Глава 12

Константин побагровел.

Он раскрыл рот и отвёл глаза. Пальцы его левой руки, перепачканные засохшей кровью раненого, дёрнулись к карману жилета, нащупали пуговицу и стали ее крутить.

— Какая ещё легенда, — пробормотал он, не глядя мне в глаза. — Я лекарь. Ну, подмастерье. Просто еду. Родственники в Эрзуруме заболели, решил навестить, помочь…

Он говорил это так, словно зачитывал вслух чужую записку, но каждое слово выходило на полтона выше предыдущего. Я посмотрел на Гурама.

Тифлисский хирург стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и протирал руки салфеткой. Движения были неторопливы и тщательные, каждый палец от протирал по отдельности. Заметив мой взгляд, он пожал плечами.

— А мне предложили место в частной клинике, — сказал Гурам, и акцент у него зазвучал нарочито небрежно. — Еду на собеседование. Обычное дело.

Обычное дело. Хирург из Тифлиса, ночью бросающийся через три вагона на крик незнакомой проводницы, имея при себе полевой саквояж с диагностическим артефактом, едет на собеседование в частную клинику. И подмастерье из Ростова, который отработанным жестом стабилизирует шею пострадавшему, навещает заболевших родственников в Эрзуруме.

Они врали с одинаковой степенью убедительности, а именно, с нулевой. Константин потел и мял пуговицу. Гурам старательно разыгрывал равнодушие и переигрывал. Оба знали, что их легенды рассыпаются, и оба продолжали за них держаться.

Алексей Павлович стоял чуть в стороне. Лицо у него было задумчивым и он молчал, и это молчание было красноречивее любого ответа. Он-то знал, что его собственная легенда уже час назад сгорела, когда он закатал рукава и бросился к раненому.

— Ладно, — сказал я.

Спорить с ними было бессмысленно. Я мог давить, расспрашивать, ловить на противоречиях, но прямо сейчас в коридоре на полу сохла чужая кровь, в соседнем вагоне мальчик с рассечённым лбом засыпал на руках у матери, а где-то в хвосте состава, судя по тому, что рассказывала проводница, были ещё пострадавшие, оставшиеся без осмотра.

Допрос подождёт, а вот пострадавшие вряд ли.

Из дальнего конца коридора появился проводник нашего вагона. Он шёл быстро, промокая лоб форменным платком. Увидев четверых мужчин, стоявших над кровавым пятном на ковровой дорожке, он сбил шаг, оглядел нас, вытянулся и заговорил:

— Уважаемые господа, не волнуйтесь. Диверсии нет. На путях был завал, машинист еле успел по тормозам дать. Его быстро разобрали. Но если бы не затормозили, поезд пошел бы под откос.

Завал, двести пассажиров дипломатического экспресса, секретная миссия Канцелярии Императора, трое менталистов за стенкой, защитные артефакты на запястьях — и всё это посреди кавказского перевала из-за груды камней.

— Кто-нибудь пострадал в других вагонах? — спросил я проводника.

Тот замялся.

— В третьем вагоне дама упала с верхней полки, жалуется на спину. В пятом у пожилого мужчины поднялось давление, он сердечник, лежит, жена бегает за водой. В седьмом ребёнок ударился затылком о стенку, плачет, но вроде бы без крови. Больше я не знаю, соседние вагоны ещё не обошли.

Я повернулся к троим лекарям.

— Коллеги, — сказал я, и это слово прозвучало без иронии. — Раз уж мы все здесь собрались, давайте работать. По вагонам разбросаны люди, которым может понадобиться помощь. Константин, берите хвост состава. Проверяйте на травмы, собирайте жалобы. Гурам Автандилович, третий и пятый вагоны, там женщина с вероятной травмой позвоночника и гипертонический криз, начните с них. Мы с Алексеем Павловичем пройдём СВ и первый класс. Через пятнадцать минут сбор в вагоне-ресторане, обмениваемся данными. Вопросы?

Константин вытянулся и в нём на короткую секунду проступил ординатор, привыкший к чёткому распределению задач на обходе.

— Понял, — сказал он. — Хвост состава.

Гурам Автандилович убрал салфетку в карман, подхватил саквояж и коротко, наклонил голову.

— Третий и пятый. Пойду.

Он развернулся и пошёл по коридору.

Константин двинулся в противоположную сторону, к хвостовым вагонам, на ходу закатывая рукава. Я проводил его взглядом и повернулся к Алексею Павловичу.

— Пойдемте, — сказал я. — Начнём с нашего вагона.

Алексей Павлович кивнул и пошёл рядом. Мы шли в коридоре плечом к плечу, и молчание между нами было рабочим.

Обход занял чуть больше десяти минут.

В нашем вагоне обошлось малым. Пожилая пара из первого купе отделалась испугом, мужчина ушиб локоть о столик, я осмотрел сустав, пальпировал надмыщелки, проверил разгибание: простой ушиб мягких тканей, рекомендовал холодный компресс. Молодой человек из второго купе при торможении ударился лицом о раму окна, у него кровоточил нос, но по форме спинки и подвижности хрящей я определил, что перелома нет, тампонада и запрокидывание головы.

Алексей Павлович работал рядом. Он осматривал молча, уверенно клал руки на пациентов, и я видел, как Искра между его пальцами мерцала короткими голубыми вспышками, и каждая вспышка означала диагностическое касание, он проверял внутренние повреждения через кожу. Мне оставалось только клиническое наблюдение, пальпация и анамнез, потому что мой Сонар молчал.

Когда мы дошли до мальчика с рассеченным лбом, он уже спал. Мать сидела рядом, придерживая его голову, и повязка, которую я наложил полтора часа назад, держалась ровно, без подтеков.

— Всё хорошо, — сказал я ей. — В Кутаиси покажите его лекарю на станции, пусть посмотрят на свежую голову. Но ничего серьёзного.

Она кивнула и прижала сына крепче.

На станции в Кутаиси мы простояли семь минут.

Перрон был тёмным и пустым, если не считать одинокого жандарма с фонарём и кареты скорой помощи, вызванной телеграммой. Я спустился из вагона и передал пациента с пневмотораксом местному хирургу, немолодому грузину с крепкими руками. Он выслушал мой рапорт, осмотрел повязку, проверил иглу и кивнул с удовлетворением.

— Хорошая работа, — сказал он по-русски с мягким акцентом. — Поедем в больницу, дренаж поставим. Жить будет.

Алексей Павлович стоял у подножки вагона и смотрел на удаляющуюся карету скорой. Он выглядел измотанным, и красное пятно искрового ожога на предплечье набухло и начинало лосниться. Ему нужна была мазь, и я собирался напомнить об этом, но поезд дал свисток, и проводник замахал рукой с перрона.

Мы вернулись в вагон.

В коридоре у входа в вагон-ресторан уже стояли Гурам и Константин. Ростовский подмастерье выглядел так, словно пробежал три километра по пересеченной местности: рубашка вылезла из-под жилета, на лбу пот, и в руках он держал чей-то детский ботинок, который, видимо, забыл вернуть в процессе обхода. Гурам, напротив, выглядел, будто только что вышел после планового дежурства, жилет застегнут, только на скулах проступил лёгкий румянец от быстрой ходьбы.

— Женщина в третьем вагоне, — заговорил Гурам, едва увидев меня. — Ушиб поясничного отдела, без неврологической симптоматики. Консервативно. Гипертоник в пятом. Давление я сбил, дал ему магнезию из своих запасов, полежит до утра. Больше ничего серьёзного.

— В хвосте тоже тихо, — добавил Константин, убирая детский ботинок в карман жилета, словно забыв, что он у него в руке. — Разбитые носы, пара синяков, одна бабушка с приступом стенокардии, но у неё свои таблетки, я проконтролировал приём и пульс. Стабильна.

Я кивнул.

Четверо лекарей в ночном коридоре экспресса, с чужой кровью на рукавах и ботинком в кармане, только что обошли двенадцать вагонов и стабилизировали всех пострадавших от торможения, вызванного отарой овец на перевале.

Абсурд, если подумать. Но я давно перестал удивляться тому, в каких декорациях приходится оказывать помощь.

Мне нужно было понять, кто они, зачем здесь и кто их послал. Допрос в коридоре не годился, это слишком формально, жёстко, все начнут обороняться. А вот усталые люди за рюмкой коньяка после общего стресса говорят иначе. Язык развязывается, контроль слабеет, и детали, спрятанные в трезвом состоянии за легендой, начинают просачиваться через паузы, жесты и мелочи, ускользающие от контроля уставшего мозга.

— Господа, — сказал я, и голос мой звучал спокойно и дружелюбно. — Стресс был приличный. Ночь, раненые. Предлагаю переместиться в вагон-ресторан. Угощаю коньяком.

Константин просиял.

— Ох, — выдохнул он, и в голосе у него прозвучало такое искреннее облегчение, что я едва не поверил: может быть, он действительно просто подмастерье из Ростова, который едет к родственникам, и вся моя паранойя, это побочный эффект недосыпа. — Коньяк — это да. Это правильно. Руки до сих пор трясутся.

Гурам повёл плечом и глянул на часы.

— Ресторан в три часа ночи работает?

— Дипломатический экспресс, — сказал Алексей Павлович из-за моего плеча. — Буфет круглосуточный.

— Тогда идёмте, — сказал Гурам и первым толкнул дверь вагона-ресторана.

Я задержался.

— Минуту, — сказал я остальным. — Предупрежу жену. Она одна в купе.

Я пошёл по коридору обратно к нашему купе. За дверью горел ночник, через стеклянную филёнку пробивался отсвет настольной лампы. Открыл дверь.

Ника сидела на диване с путеводителем по Османской Империи на коленях и стаканом остывшего чая на столике. Она подняла голову и посмотрела на меня, и по тому, как двигались её глаза, от моего лица к рукам, от рук к рубашке, я понял, что она проводила инвентаризацию повреждений.

— Цел, — сказал я. — Всё в порядке. Я иду в ресторан с попутчиками. Лекарями, добавил я, выделяя слово.

Ника приподняла бровь.

— С теми самыми?

— Да. Хочу понять, кто они.

Ника закрыла путеводитель и положила его на столик рядом с чаем.

— Будь осторожен, — сказала она. — И не пей много. Тебе нельзя расслабляться.

— Мне вообще нельзя расслабляться, — ответил я. — Ни-ког-да.

Ника устало и мягко улыбнулась, в этой улыбке была та прочная нежность, скрепляющая нас вместе крепче любой клятвы.

— Иди, — сказала она. — Я подожду.

Я вышел в коридор и закрыл дверь.И по дороге к вагону-ресторану я увидел его.

В отражении латунного канделябра, дававшего достаточно бликов, чтобы работать зеркалом, я заметил фигуру в сером костюме. Менталист Серебряного, тот самый, которого я видел в коридоре утром. Он шёл за мной на расстоянии десяти шагов, двигался тихо, профессионально, и если бы не блик на канделябре, я бы его не засёк.

Я не обернулся. Не подал вида.

Менталист прошёл мимо двери нашего купе, скользнув взглядом по филёнке, убедился, что Ника внутри, и продолжил движение. Когда я толкнул дверь вагона-ресторана, он был в пяти шагах позади.

В ресторане горели две лампы, ночной режим. Белые скатерти на столах были сдвинуты к стенкам, и половина стульев перевёрнута ножками вверх. У дальнего окна за круглым столом уже сидели Константин и Гурам. Между ними стояла тёмная бутылка с грузинской этикеткой и четыре рюмки.

Алексей Павлович устроился с краю. Лисья улыбка, к которой я уже привык, исчезла. Сейчас передо мной сидел уставший лекарь, ещё не отошедший от тяжёлого пациента.

Я сел на оставшийся стул. Гурам уже разлил коньяк, и запах виноградного спирта с ванильным обертоном поплыл над столом.

— За пациента, — сказал я, поднимая рюмку. — Который доехал живым до Кутаиси.

— За пациента, — эхом повторили трое.

Выпили. Коньяк был приличный, с теплом на языке, и после того, что мы все пережили за последние два часа, тепло это прошло по пищеводу и осело в желудке, как грелка.

Я поставил рюмку на стол и начал наблюдать.

Константин пил жадно, крупными глотками, и после первой рюмки всё его тело обмякло и напряжение отпустило. Гурам пил мелкими глотками, покачивая коньяк в рюмке и разглядывая его на просвет. Алексей Павлович едва пригубил и отставил рюмку.

В дальнем углу ресторана, за перевернутыми стульями, сел человек в сером костюме. Он заказал чай и развернул газету. Газету он держал так, чтобы видеть наш стол поверх заголовков.

Менталист Серебряного занял позицию наблюдения, и лицо его было непроницаемым.

Я мысленно отметил, что охрана нервничает. Их подопечный сидит в ресторанном вагоне с тремя неизвестными лекарями посреди ночи, и ни один из этих лекарей не проходил проверку Канцелярии. Протокол требовал от менталиста присутствия, и он присутствовал.

Константин потянулся за бутылкой.

— Ещё по одной? — спросил он с надеждой.

— Наливай, — кивнул Гурам и повернулся ко мне. — Мастер-целитель, вы сказали? Из Мурома?

— Из Мурома.

— Диагностический центр. Я слышал о нём. — Гурам прищурился, и в этом прищуре было настоящее профессиональное любопытство. — Тот самый центр, где ставят диагнозы, с которыми не справляются областные клиники?

— Тот самый.

Гурам покачал головой.

— В Тифлисе ходили слухи. Молодой лекарь из провинции, решающий случаи, от которых отказывались магистры. Диагност от бога. Я думал, это байки, приукрашенные при пересказе, — он помолчал, — но сегодня я видел, как вы определили напряженный пневмоторакс пальпаторно, без Искры, в темноте вагона. Байки были правдой.

Я не стал отвечать, потому что комплименты в три часа ночи, после совместной реанимации, несут другую нагрузку. Это была профессиональная оценка. Гурам проверял меня, и одновременно он проверял Алексея Павловича, Константина, и самого себя. Он собирал информацию, кто из нас чего стоит и кому можно доверять, когда в следующий раз всё пойдёт под откос.

— Скажите, Гурам Автандилович, — спросил я, — в какой клинике в Тифлисе вы работаете?

— Работал, — поправил он, и верхняя губа на долю секунды дрогнула. — Военный госпиталь при Тифлисском гарнизоне. Двенадцать лет полевой хирургии. Три кампании. Но это в прошлом.

— Ушли?

— Ушли меня, — сказал Гурам и замолчал.

Константин налил себе третью рюмку и выпил залпом. Алексей Павлович по-прежнему не пил.— А вы, Алексей Павлович, — я перевёл взгляд на соседа, — когда именно перестали быть коммерсантом?

Алексей Павлович посмотрел на меня. Уголок его рта, еле заметно дёрнулся вниз и я узнал это движение: так прикидывают, рассказать правду или продолжать утверждать, что «всё нормально».

— Я не перестал, — ответил он. — Я никогда им не был. Но, Илья Григорьевич, давайте этот разговор отложим до утра. Я обещаю вам ответить на все вопросы. Утром. Когда все мы выспимся и перестанем подозревать друг друга в заговоре.

Это была честная просьба. Усталость на его лице, ожог на предплечье, то, как он сегодня ночью коагулировал межрёберные вены раненому пассажиру, всё это было подлинным. Заговорщики так не работают. Они не прижигают чужие сосуды до искровых ожогов на собственных руках.

— До утра, — согласился я.

Константин зевнул и прикрыл рот ладонью.

— Простите, — пробормотал он. — Адреналин кончился.

Гурам поднялся, застегнул верхнюю пуговицу жилета и коротко наклонил голову.

— Спокойной ночи, коллеги, — сказал он. — Утром в ресторане, за завтраком?

— За завтраком, — подтвердил я.

Они разошлись. Константин побрёл к хвостовым вагонам, шаркая подошвами по ковровой дорожке. Гурам пошёл в противоположную сторону, и походка у него снова стала пружинистой, саквояж покачивался в такт шагам. Алексей Павлович задержался у дверей, посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал что-то, чему не мог пока подобрать клинического определения.

— Мазь от ожога, — напомнил я.

— Да, — он кивнул. — Спасибо.

Мы пошли по коридору к нашим купе. У двери Алексей Павлович остановился.

— Илья Григорьевич, — сказал он тихо, и голос его звучал сухо, начисто лишённый привычного обаяния. — Вы правильно считаете. Нас в этом поезде слишком много. И это не совпадение.

Он открыл дверь своего купе и вошёл. Щёлкнул замок.

Уснул я только под утро, потому что долго ворочался. Такое количество лекарей никак не мог себе объяснить.

Разбудила Ника, тронув меня за плечо. За окном стояло серое кавказское утро, горы проступали сквозь молочную дымку, и косой свет из-за перевала бил в стекло.

— Семь тридцать, — сказала Ника. — Ты обещал завтрак в ресторане.

Я сел на диване и потёр лицо. Сон был коротким и полным обрывков: Фырк на плече, лисья улыбка Демидова, хрустальные бокалы на банкетном столе, и поверх всего этого, отара овец, перегородившая железнодорожное полотно, как живая баррикада.

Мы привели себя в порядок и вышли в коридор. Утренний состав жил привычной дорожной жизнью. За дверями купе звенела посуда, в конце вагона проводник разносил чай на латунном подносе, и запах свежих булочек тянулся из вагона-ресторана, перебивая стойкий привкус угольного дыма.

У двери ресторана я придержал Нику за локоть.

— Они будут за столиком, — сказал я тихо. — Все трое. Веди себя спокойно, слушай и запоминай.

— Я медик, Илюша, — ответила она. — Я всегда слушаю и запоминаю.

В ресторане публика была утренняя, немногочисленная: пожилая пара у окна, молодой человек с газетой, двое военных в дальнем углу.

За круглым столом у левого окна сидели Гурам и Константин.

Гурам выглядел так, словно проспал десять часов и принял холодный душ. Константин, напротив, выглядел измятым, под глазами лежали тени и перед ним на столе рядом с тарелкой каши лежал раскрытый блокнот с какими-то записями.

Алексей Павлович появился минутой позже. Он вёл под руку Марину. Мы расселись. Шесть человек за круглым столом. Официант принял заказ и ушёл, и на несколько секунд за столом воцарилось молчание.

— Хороший коньяк был вчера, — сказал Константин, разбивая тишину. — Грузинский?

— Кахетинский, — уточнил Гурам. — Из Телави. Пятилетний.

Они обменивались фразами, и каждая фраза была о погоде, о еде, о качестве бинтов в тифлисских аптеках, о том, что горный воздух сушит кожу, и каждая фраза была пустой оболочкой, прикрывающей то, о чём все хотели, но не решались говорить. Ника и Марина обсуждали шёлковые платки, и их разговор тоже был прикрытием. Ника ловила каждое слово за соседним столиком. Официант принёс кашу, чай и корзинку с хлебом. Я ел и смотрел поверх тарелки.

В дальнем углу ресторана, за столиком у двери в буфетную, сидел тот же менталист. Перед ним стояла чашка чая и лежала та же газета, что и ночью, раскрытая на той же странице. Он не ел. Он смотрел на наш стол, и на этот раз он не прятался за заголовками.

Наши взгляды встретились.

Менталист приподнял подбородок. Движение было едва заметным, но я его прочитал: он хотел говорить. Его глаза скользнули к двери тамбура в конце вагона и вернулись ко мне.

Я промокнул губы салфеткой.

— Простите, — сказал я, отодвигая стул. — Выйду на минуту.

Ника посмотрела на меня, и в глазах у неё мелькнул вопрос, но она не стала его задавать. Она видела менталиста, она понимала.

Я прошёл через ресторан, миновал буфетную стойку и толкнул тяжёлую дверь тамбура. За дверью загудел ветер. Межвагонный переход был холодным и продувался насквозь, и горный воздух ударил в лицо. Площадки переходов ходили под ногами, и в щели между вагонами мелькали шпалы.

Менталист вошёл следом. Дверь за ним закрылась, и в тамбуре стало тесно.

— Илья Григорьевич, — заговорил менталист, и голос его звучал жёстко, сквозь шум колёс и ветра. — Вы отдаёте себе отчёт в том, что делаете?

Лицо у него вблизи оказалось старше, чем я думал. Тонкие морщины в углах глаз, коротко стриженные виски с ранней проседью, и в глазах, привычная тяжёлая настороженность людей, чья работа состоит в том, чтобы не доверять.

— Вы не должны контактировать с посторонними, — продолжил он, и каждое слово он выговаривал с нажимом. — Тем более пить с ними, тем более приглашать их на совместный завтрак. Эти люди не прошли проверку. Они появились из ниоткуда. Лекарь из Тифлиса, подмастерье из Ростова, ваш сосед-коммерсант, оказавшийся хирургом. Любой из них может быть агентом Радулова. Они могут вас просканировать, отравить, подменить воспоминания во время простого рукопожатия…

— Я в курсе, — перебил я.

— Тогда зачем вы их собрали за одним столом?

Я сделал шаг к менталисту, но в тесноте тамбура этого хватило, чтобы между нами осталось расстояние ладони. Я смотрел на него. Вероятно, от меня от меня шло то давление.

— Послушайте меня внимательно, — сказал я тихо. — В этом поезде находится минимум шесть лекарей, и все они едут в одном направлении, в Османскую Империю, все под разными легендами, и все они появились здесь не случайно. Это ваша работа? Серебряный набил поезд врачами для прикрытия?

Менталист моргнул.

Одно быстрое моргание, за ним, перезагрузка мыслительного процесса. Он не ожидал этого вопроса. Я видел, как у него дрогнула складка между бровями, и зрачки расширились на долю миллиметра.

— О чём вы говорите? — произнёс он, и в голосе у него прозвучало настоящее, недоумение опытного оперативника, привыкшего контролировать обстановку и внезапно обнаружившего, что обстановка вышла за пределы его контроля. — Шесть лекарей? Мне известен только один, это ваш сосед. Мы проверяли его по базе перед посадкой: Алексей Павлович Сурин, купец второй гильдии, Москва, импорт фармацевтической продукции. Лекарского диплома в реестре нет. Остальных я вижу впервые.

Он говорил правду.

Я не менталист и не владею ментальным зондом, но у меня есть опыт хирургического и реанимационного стажа и за этот опыт я научился отличать ложь от правды по микродвижениям лицевых мышц с точностью. Менталист Серебряного не врал. Он действительно ничего не знал о лекарях в поезде, и это его пугало.

Канцелярия ни при чём, Серебряный не подстраивал, и лекарей в поезд посадил кто-то третий.

— Тогда не вмешивайтесь, — сказал я и отступил на полшага, давая менталисту пространство. — Я сам выясню, кто они и зачем здесь. Это моя работа. Ваша, охранять. Продолжайте охранять.

Менталист смотрел на меня несколько секунд. За его спиной мелькали шпалы, и в этом тесном пространстве тамбура, между нами произошло нечто, не поддающееся медицинскому термину: перераспределение полномочий. Я лекарь, а он оперативник, и в нормальных обстоятельствах оперативник командует. Но обстоятельства давно перестали быть нормальными, и лекарь, с которым разговаривал этот оперативник, только что пережил арест Архивариуса, банкет с тремя древними духами и ночную торакотомию в тёмном вагоне.

— Хорошо, — сказал менталист. — Но при первых признаках ментального воздействия любого из них, я вмешиваюсь. Без предупреждения.

— Договорились.

Я толкнул дверь обратно в ресторан.

За нашим столом ничего не изменилось. Ника рассказывала Марине о храме Артемиды в Эфесе, и Марина слушала с той же застенчивой улыбкой, что и вчера. Константин ковырял кашу ложкой, рисуя на поверхности круги, и глаза у него бегали. Гурам пил чай мелкими глотками и смотрел в окно, и по его профилю я читал собранность человека, привыкшего ждать команду.

Алексей Павлович сидел ровно, пальцы его правой руки медленно вращали чайную ложечку на скатерти, и в этом вращении проступала та же нервная энергия, что у Константина с пуговицей, только контролируемая.

Я сел на своё место, положил салфетку на колени и взял рюмку. Коньяк за ночь никуда не делся. Константин, видимо, попросил у официанта оставить бутылку. Я плеснул себе на палец.

— Господа, — сказал я, и трое лекарей повернулись ко мне одновременно. — Давайте начистоту. Четыре лекаря в одном поезде, все едут в Османскую Империю. Плюс фельдшер в пятом вагоне, плюс тот, кто зашил мальчику лоб в четвёртом. Минимум шестеро. Вам не кажется это странным?

Константин уронил ложку. Она звякнула о край тарелки и упала на скатерть. Гурам перестал пить чай. Он медленно опустил чашку на блюдце, и фарфор отчетливо стукнул.

Алексей Павлович прекратил вращать ложечку. Все замолчали, и я считал секунды.

Ника перестала рассказывать об Эфесе. Обе женщины смотрели на своих мужей, и в воздухе над столом загустело ожидание.

Алексей Павлович поставил рюмку на стол.

— Всё, — сказал он. — Хватит. Надоело ломать комедию.

Он обвёл взглядом Гурама и Константина, и в этом взгляде была усталость, смешанная с облегчением.

— Мы все взрослые люди, — продолжил он. — Мы все понимаем, зачем здесь собрались. Мы все получили одно и то же приглашение, от одного и того же человека, через одни и те же каналы. Вместо того чтобы прятаться друг от друга и играть в шпионов, давайте объединим усилия и подумаем над диагнозом.

Гурам откинулся на спинку стула. Он глубоко выдохнул. По его лицу прошла волна расслабления. Мышцы вокруг рта разгладились, складка между бровями исчезла, и лицо его помолодело лет на десять.

— Наконец-то, — проговорил Гурам. — У меня голова пухнет от этой загадки. Двое суток еду и думаю только о ней.

Константин подхватил ложку со скатерти, вытер её салфеткой и ткнул ею в сторону Алексея Павловича.

— Слава богу, — выдохнул он. — Можно больше не притворяться. Я чуть не лопнул вчера, когда в тамбуре пришлось нести чушь про родственников в Эрзуруме. У меня в Эрзуруме вообще никого нет. Я даже не знаю, где этот Эрзурум.

Марина тронула Алексея Павловича за руку. Она не выглядела удивленной, она знала. Она знала с самого начала, и её застенчивые улыбки, и мигрень, и белёвская пастила, всё это было частью его легенды. Она играла свою роль терпеливо, ни разу не сбившись.

Я сидел с рюмкой коньяка в руке и смотрел на троих лекарей, тридцать секунд назад бывших попутчиками с неубедительными легендами, а теперь ставших чем-то другим. Командой. Тремя специалистами, объединенными общей задачей, и задача эта, судя по их лицам, горела у каждого из них под кожей, изматывала и не давала спать.

У меня во рту пересохло. Я сделал глоток коньяка, тепло прошло по горлу, но не согрело.

— Простите, — сказал я, и голос мой прозвучал тише, чем я рассчитывал. — Над каким диагнозом?