно наладили канал сбыта лекарств, которые списываются со склада скорой помощи. Они хотели не просто убрать вас. Они хотели еще и заработать на горе этой семьи.

— Их главная цель была — вы, — подытожил Мышкин. — Вы им сильно мешали. Своей правильностью, своим упрямством. Но они не учли одного. Вас.

— Так почему вы просто не запросите все их отчеты и не проверите? — спросил я. — Раз все так очевидно.

Мышкин усмехнулся, и в этой усмешке была горечь.

— Илья, вы отличный лекарь, но, к счастью, плохой инквизитор. Волков — Старший врач смены, почти Мастер-Целитель. У него везде свои люди. Как только я отправлю официальный запрос на аудит его бригады, ему об этом доложит его приятель из архива через пять минут. Все «хвосты» будут немедленно подчищены, все журналы — переписаны. Мы не найдем ничего. Официально я не могу под него копать, пока у меня нет железного, неопровержимого доказательства. Такого, которое позволит мне получить санкцию на внезапный обыск и задержание всей его шайки.

— И где нам взять такое доказательство? — спросил я, уже догадываясь, к чему он клонит.

Мышкин посмотрел на меня прямо.

— Вот именно — нам. Я не могу действовать официально. А вы, как его коллега, можете. Вы можете «случайно» увидеть то, что не должен видеть посторонний. Можете «случайно» услышать то, что не предназначено для чужих ушей. Вы — мой единственный шанс подобраться к ним втихую.

Я несколько секунд переваривал услышанное. Следователь Гильдии предлагает мне стать его неофициальным агентом. Шпионить за своим бывшим начальством.

— И что конкретно я должен делать? — спросил я. — Устроить ему провокацию с помеченными купюрами?

Мышкин усмехнулся.

— Это слишком грубо, Илья. И предсказуемо. Нет. Ваша задача — подобраться к нему. Найти предлог. И у вас, как я погляжу, их как минимум два.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Во-первых, — начал загибать он пальцы, — вы вместе работали на скорой. Можете подойти, извиниться за прошлые разногласия, сказать, что были неправы, вспылили. Попросить совета у «старшего, мудрого товарища». Люди вроде Волкова падки на лесть. Это один путь — сыграть на его тщеславии.

— А во-вторых?

— А во-вторых, — глаза Мышкина хитро блеснули, — у вас сейчас на руках пациент Шевченко. Сложный случай, которому, я уверен, понадобятся очень специфические и дорогие препараты. А вся больница уже гудит, как вы «решили вопрос» с пациенткой без страховки. Вы можете прийти к Волкову и с этой стороны. Предложить ему сделку. Сказать, что вам нужен поставщик, а вы знаете, что он человек со связями. Это второй путь — сыграть на его алчности.

Он откинулся на спинку скамейки.

— Вам там, в больнице, виднее, какой из этих способов сработает лучше. Или, может, вы придумаете третий. Ваша задача — войти в доверие и собрать доказательства. Что угодно — поддельные журналы, неучтенные ампулы, разговор, который вы «случайно» услышите. Что-то, что позволит мне получить санкцию на полноценное расследование.

— Это опасная игра, — констатировал я. — Я ставлю на кон свою карьеру. И, возможно, не только ее. Что я получу взамен?

— Все, что потребуется для обеспечения вашей безопасности, — без колебаний ответил Мышкин. — Любые артефакты, доступ к архивам, охрану, если понадобится. А после того, как мы с ними закончим… — он сделал паузу, — … вы получите мою личную лояльность. А это, поверьте, иногда бывает ценнее, чем любой ранг в Гильдии.

План был рискованным. Но награда… награда была более чем заманчивой.

— Я подумаю, — сказал я.

Мышкин, кажется, не удивился.

— У вас сутки. Завтра в это же время я буду ждать вашего ответа. Мой телефон у вас есть.

Он встал, кивнул и, не прощаясь, растворился в темноте парка.

Я остался один на холодной скамейке. Ну, как один.

— Ого! — тут же воскликнул Фырк, материализовавшись прямо передо мной. — Агент под прикрытием! Шпионские игры! Двуногий, это же гораздо интереснее, чем просто ждать, пока они ошибутся! Это настоящий вызов!

— Не мельтеши, Фырк, — я встал и медленно пошел по дорожке к выходу. — Ты хоть понимаешь, во что он меня втягивает?

— Конечно, понимаю! — не унимался он, летая вокруг меня кругами. — В очень опасную игру! Тебя могут просто… убрать! Эти двое уже один раз пытались от тебя избавиться. Где гарантия, что они не попробуют снова, только на этот раз более радикальными методами? Но зато как интересно!

— А где гарантия, что они не попробуют снова, если я ничего не сделаю? — возразил я. — Они уже один раз пытались от меня избавиться. Думаешь, они на этом остановятся? Я для них как кость в горле — неудобный свидетель и слишком удачливый конкурент. Это делает меня для них постоянной угрозой.

— Но план этого Мышкина… он же ужасен! — Фырк сел мне на плечо. — Прийти к ним и просить о помощи с лекарствами? Да они же сразу все поймут!

— Не обязательно поймут, — признался я. — Но план действительно рискованный. Слишком прямолинейный.

— Вот! — обрадовался Фырк. — Даже ты это понимаешь! Так откажись! Скажи этому мышиному следователю, чтобы он сам ловил своих преступников!

— Я не сказал, что откажусь, — я усмехнулся. — Я сказал, что план прямолинейный. А это значит, что его можно и нужно улучшить. Сыграть гораздо тоньше.

Я остановился. В голове уже начала выстраиваться другая, более изящная и гораздо более эффективная схема. Схема, в которой я был не просто приманкой, а кукловодом.

Нужна была… наживка получше.

И тут в голове, как вспышка неоновой вывески, всплыло одно имя.

— Кристина, — мысленно произнес я.

— О, да! Кристина! — тут же язвительно протянул Фырк. — Твоя верная фанатка с диванчиком в сестринской! Конечно! Кто же еще сможет помочь бедному адепту в его тайной миссии! Она тебя так любит, что продаст за тебя не только родного дядю, но и всю больницу вместе с главным лекарем! Гениально, двуногий, просто гениально!

Его сарказм был таким густым, что его можно было намазывать на хлеб.

— Я еще ничего не решил, — пробормотал я, скорее для себя, чем для него.

Мысли путались.

И от этой мысли мне стало не по себе. Нет. Впутывать ее в это дело было нельзя. Это было бы слишком подло.

Но тут же пришла другая, холодная и трезвая мысль. А что, если она уже впутана?

Волков — ее родной дядя. Она часто бывает у него дома, помогает по хозяйству. Она умна и наблюдательна. Могла ли она не знать о его «маленьком бизнесе»? Могла ли не замечать странные встречи, левые ампулы, которые он мог хранить дома? Очень вряд ли. Скорее всего, она знала. Или, по крайней мере, догадывалась, но предпочитала закрывать на это глаза из-за родственных чувств и благодарности.

А это значило только одно. Когда Мышкин начнет свое расследование и возьмет Волкова, каток правосудия проедется и по ней. Ее, как минимум, затаскают по допросам как свидетельницу, а как максимум — могут обвинить в соучастии. И ее карьера, которой она так дорожила, будет уничтожена.

Я понял, что должен ее предупредить. Спасти. Вытащить из-под удара, даже если она сама этого не осознает. А единственный способ ее спасти — это заставить ее саму помочь следствию. Стать не соучастницей, а ключевым свидетелем.

Домой я вернулся далеко за полночь. В квартире было тихо. Вероника уже спала, свернувшись калачиком под одеялом. Я осторожно, чтобы не разбудить ее, разделся и лег рядом.

Она что-то пробормотала во сне и прижалась ко мне. Ее ровное, спокойное дыхание было единственным звуком в комнате.

Я обнял ее и закрыл глаза, но сон не шел. В голове крутились два плана. Один, предложенный Мышкиным, — дерзкий и рискованный. Другой, мой собственный, — изящный, но не совсем честный. И у меня были сутки, чтобы выбрать. Или придумать третий.

* * *

Машина следователя Мышкина стояла у служебного входа в больницу. Было около половины восьмого утра. Первые лучи солнца едва пробивались сквозь серую муромскую дымку.

В салоне автомобиля было тепло, пахло ее дорогими духами и его дешевым табаком. На заднем сиденье валялась пухлая папка с надписью «Совершенно Секретно».

Анна Витальевна Кобрук, Главный лекарь Центральной Муромской Больницы, поправляла безупречную, но слегка помятую юбку. Она щелкнула маленьким зеркальцем и принялась подкрашивать губы.

— И чего я каждый раз ведусь на твое «подвезу до работы»? — сказала она, не отрываясь от своего отражения. — Вся репутация насмарку.

Корнелий Фомич Мышкин с теплой улыбкой застегивал рубашку.

— А что может быть лучше, чем начать рабочий день с объятий любимой женщины?

Кобрук смерила его усталым, но нежным взглядом через зеркальце.

— Любимой? Корнелий, ты же вчера ужинал с той молоденькой следовательницей из вашего отдела. Блондинкой.

— Работа, дорогая, — Мышкин вздохнул. — Исключительно работа. Допрашивал по делу о поддельных лицензиях. Иногда мне кажется, что вся эта грязь никогда не закончится.

Он приоткрыл окно, и в салон ворвался прохладный утренний воздух.

Кобрук захлопнула зеркальце и повернулась к нему. Ее лицо снова стало серьезным.

— Кстати о работе. Твой план с Разумовским. Ты действительно хочешь в это ввязываться?

Мышкин кивнул, его лицо тоже стало серьезным.

— Аня, я должен. Я уже давно слежу за этой парочкой, Волковым и Сычевым. От них несет такой коррупционной гнилью, что у меня зубы сводит. Но они хитрые, как лисы, официально к ним не подкопаться. А этот парень, Разумовский… он наш единственный шанс вскрыть этот нарыв.

— Он идеалист, Корнелий, — тихо сказала Кобрук. — Такой же, как ты. Вы оба пытаетесь пробить лбом стену этой системы.

— Может быть, — согласился Мышкин. — Но именно такие идеалисты иногда и меняют мир. Он ненавидит несправедливость. Он готов рисковать карьерой ради пациентов. Он — настоящее воплощение клятвы целителя. И я не могу позволить, чтобы такие, как Волков, его уничтожили.

— Ты хочешь его защитить? — она с удивлением посмотрела на него.

— Я хочу, чтобы он помог мне защитить всю нашу больницу от этой заразы, — ответил он твердо. — Этот парень — наш катализатор. Я дал ему наводку, предложил самые очевидные и грубые варианты действий. Но я почти уверен, — в его глазах блеснул огонек уважения, — что он их отвергнет.

Кобрук с любопытством посмотрела на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что он слишком умен для прямолинейных ходов. Он придумает что-то свое. Более изящное. И моя задача — быть готовым и поддержать его в нужный момент, обеспечить ему прикрытие. Я не буду дергать за ниточки. Я просто расставлю фигуры на доске и посмотрю, какой ход сделает этот игрок.

— Ты рискуешь, Корнелий, — покачала головой она. — И им, и собой.

— Я всегда рискую, Аня. Такова моя работа, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Зато я могу спокойно спать по ночам. В отличие от некоторых.

Она молча смотрела на него несколько секунд. Сейчас перед ней сидел не просто любовник и не холодный инквизитор. Перед ней был тот самый человек, которого она когда-то полюбила — упрямый идеалист, готовый в одиночку бороться с ветряными мельницами.

— Если с ним что-то случится из-за твоих игр… — начала она, и в голосе ее прозвучала неподдельная тревога.

— Я этого не допущу, — мягко, но твердо прервал ее Мышкин. — Я прикрою его. Я верю в этого парня. Возможно, он — именно тот, кто нам всем сейчас нужен.

Она больше ничего не сказала. Резко дернула ручку двери и вышла из машины.

— До встречи вечером? — с надеждой бросил он ей вслед.

— Позвони, — не оборачиваясь, ответила она и быстрыми шагами направилась к служебному входу.

Мышкин проводил ее взглядом. Он знал, что она волнуется. Но он также знал, что поступить иначе он не может. Он достал сигарету и посмотрел на пухлую папку на заднем сиденье.

Адепт Разумовский. Интересный случай. Возможно, его главная надежда в этой затянувшейся войне.

* * *

Утро встретило меня гудевшей головой и ощущением недосыпа. Но времени на раскачку не было. Впереди маячил пациент Шевченко, и его загадка была куда важнее моих ночных дилемм.

Проходя мимо сестринского поста, я увидел Кристину. Она сидела, подперев голову рукой, и явно клевала носом после ночного дежурства. Ее обычно идеальная прическа была слегка растрепана, а под глазами залегли тени.

— Вот она! Твой Джеймс Бонд в юбке! — тут же оживился Фырк у меня на плече. — Давай, двуногий, подходи! Сейчас самое время вербовать ее в шпионы! Пока сонная, она на все согласится!

Я только мысленно хмыкнул.

— Она сонная, Фырк, вот именно! Информация, данная уставшему человеку, усваивается на десять процентов, а забывается на все сто. Время — это все.

Я прошел мимо, лишь коротко кивнув ей. Она устало улыбнулась в ответ.

В ординаторской с утра царила напряженная тишина. Шаповалов уже был на месте. Он сидел за своим столом и с хмурым видом листал отчет за ночь, явно пребывая не в лучшем расположении духа.

Суслик-Фролов и Белочка-Борисова тихо сидели в углу, делая вид, что работают. Мой новый союзник, Семен, с усердием первокурсника изучал какую-то толстую книгу, но я видел, как он время от времени бросает на меня быстрые взгляды.

Я поздоровался со всеми ровным тоном и сел за свой компьютер. Не было времени на любезности. Мне нужны были результаты. Результаты анализов Шевченко.

Пальцы забегали по клавиатуре, я вошел в лабораторную систему. Сердце почему-то стучало чуть быстрее обычного.

— Ну что там, что там? — нетерпеливо прыгал Фырк у меня в голове. — Нашли у него в крови какую-нибудь экзотическую гадость? Антитела к печени дракона? Или следы проклятия старой ведьмы?

— Некоторым везет, — раздался за спиной нарочито громкий, язвительный шепот Борисовой, адресованный Фролову, но рассчитанный на уши Шаповалова. — Получают самых интересных пациентов. Всю больницу на уши ставят. А другие должны рутиной заниматься.

Шаповалов не отреагировал, продолжая сверлить взглядом свои бумаги.

Я не обернулся. Продолжал смотреть в монитор.

— А ведь некоторые случаи решаются на раз-два, — не унималась она, повышая голос. — Если, конечно, у лекаря есть опыт, а не только голые амбиции. Некоторым просто не хватает квалификации, чтобы увидеть очевидное.

Вот теперь Шаповалов оторвался от своих бумаг. Он медленно поднял голову и посмотрел на Борисову долгим, тяжелым взглядом.

— Ты на что-то намекаешь, Борисова?

Она тут же сделала невинное лицо.

— Я? Что вы, Игорь Степанович! Я просто рассуждаю вслух. О сложных диагностических случаях.

— Рассуждаешь, значит, — Шаповалов откинулся на спинку кресла. Его голос был обманчиво спокоен. — Ну так хватит рассуждать. Действуй. Тебе не дают проявить свой талант? Так иди и прояви. Разумовский, — он повернулся ко мне, — дай госпоже лекарю историю болезни пациента Шевченко. Пусть покажет нам всем, как решаются сложные случаи на раз-два.

Я молча развернулся, взял со стола толстую папку с историей болезни Шевченко и протянул ей.

Шаповалов добавил, глядя на меня:

— Только без твоих догадок и того, что ты уже сделал. Пусть начнет с чистого листа.

Я усмехнулся, открыл папку и вытащил оттуда внушительный ворох бумаг — мои заметки, распечатки статей, наброски схем.

Борисова, глядя на эту кипу, тихо зашипела от злости. Она выхватила у меня изрядно похудевшую папку и демонстративно отошла в угол.

Суслик-Фролов тут же пристроился рядом, заглядывая ей через плечо и что-то шепча. Семен только поднял на меня глаза, в которых читалось сочувствие, и снова уткнулся в свои дела.

Я же вернулся к монитору. Результаты пришли.

Я пробежал глазами по строчкам. Антинуклеарные антитела — отрицательно. Миозит-специфичные антитела — отрицательно. Ревматоидный фактор — отрицательно. Все, абсолютно все тесты, которые могли бы указать на системное аутоиммунное заболевание, были чистыми, как слеза младенца.

Тупик. Полный и безоговорочный. Моя самая красивая и логичная теория развалилась.

— Ну вот, приехали, — вздохнул Фырк. — Никакой войны в организме нет. Твои «солдатики»-лейкоциты даже не думают бунтовать. Что теперь, двуногий?

— Теперь нужно думать, — пробормотал я. — Если это не атака изнутри, значит… это что-то другое. Может, какой-то токсин. Или редкий метаболический дефект. Нужно попробовать назначить ему пробное лечение. Посмотреть, будет ли ответ организма.

В этот момент Борисова, с видом победительницы, встала и подошла к столу Шаповалова. Она как бы невзначай положила перед ним историю болезни.

— Игорь Степанович, я думаю, что у пациента Шевченко амилоидоз. Это редкое заболевание, при котором в тканях откладывается патологический белок, что и объясняет мышечную слабость и…

Шаповалов даже не посмотрел на нее. Он поднял глаза на меня.

Я едва заметно качнул головой. Нет. Неверно.

— Видишь? — коротко бросил Шаповалов Борисовой. — Неверно.

И снова отвернулся к своим бумагам.

Это стало последней каплей.

— Это несправедливо! — взвизгнула Борисова. — Вы даже не посмотрели! Вы просто доверяете какому-то адепту! Посмотрите сами историю и скажите, что там! Почему вы ему верите, а не мне, Подмастерью⁈

Шаповалов медленно поднял голову. В его глазах появился тот самый опасный, холодный огонек.

— Хорошо, — сказал он очень тихо. — Ты хочешь диагностики? Ты ее получишь. Адепт, — он повернулся ко мне, — поставь диагноз госпоже лекарю Борисовой. Целому Подмастерью!