Глава 19

— Ну-ка, Величко, с этого места поподробнее, — голос Шаповалова был обманчиво ленивым, но я-то знал этот тон. Так говорит хищник, который заметил в траве какое-то необычное движение. — И если ты сейчас предложишь написать прошение Императору, я тебя лично отправлю мыть полы в морге. До конца ординатуры.

— Н-нет, что вы, Игорь Степанович! — Пончик испуганно замотал головой. Он сглотнул, собираясь с мыслями, и его взгляд стал более сфокусированным. — В Уставе Гильдии Целителей есть пункт сорок семь-бэ. Он касается исключительных случаев.

Я мысленно присвистнул. Пункт сорок семь-бэ? Что-то я такого не припомню. Хотя, это и не удивительно. Я, конечно, изучал Устав, но в основном те его части, что касались протоколов лечения и прав пациентов. В юридические дебри и бюрократические лазейки я особо не лез, предпочитая тратить время на изучение медицинской литературы.

— Ого! А хомяк-то, оказывается, юрист! — тут же раздался в голове восторженный писк Фырка. — Смотри, двуногий, он сейчас такой финт ушами провернет, что тебе завтра же мантию Мастера-Целителя выдадут! Вместе с личным парковочным местом для твоей невидимой машины!

Величко, не слыша комментариев моего фамильяра, продолжал, набирая уверенность:

— Там сказано, что если адепт, цитирую, «в критической ситуации спас жизнь или решил медицинский случай, имеющий особую государственную важность», то по ходатайству руководства он может быть допущен к экзаменам досрочно.

— Государственной важности? — хмыкнул Шаповалов. — Величко, мы в Муроме. Тут из государственной важности только ежегодный визит губернатора и качество кваса на городской ярмарке.

— Пациент Шевченко может стать таким случаем! — решительно заявил Пончик. — Он… он ведь не просто пенсионер. Я навел справки. У него какие-то там связи в столице, он консультировал кого-то из министерства. Над его случаем два месяца бьются лучшие умы больницы! Если Илья его вылечит, это можно будет подать именно как «случай особой важности»!

Шаповалов задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Что-то такое я слышал… байки для первокурсников. Но на практике никогда не сталкивался. Ты представляешь, какой пакет документов нужно собрать, чтобы протащить такое через комиссию Гильдии? Да они нас там с этими бумагами и похоронят. Это же бюрократия в чистом виде. Шансов почти ноль.

И тут Пончик достал свой главный козырь.

— Шансы есть, Игорь Степанович, — он посмотрел прямо в глаза заведующему. — У меня дядя во Владимирской Гильдии работает. Заместитель начальника учебного департамента. Он сказал, что если у нас будет все готово, он сможет помочь… протащить дело через комиссию. Но есть одно обязательное условие.

— Какое еще условие? — рыкнул Шаповалов.

— Нужна официальная поддержка трех Мастеров-Целителей. Три письменных ходатайства, заверенных личной печатью. Без них дядя даже разговаривать не станет.

В ординаторской снова повисла тишина. Но теперь она была другой. Густой, наполненной запахом невероятной авантюры.

— Хомяк-то не так прост! — восхищенно пискнул Фырк у меня в голове. — Связи решают все, двуногий! Даже в этом вашем пропахшем нафталином королевстве!

Шаповалов медленно, очень медленно, перевел взгляд с Величко на меня. В его глазах больше не было усмешки. Там был расчет. Холодный, хищный расчет хирурга, который увидел не проблему, а невероятную возможность.

Он резко хлопнул в ладоши. Громкий звук заставил нас обоих вздрогнуть.

— Вот это поворот! — он вскочил со своего места. — Величко, если это сработает, я… я тебе лично ящик лучшего коньяка выставлю!

Он прошелся по кабинету, явно взбудораженный.

— Если это сработает, — он хлопнул в ладоши, — мы утрем нос всем этим гильдейским бюрократам! Я поддержу! Мало того — я из Киселева душу выну, но он подпишет. Он мне должен после той истории с аппендэктомией. И Гогиберидзе тоже никуда не денется — после спасения его пациентки он от тебя, Разумовский, в щенячьем восторге. У тебя будет поддержка трех Мастеров!

Он остановился и посмотрел на меня своим тяжелым взглядом.

— Но сначала вылечи Шевченко, Разумовский! Без этого вся затея — пшик. Ясно? Поставь его на ноги. Вот тогда мы начнем эту игру.

— Предельно, — кивнул я.

Он одобрительно кивнул мне в ответ, развернулся и решительно вышел из ординаторской, громко хлопнув дверью.

Мы с Величко остались одни. Воздух в кабинете, казалось, все еще вибрировал от энергии Шаповалова.

— Так-так-так… — раздался в голове ехидный голосок Фырка. — А теперь самое интересное. Буря утихла, время платить по счетам. Проверь хомяка на вшивость, двуногий. Спроси, чего он за это хочет. Бесплатный сыр бывает только в мышеловках, особенно когда его раздают такие вот пухлые грызуны.

Я повернулся к Семену. Он стоял, смущенно переминаясь с ноги на ногу, и вид у него был такой, будто он только что в одиночку остановил летящий на больницу метеорит и теперь не знает, что делать дальше.

— Семен, — я спокойно посмотрел на него. — Спасибо. Это было… сильно. Но… Зачем тебе это?

Он густо покраснел и уставился на свои ботинки.

— Я… — он замялся. — Илья, я хочу у тебя учиться.

Я удивленно приподнял бровь.

— Ты не понимаешь, — он поднял на меня честные, немного отчаявшиеся глаза. — Ты за пару дней сумел увидеть то, что мы месяцами не замечаем. Ты ставишь диагнозы, как будто читаешь открытую книгу. А я… я уже почти год в ординатуре, а до сих пор путаю аппендицит с гастритом. Я хочу быть хорошим лекарем. Настоящим. А для этого мне нужно учиться у лучших.

Он снова опустил взгляд.

— И еще… — его голос стал совсем тихим. — Мне нужен союзник. Борисова меня просто затравила. Она постоянно сваливает на меня свои косяки, подставляет перед Шаповаловым. И Фролов тоже хорош. Постоянно унижает, обзывает… Я устал быть мальчиком для битья. Если у меня будет такой союзник, как ты… они побоятся ко мне лезть.

Он посмотрел на меня с надеждой.

— Условие простое. Ты мне помогаешь. Иногда. С особо сложными случаями. Объясняешь, как ты думаешь, на что обращаешь внимание. А я… я буду твоими глазами и ушами в отделении. И помогу с чем угодно. С бумагами, с дежурствами, с Гильдией…

Я несколько секунд молчал, обдумывая его предложение.

— Ну, двуногий, я удивлен, — прокомментировал Фырк. — Хомяк-то оказался не просто с секретом, а с характером. И вроде не врет, я чувствую. План у него, конечно, хитрый, но польза-то обоюдная. Ты получаешь ранг, а он — личного консультанта и телохранителя от злых белочек и сусликов. Неплохая сделка, одобряю!

Я усмехнулся мыслям Фырка, потому что они сильно сходились с моими собственными, и протянул Семену руку.

— Договорились, Семен. Считай, что у тебя есть союзник. Но с одним очень важным условием.

— Каким? — он с готовностью посмотрел на меня, его глаза блестели от предвкушения.

Я на мгновение убрал из голоса и взгляда всю иронию. Момент требовал предельной серьезности.

— Я буду тебя прикрывать. Буду учить. Но в ответ я требую абсолютной верности. Ты выбрал сторону, Семен. Теперь ты со мной до конца. Никаких колебаний, никакой игры на два фронта. Если я хоть на секунду почувствую, что ты юлишь или сомневаешься, наш договор будет расторгнут. Я понятно объясняю?

На его лице отразилась целая гамма чувств: от испуга до решимости. Он понял, что это не просто дружеская помощь. Это пакт. И цена за его нарушение будет высокой. Он сглотнул, но посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде больше не было ни капли робости.

— Понятно, Илья. Можешь на меня рассчитывать.

На его лице впервые за все время появилась не просто улыбка, а твердое, уверенное выражение. Он крепко пожал мою протянутую руку. Этот жест был уже не просто приветствием. Это была клятва.

Кажется, в команде «хомяков» произошел раскол. И я только что приобрел своего первого, но, похоже, очень верного союзника.

Когда Величко, все еще немного ошарашенный, но с решительным выражением на лице, вышел из ординаторской, я позволил себе на секунду откинуться на спинку стула.

А почему бы и нет?

План был дерзким, рискованным и почти нереальным. Но именно такие планы мне всегда и нравились. К экзамену на ранг Подмастерья я, по сути, был готов уже давно. Еще в прошлой жизни я бы сдал его с закрытыми глазами, да еще и успел бы выпить чашку кофе в процессе.

Здесь же пришлось вызубрить местные особенности магии, протоколы и дурацкие правила Гильдии. Но это было сделано. Я был готов.

Проблема была в системе. Без официального ранга Подмастерья все мои спасенные пациенты, все блестящие диагнозы шли, по сути, в молоко.

Они создавали мне репутацию, да. Но в официальный зачет для дальнейшего продвижения не засчитывались. Я был как талантливый стажер, которому не платят, но хвалят на корпоративах.

А вот после получения ранга Подмастерья правила игры менялись.

Там уже не так важен был шестимесячный стаж или количество принятых бабушек с насморком. Там все решали сложные, успешные случаи и личная поддержка руководства.

Поддержка таких, как Кобрук.

Если я вылечу Шевченко и получу ранг, я перепрыгну через самую нудную и унизительную ступень карьерной лестницы. И это стоило того, чтобы рискнуть.

— Ну что, двуногий, пакуешь чемоданы? — раздался в голове ехидный голос Фырка. — Скоро будешь уже не адептом, а целым Подмастерьем! Будешь ходить с важным видом и говорить всем: «Я тут главный после Шаповалова!». А этому твоему новому союзнику придется носить за тобой чемоданчик с инструментами!

Я только усмехнулся. До этого было еще далеко.

Дверь снова открылась, и в ординаторскую заглянул Семен. Вид у него был еще более растерянный, чем пять минут назад. В руках он держал стопку историй болезни.

— Илья, тут такое дело… — он виновато посмотрел на меня. — Шаповалов, с утра успел накидать мне пациентов. Тех, что с вечера и ночью поступили. Сказал, раз я такой умный, то должен и работать за двоих. Я… я уже запутался. Поможешь авансом?

Я кивнул. Наш договор вступал в силу немедленно.

— Показывай, что там у тебя. Пойдем, пройдемся по палатам.

Мы вышли в коридор. Семен шел рядом, пытаясь одновременно листать бумаги, не отставать от моего шага и делать умное лицо. Получалось у него, прямо скажем, не очень. Он так усердно старался произвести на меня впечатление, что совершенно не смотрел под ноги.

И, конечно же, это случилось.

Прямо перед нами из-за угла выкатили пустую каталку. Семен, уткнувшись носом в историю болезни, ее попросту не заметил.

Раздался оглушительный грохот!

Величко с глухим стуком врезался в металлическую конструкцию. Каталка со звоном отлетела в сторону, а сам Семен, взмахнув руками, как подбитая утка, растянулся на полу. Истории болезни красивым веером разлетелись по всему коридору.

— Страйк! — восторженно завопил у меня в голове Фырк. — Смотри, двуногий, твой новый оруженосец решил начать карьеру с тарана! Все кегли-санитарки разбежались! Великолепный дебют! Предлагаю сделать это его фирменным приемом!

Я сдержал смешок, подошел и помог Семену подняться. Он был красный, как вареный рак, и что-то бормотал про неудобные ботинки.

— Спокойнее, Семен, — я похлопал его по плечу. — В нашей работе главное — не скорость, а внимательность. И к пациентам, и к каталкам.

Мы собрали разлетевшиеся бумаги и направились в первую палату.

Начался наш совместный обход. И это было похоже на урок в медицинском институте, где я был одновременно и профессором, и наглядным пособием.

Первая пациентка — пожилая женщина после удаления желчного пузыря. Жаловалась на тянущие боли.

— Ну, тут все ясно, — уверенно заявил Семен, пролистав назначения. — Послеоперационные боли, стандартная картина. Увеличим дозу обезболивающего.

— Не спеши, — остановил я его. — Посмотри на ее кожу. Видишь легкое пожелтение вокруг глаз? А на язык взгляни. И спроси, не было ли у нее тошноты после утреннего бульона.

Семен послушно выполнил все инструкции. Пациентка подтвердила, что ее мутило.

— Это не просто боли, — объяснил я. — Это реакция на один из компонентов обезболивающего. Он дает нагрузку на печень, а она у нее и так ослаблена после операции. Меняем препарат на более щадящий. И боли пройдут, и печень спасибо скажет.

Семен смотрел на меня, как на фокусника. Он быстро достал блокнот и начал что-то строчить.

Следующий пациент — молодой парень с гнойной раной на ноге.

— Здесь все хорошо, — бодро доложил Величко, заглянув под повязку. — Рана чистая, промываем, меняем повязку.

— Понюхай, — коротко сказал я.

— Что? — не понял он.

— Воздух понюхай рядом с раной, — терпеливо повторил я.

Он недоверчиво принюхался.

— Ну… пахнет лекарствами.

— А еще чем? Есть легкий, едва уловимый сладковатый запах. Как будто что-то гниет.

Я взял инструмент и осторожно раздвинул края раны. Там, в глубине, виднелась сероватая ткань.

— Ну что, Виктор Степанович, — я ободряюще улыбнулся пациенту, — ничего критичного я не вижу. Просто небольшое воспаление. Сейчас мы вам сделаем новую повязку со специальной мазью, и все будет хорошо.

Мужчина с облегчением выдохнул.

Мы вышли из палаты, и я плотно прикрыл за собой дверь. Только убедившись, что нас никто не слышит, я повернулся к Пончику. Выражение моего лица, видимо, резко изменилось, потому что он невольно отступил на шаг назад.

— Запомни, Семен, первое правило лекаря, — мой голос был тихим, но жестким. — Никогда не пугай пациента. Даже если у него гангрена и нога отваливается на глазах. Его спокойствие — это половина успеха лечения.

— А… а что там? — пролепетал он, испуганно глядя на дверь.

— А там у нас анаэробная инфекция, — констатировал я. — Самая начальная стадия. Снаружи все выглядит прилично, а внутри уже начинается некроз. Если бы мы просто поменяли повязку, как ты предлагал, через два дня он бы лишился ноги. Срочно назначаем курс мощных антибиотиков и специальную обработку раны. Иди, выписывай.

Семен побледнел. Он смотрел то на дверь палаты, то на меня, и в его глазах был священный ужас вперемешку с восхищением. Он снова схватился за свой блокнот, чтобы записать назначения.

— Но… как ты это видишь? — прошептал он, когда мы вышли в коридор. — Я смотрел на ту же рану! Я ничего не заметил!

— Ты смотрел, а я — видел, — ответил я. — Ты искал то, что должно быть по учебнику. А я ищу то, чего там быть не должно. В этом вся разница.

Мы подошли к сестринскому посту, чтобы оставить листы назначений. За столом сидела Кристина. Увидев меня, она тут же расцвела.

— Илья! Какими судьбами! — она кокетливо повела плечиком. — Я уж думала, ты совсем про хирургию, забыл, пока в «первичке» отбывал срок.

— Работа, Кристина, сама себя не сделает, — я протянул ей бумаги.

— Слушай, — она понизила голос до заговорщического шепота, — у меня сегодня ночное дежурство. Скучное, одни стеклянные пациенты. Может, составишь компанию? Поможешь мне… с бумагами разобраться. У нас в сестринской очень удобный диванчик.

Она стрельнула в меня глазами так, что если бы взгляды могли поджигать, моя форма бы уже дымилась.

В голове тут же всплыл образ Вероники. Ее улыбка, то, как она смотрела на меня сегодня ночью. Мы, конечно, не давали никаких клятв, но для меня все было решено.

Наши отношения стали официальными. И такие вот предложения от Кристины, какими бы заманчивыми они ни казались раньше, теперь вызывали только одно желание — вежливо, но твердо отказать.

Надо что-то с этим делать, пронеслось в голове. Четко расставить границы, пока это не зашло слишком далеко и не создало проблем для всех.

— Боюсь, сегодня не получится, Кристина, — я изобразил на лице крайнюю степень занятости. — Шаповалов повесил на меня очень сложный случай в неврологии. Пациент Шевченко. Так что ближайшие ночи я, скорее всего, проведу в обнимку с его историей болезни.

— Как жаль, — она картинно надула губки, но я видел, что она не сдается. — Ну, если вдруг освободишься, ты знаешь, где меня искать.

Я кивнул и, подхватив своего верного, но все еще потрясенного союзника, поспешил удалиться.

Остаток дня прошел в рутине, которая, однако, уже не казалась такой унылой. Я понимал, что каждый осмотренный пациент, каждая заполненная бумажка — это шаги к большой цели.

Семен ходил за мной хвостом, впитывая каждое слово, как губка. Его уважение было почти осязаемым, и это, честно говоря, немного смущало. Я не привык к роли гуру.

Когда рабочий день наконец-то закончился, я чувствовал приятную усталость. Голова гудела от информации, но на душе было легко. Впервые за долгое время у меня был четкий план.

Результаты анализов Шевченко должны были прийти из Владимира уже завтра. Это был мой дедлайн.

Домой я шел пешком, наслаждаясь вечерней прохладой.

Мысли снова вернулись к Кристине и ее недвусмысленному предложению. Ситуация становилась все более неловкой. Она была хорошей медсестрой и, как выяснилось, ценным информатором.

Портить с ней отношения не хотелось. Но и давать ложную надежду было бы подло по отношению к ней и, что самое главное, по отношению к Веронике. Нужно было найти способ аккуратно, но решительно расставить все точки над «и».

Вероника встретила меня ужином и своей самой теплой улыбкой. Запах жареной картошки и вид моей красивой женщины мгновенно стерли из головы все больничные проблемы. Мы сели за стол, и на какое-то время мир сузился до нашей маленькой, еще не до конца обжитой кухни.

— Как день? — спросила она, подкладывая мне на тарелку румяные кусочки. — Вид у тебя, как у полководца после победоносного сражения.

— Почти, — усмехнулся я. — Заключил один важный союз и наметил план наступления.

Я рассказал ей про Величко и про наш разговор с Шаповаловым, разумеется, опустив детали о дяде в Гильдии и прочие тонкости. Просто — появился шанс на досрочную аттестацию, если я справлюсь с очень сложным пациентом. Она слушала, и в ее глазах читалась неподдельная гордость.

Идиллию нарушил резкий, настойчивый звонок телефона. Не моего, ее.

Я увидел, как ее лицо мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, плечи напряглись. Она бросила на экран телефона быстрый, полный неприязни взгляд и, извинившись, вышла в коридор.

Я не подслушивал, но тонкие стены новой квартиры не оставляли шанса ничего не услышать. Я слышал ее голос — тихий, ледяной, лишенный всяких эмоций.

— Да.

— Нет, папа. У меня нет денег.

— Я не могу тебе помочь.

— Пожалуйста, не надо.

— Нет.

Разговор был коротким. Через минуту она вернулась на кухню. На ее лице была маска абсолютного спокойствия, но я видел, как дрожат ее пальцы, сжимающие телефон. Она села за стол и попыталась улыбнуться.

— Извини. По работе.

— Врет, — тут же констатировал Фырк у меня в голове. — Врет и не краснеет. Это не работа, двуногий. Это что-то личное и очень больное.

Я не стал ничего говорить. Просто встал, подошел к ней сзади и положил руки ей на плечи. Слегка сжал, давая понять, что я здесь. Что я рядом.

Она несколько секунд сидела неподвижно, как статуя. А потом ее плечи дрогнули. Один раз, потом второй. Она опустила голову, и я увидел, как по ее щеке скатилась одинокая слеза.

Я молча развернул ее стул, опустился перед ней на корточки и взял ее руки в свои.

— Как только он звонит, — тихо, почти беззвучно сказала она, глядя куда-то в сторону, — мне всегда его так жалко. Он так умоляет, плачет в трубку, что мне хочется все бросить и побежать к нему на помощь. Снова.

Она сделала паузу, судорожно вздохнув.

— Но я всегда потом жалею об этом. Каждый раз.

Ее голос был полон такой горечи, что она перекрывала и жалость, и любовь, и все остальные чувства.

— Почему? — мягко спросил я.

Она посмотрела в сторону, и ее голос стал глухим, отстраненным.

— Мой отец… не самый приятный человек, Илья.

Я в этот момент понял, что «не самый приятный человек» — это колоссальное преуменьшение. Это был щит, которым она прикрывала рану, настолько глубокую, что сама боялась на нее смотреть.

И я понял, что моя задача сейчас — не задавать больше вопросов.

Это была не просто недоговоренность. Это был симптом. Классический симптом человека, который годами строил вокруг своей боли защитную стену, кирпичик за кирпичиком.

И что сделает любой лекарь, столкнувшись с такой застарелой, воспаленной травмой?

Он не будет ломиться в эту стену, рискуя обрушить все на голову пациенту. Он сначала даст обезболивающее. Обеспечит покой. Создаст стерильные условия, в которых рана сможет хотя бы перестать кровоточить.

Моя поддержка сейчас — это и было то самое обезболивающее. Мое молчание — это стерильная повязка. А доверие, которое я должен был заслужить, — единственное лекарство, которое могло помочь в будущем.

Давить, требовать подробностей — значило бы только одно: проявить не заботу, а жестокое любопытство. И навсегда потерять ее доверие. А я собирался эту проблему решить.

По-настоящему.

А для этого мне нужна была она вся — ее боль, ее страх, ее воля. И получить это можно было только одним способом — став для нее местом, где наконец-то безопасно.

Я притянул ее к себе и крепко обнял.

Она уткнулась мне в плечо, и я почувствовал, как напряжение понемногу отпускает ее. Мы сидели так несколько минут в полной тишине. И я понимал, что в этот момент мы стали еще ближе. Не из-за страсти или романтики. А из-за доверия. Она позволила мне увидеть край своей самой большой уязвимости. И это было ценнее любых слов.

Когда мы снова вернулись к остывшему ужину, атмосфера была уже другой. Более тихой, но и более прочной.

И в этот момент зазвонил мой телефон.

На экране высветилось: «Мышкин К. Ф.».

— Опаньки! — тут же оживился Фырк. — А вот и мышиный король пожаловал! Интересно, что этому твоему следователю понадобилось в такой час? Не иначе как хочет тебя в свою тайную лигу справедливости завербовать!

Я показал экран Веронике. Она понимающе кивнула.

— Отвечай. Наверное, что-то важное.

Я нажал на кнопку приема.

— Разумовский, слушаю.

— Добрый вечер, господин лекарь, — голос Мышкина в трубке был, как всегда, ровным и бесцветным. — Извините за поздний звонок. Нам нужно встретиться.

— Что-то срочное?

— Это не телефонный разговор, — отрезал он. — Через час. В парке у старого фонтана. Приходите один.

И он повесил трубку, не дожидаясь ответа.

Я посмотрел на Веронику. Уютный домашний вечер окончательно закончился.

— Мне нужно идти, — сказал я. — Похоже, дело, которое нужно было закончить, само меня нашло.

Мы встретились в условленном месте. Старый парк был почти пуст. Фонари тускло освещали мокрые от вечерней изморози дорожки. Мышкин ждал меня на скамейке у неработающего фонтана. Он был в обычном штатском плаще и выглядел, как случайный прохожий, а не как следователь Гильдии.

— Спасибо, что пришли, — сказал он без предисловий, кивнув на место рядом с собой.

— У вас был такой тон, что отказать было бы неразумно, — ответил я, садясь.

— У меня мало времени, так что перейду к делу, — он посмотрел не на меня, а куда-то в темноту. — Семья Ветровых дала показания. Они подтвердили, что Сычев и Волков оказывали на них давление. Но этого мало.

— Как мало? — удивился я. — Это же прямое доказательство.

— Это их слово против слова Мастера-целителя и фельдшера, — усмехнулся Мышкин. — Адвокаты Гильдии разнесут их показания в пух и прах. Скажут, что они испугались, оговорили уважаемых людей. Волков выйдет сухим из воды, а Сычева в худшем случае пожурят и отправят на другую подстанцию. А я хочу посадить их обоих. И надолго.

Он наконец повернулся ко мне. В тусклом свете фонаря его глаза казались черными провалами.

— Мне нужна ваша помощь, адепт. Мне нужно поймать их с поличным. Нужна ловушка. И вы — идеальная приманка.

— Я же говорил! Я же говорил! — панически завопил Фырк у меня в голове. — Он хочет сделать из тебя сыр в мышеловке! Двуногий, не соглашайся! Этот мышь явно задумал что-то очень опасное!

— Что конкретно вы предлагаете? — спросил я, игнорируя панику своего фамильяра.