Глава 13

Трое переглянулись.

Первым не выдержал Константин.

— Вы серьёзно? — он подался через стол, едва не опрокинув солонку. — Вы ничего не знаете? Вообще ничего?

— Константин, — Гурам положил ему ладонь на предплечье, — дай человеку кашу доесть.

— Какую кашу? — Константин ткнул пальцем в мою тарелку. — Он сидит тут, ест овсянку, а в Измире лежит пациент, которого уже двенадцать лекарей смотрели, и они расписались в бессилии, а он ничего не знает!

Алексей Павлович откашлялся.

— Илья Григорьевич, я объясню. Два месяца назад по медицинским каналам прошло закрытое приглашение. Без подписи, печати и обратного адреса. Только клиническая выписка на трёх листах и маршрут: экспресс до Стамбула, пересадка на пароход, Измир. Оплата проезда, проживания и суточных приложена. Гонорар за консультацию шесть тысяч рублей. За постановку диагноза, в десять раз больше.

— Шестьдесят тысяч, — уточнил я вслух, откладывая ложку.

Константин кивнул с видом человека, видевшего эту сумму каждую ночь во сне.

— И это ещё не всё, — продолжил Алексей Павлович. — Тот, кто вылечит пациента, получает должность одного из личных лекарей самого султана. С дипломатическим иммунитетом, собственной исследовательской клиникой в Стамбуле и доступом к закрытым архивам Медицинского корпуса Султаната.

Гурам тяжело вздохнул и отодвинул чашку.

— Для нашего брата это вершина, — произнёс он. — Я в Тифлисе работаю хирургом уже двадцать два года и сделал полторы тысячи операций. Хороший хирург. Жена, трое детей, старшая в университете. Если бы я получил эту должность, мои внуки учились бы в лучших клиниках Европы. Мои ученики получили бы доступ к тем архивам, которые сейчас закрыты для всех, кроме придворных.

Он замолчал и повернул чашку на блюдце. Фарфор тихо скрипнул.

— Поэтому я здесь, — закончил Гурам. — Поэтому мы все здесь.

Марина положила ладонь на руку мужа. Алексей Павлович накрыл её пальцы своими и продолжил ровным голосом:

— Пациент, Кемаль-паша. Троюродный племянник Султана. Молодой, ему тридцать шесть лет. До болезни, он был полевым командиром конной гвардии, крупный мужчина, здоров как конь. Год назад у него начались отёки на ногах. Через три месяца раздулся живот. Ещё через два его перевезли в Измир, во дворцовую клинику, и с тех пор он оттуда не выходит.

Алексей Павлович достал из внутреннего кармана пиджака сложенные листки и разложил их на скатерти.

— Это выписка, — сказал он. — Та самая. Читайте.

Я взял листки. Бумага была тонкой и текст на ней шёл двумя столбцами: турецкий слева, русский перевод справа. Перевод был грамотным, медицинская терминология точной, и я читал быстро, глотая строчки профессиональным взглядом.

Гурам наклонился через стол.

— Я вам скажу проще. Мужчина тридцати шести лет, рост сто восемьдесят два, текущий вес пятьдесят один килограмм.

— Пятьдесят один, — повторил я. — При ста восьмидесяти двух.

— Скелет, обтянутый кожей, — подтвердил Гурам. — Кахексия третьей степени, мышечная атрофия, подкожный жир отсутствует полностью. Руки и ноги как палочки. Рёбра считаются через рубашку. Но живот гигантский. Асцит, по оценкам местных, от восьми до двенадцати литров свободной жидкости в брюшной полости.

— Печёночная недостаточность, — сказал Константин, вклиниваясь в монолог Гурама, и его указательный палец заходил по скатерти, рисуя невидимую схему. — Классический финал. Альбумин в крови, восемнадцать граммов на литр при нижней норме тридцать пять. Билирубин общий, сто сорок при норме до двадцати. Он жёлтый как лимон. Склеры, кожа жёлтые, моча цвета тёмного пива. Протромбиновое время растянуто до тридцати секунд, кровь почти не сворачивается. Холинэстераза на дне. Печень не работает.

Константин перевёл дыхание и продолжил:

— Местные лекари откачивают ему жидкость из живота проколами. Лапароцентез, стандартная процедура: троакар в переднюю брюшную стенку, дренаж, за час сливают шесть-семь литров. И вот тут начинается безумие. После каждого лапароцентеза у него давление падает до сорока на ноль, пульс улетает за сто пятьдесят, он теряет сознание и впадает в печёночную кому на двое-трое суток. Каждый раз. Словно эта жидкость ему нужна и без неё он не может жить.

Я отложил выписку.

Внутри у меня работал механизм, который работал всегда, когда передо мной появлялся пациент, не укладывавшийся в привычные рамки. Механизм этот не имел отношения к Сонару, к Искре и к чему бы то ни было из арсенала этого мира. Он принадлежал мне. Дифференциальная диагностика, перебор вероятностей, мысленное дерево решений.

Печёночная недостаточность с асцитом. Кахексия. Желтуха. Коагулопатия. Стандартный набор для цирроза. Цирроз может быть алкогольным, аутоиммунным, вариантов десятка полтора.

Но Гурам сказал «скелет». И Константин сказал «жёлтый как лимон». Классическая картинка тяжёлого цирроза.

— Этиология? — спросил я. — Что показала биопсия?

Алексей Павлович посмотрел на меня с одобрением.

— Биопсия печени, — сказал он, — показала мускатный рисунок.

Я поднял бровь.

Мускатный рисунок печени, так называется характерная макроскопическая картина, при которой на срезе чередуются тёмные участки застойного полнокровия и светлые участки жировой дистрофии, и вместе они напоминают срез мускатного ореха. У этого рисунка ровно одна причина, хроническое венозное полнокровие. Кровь не оттекает от печени, потому что сердце не справляется с перекачкой. Застойная правожелудочковая сердечная недостаточность давит на нижнюю полую вену, нижняя полая вена давит на печёночные вены, они переполняются, и печень начинает гнить заживо, задыхаясь в собственной венозной крови.

Кардиальный цирроз. Финал хронической сердечной недостаточности.

— Так это сердце, — сказал я.

И все трое одновременно покачали головами.

— Вот в этом и загадка, — произнёс Алексей Павлович. — Сердце в идеальном состоянии. Фракция выброса шестьдесят три процента, это норма здорового мужчины. Клапаны не текут, стенки не утолщены. Аускультативно чистые тоны, ритм правильный, шумов нет. Эхоскопия подтверждает: камеры сердца нормального размера, сократимость нормальная, давление в лёгочной артерии в пределах физиологической нормы. Лёгкие чистые, плевральных выпотов нет. По всем критериям сердце работает безупречно.

— А печень при этом показывает мускатный рисунок, — закончил я за него.

— Именно.

Я смотрел на листки и молчал.

Ника рядом допила мятный чай. Она не вмешивалась в разговор, но я знал, что она слушала каждое слово и сейчас перебирала в голове те же варианты, что и я. Полгода совместной работы на скорой и в клинике научили нас синхронизироваться без слов. Когда я замолкал над диагнозом, Ника молчала вместе со мной и ждала, пока у меня в голове щёлкнет.

Сейчас не щёлкало.

Мускатная печень без сердечной недостаточности — это парадокс. Для мускатного рисунка нужен застой в печёночных венах. Для застоя нужно повышенное давление в правом предсердии. Для повышенного давления в правом предсердии нужно больное сердце. Сердце здоровое. Круг замкнулся.

Если верить клиническим данным, перед нами лежал человек, чья печень погибала от застоя крови, которого физически не существовало.

— У меня есть три версии, — сказал Гурам. — Первая, констриктивный перикардит. Перикард зарос, обызвествился, стянул сердце панцирем, и оно вроде бы бьётся нормально, но не может расслабиться и набрать кровь из вен. Давление на входе растёт, печень задыхается. Фракция выброса при этом может быть в норме.

— Проверяли, — сказал Алексей Павлович. — Перикард чистый. Эхоскопия подтвердила.

— Моя первая мысль тоже была перикардит, — кивнул Гурам. — Вторая версия, обструкция нижней полой вены. Тромб или опухоль, сидящая в просвете вены между печенью и правым предсердием, как пробка в бутылке. Кровь не может пройти наверх, застаивается ниже пробки, печень захлёбывается.

— Синдром Бадда-Киари, — добавил Константин.

— Тоже проверяли, — ответил Алексей Павлович. — Нижняя полая вена проходима, печёночные вены проходимы, тромбов нет.

Гурам тяжело вздохнул.

— Третья версия, рестриктивная кардиомиопатия. Амилоидоз, саркоидоз, гемохроматоз. Стенки сердца инфильтрированы каким-то дрянью, становятся жёсткими и не дают камерам расслабиться. Фракция выброса при этом бывает нормальной, потому что сердце сжимается хорошо, а вот расслабиться не может.

— Биопсия миокарда? — спросил я.

— Не делали, — ответил Алексей Павлович. — Придворные лекари не решились. Риск перфорации, тампонады. Пациент племянник Султана, и за каждый прокол можно ответить головой. В буквальном смысле.

Я кивнул.

Диагноз не складывался, все факты на столе, все анализы в руках, а картина рассыпается, потому что одна деталь не встаёт на место. Сердце здоровое, а печень мускатная. Два факта, которые в нормальной физиологии не могут сосуществовать.

Марина робко подняла руку.

— Простите, что вмешиваюсь, — сказала она тихим голосом. — Я не лекарь. Но я слушала вас всех, и у меня глупый вопрос. Если все анализы говорят, что сердце здоровое, может, оно действительно здоровое, а причина застоя не в сердце, а где-то между сердцем и печенью?

Константин открыл рот. Повернулся к Алексею Павловичу.

Алексей Павлович посмотрел на свою жену с удивлением.

— Где-то между, — повторил Алексей Павлович.

Ника улыбнулась.

Я посмотрел на Марину, и внутри у меня повернулся механизм, который крутился уже пятнадцать минут вхолостую и наконец зацепился за зубчик.

Между сердцем и печенью. Анатомически это означало нижнюю полую вену и правое предсердие. Бадда-Киари исключили. Обструкция вены исключена. Перикардит исключён. Рестриктивная кардиомиопатия не подтверждена, потому что биопсию не делали. Три заглушки из четырёх уже стояли, и мысль привычно соскальзывала с четвёртой, той, которую нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть без инвазивной процедуры.

Но Марина сказала «между», и это «между» переключило мне оптику.

Я достал из кармана карандаш и прямо на салфетке нарисовал схему: сердце, нижняя полая вена, печёночные вены, печень.

— Смотрите, — сказал я, обращаясь ко всем. — Мы проверили три уровня обструкции: перикард, миокард и просвет вен. Все три отрицательные. Но есть ещё один уровень, который стандартные методы обследования попросту не ловят.

Я поставил точку на салфетке, между сердцем и печёночными венами.

— Мембрана, — сказал я. — Тонкая мембрана или перепонка в просвете нижней полой вены, прямо над устьем печёночных вен. Врождённая или приобретённая. Настолько тонкая, что стандартное исследование её не видит. Она не перекрывает просвет полностью, кровь через неё проходит, но с затруднением, и это затруднение нарастает с годами, по мере того как мембрана утолщается или кальцифицируется.

Константин перестал дышать. Я видел, как у него расширились ноздри и замерли мышцы межрёберных промежутков.

— Мембранозная обструкция нижней полой вены, — произнёс он. — Мембранозный тип Бадда-Киари.

— Именно, — сказал я. — Перепонка. Тончайшая ткань, на обычном ультразвуке неотличимая от артефакта. Для её обнаружения нужна прицельная ангиография с контрастом, а её никто не делал, потому что все искали болезнь сердца, а не аномалию вены.

Гурам медленно поднял голову.

— И если эта мембрана есть, — проговорил он, — то лечение…

— Хирургическое, — закончил я. — Баллонная дилатация или резекция мембраны. Устранить препятствие и отток восстановится. Печень получит нормальный дренаж, асцит уйдёт, цирроз начнёт регрессировать, если процесс ещё не зашёл за точку невозврата.

За столом повисло молчание. Гурам прикрыл веки и проговаривал что-то беззвучно, шевеля губами. Константин схватил со стола мой карандаш и принялся дорисовывать схему на салфетке, добавляя стрелки и цифры. Алексей Павлович сидел неподвижно, его лицо ничего не выражало, но зрачки двигались, перебирая варианты.

Ника тронула меня за руку под столом.

— Илюша, — сказала она тихо, — ты ведь только что поставил диагноз.

Я покачал головой.

— Я поставил гипотезу. Диагноз — это когда мы увидим мембрану на ангиографии. До тех пор, это предположение, и любой из двенадцати лекарей до нас мог додуматься до того же, но не смог подтвердить.

— Или не захотел, — добавила Ника.

Марина, сидевшая рядом с ней, поймала мой взгляд и слегка покраснела.

— Это был глупый вопрос, — сказала она.

— Это был лучший вопрос за весь завтрак, — ответил я.

* * *

Измир встретил нас жарой.

Поезд дополз до конечной станции к полудню третьего дня, и когда проводник открыл дверь вагона, в лицо ударил горячий, влажный воздух. Температура на перроне, по ощущениям, переваливала за тридцать пять.

Ника сошла на перрон и зажмурилась.

— Господи, — сказала она, — наконец-то тепло.

Я промолчал, потому что «тепло» было для этого климата было преуменьшением. На мне мгновенно промкла рубашка между лопатками.

Прощались у вагона.

Алексей Павлович пожал мне руку крепко, задержав ладонь на секунду дольше положенного. Рукопожатие было тёплым, и в нём чувствовалась благодарность.

— Если мембрана подтвердится, я вам сообщу.

— Сообщите в любом случае, — ответил я. — Мне важно знать, даже если я ошибся.

— Вы не ошиблись, — сказал Алексей Павлович, — Я достаточно долго работаю, чтобы отличить гипотезу от диагноза. У вас был диагноз.

Гурам обнял меня по-кавказски, коротко и сильно. Константин пожал руку, нервно улыбнулся и полез в карман за платком. Жара и волнение делали с ним одно и то же.

Марина подошла к Нике и тихо сказала ей что-то на ухо. Ника улыбнулась и кивнула. Я не расслышал, но по Никиной улыбке догадался, что Марина пожелала ей лёгкой беременности, и это было сказано с теплотой.

Трое лекарей сели в поданный экипаж и уехали в сторону правительственного госпиталя, и последнее, что я увидел, как Константин в окне экипажа разворачивает салфетку с моей схемой и тычет в неё пальцем, объясняя что-то Гураму.

Мы остались на перроне.

Вокзал Измира шумел. Носильщики с тюками на плечах, торговцы лепёшками у выхода, извозчики, зазывающие пассажиров гортанными криками на турецком, и над всем этим, белое раскалённое небо, режущее глаза.

К нам подошёл человек.

Среднего роста, в светлом европейском костюме из льна, с соломенной шляпой-канотье в руке. Лицо загорелое, с короткими усами. Глаза серые, спокойные. Он остановился в двух шагах от нас, приподнял шляпу и произнёс по-русски, с едва заметным южным говором:

— Синий кедр.

Я ответил не сразу. Пароль мне сообщил Серебряный на вечерней встрече, за день до отъезда из Мурома, и до сих пор пользоваться им не приходилось.

— Белый карниз, — ответил я.

Человек кивнул, и профессиональная цепкость в его глазах уступила место обычной деловой вежливости.

— Рустам Аскерович, — представился он. — Я ваш провожатый на время пребывания в Измире. Позвольте ваши вещи.

За его спиной, в пяти метрах от нас, двое менталистов Серебряного вышли из соседнего вагона. Один из них, тот самый, с непроницаемым лицом, мимоходом посмотрел на Рустама Аскеровича и едва заметно опустил подбородок. Кивок длился долю секунды. Подтверждение: свой.

— Рустам Аскерович, — сказал я, забирая у носильщика наш чемодан, — какой план?

Провожатый надел канотье и повёл нас к выходу. Шёл он быстро, уверенно маневрируя между тюками и тележками, и по его походке с лёгким разворотом плеч, я опознал армейскую выучку. Ещё один бывший военный на службе Канцелярии.

— Планы изменились, Илья Григорьевич, — сказал он на ходу, полуобернувшись. — Дорогу на Эфес закрыло селем. Три дня назад прошёл ливень, горную трассу размыло, ремонтные бригады работают, но раньше чем через двое суток проезд не откроют. Мне поручено разместить вас в Измире до восстановления дороги.

Я переглянулся с Никой.

На лице у неё проступило знакомое выражение. Осторожная радость, сдерживаемая ожиданием подвоха. Два свободных дня в южном приморском городе для беременной женщины, отработавшей последний месяц в режиме, которого не выдержал бы и фронтовой хирург, это звучало как помилование.

— Двое суток? — переспросила она, и голос её чуть дрогнул от надежды.

— Да, Вероника Сергеевна, — подтвердил Рустам Аскерович. — Отель на побережье, с полным пансионом. Канцелярия берёт расходы на себя.

Ника повернулась ко мне и посмотрела так, будто, получила неожиданный и незаслуженный подарок.

— Илюша, — сказала она, и в её голосе зазвенела нота, от которой я физически не мог отказать, — это знак свыше. Сама судьба даёт нам эти два дня. Обещай мне, что ты отдохнёшь.

— Обещаю, — сказал я.

* * *

Отель оказался двухэтажным белым зданием с плоской крышей и длинной верандой, нависавшей над пляжем. С веранды открывался вид на Эгейское море и на горизонте стояли два рыбацких баркаса с тёмно-коричневыми парусами. Во внутреннем дворе отеля был бассейн, выложенный голубой мозаикой, с мраморным бортиком и тремя пальмами по южной стороне. Менталисты Серебряного заняли соседние номера. Я видел, как один из них прошёл по коридору второго этажа и скрылся за дверью напротив нашей.

Ника вошла в номер первой, сбросила туфли прямо у порога и босиком прошлёпала к окну. Распахнула ставни. Тёплый ветер с моря вошёл в комнату, и белые шторы раздулись парусами.

— Илюш, — сказала она, стоя у окна и глядя на воду, — я сейчас скажу одну вещь, а ты меня выслушаешь до конца.

Я поставил чемодан и сел на кровать. Пружины под покрывалом были мягкими, и я почувствовал, как усталость трёхдневного пути наконец взяла своё. Ноги загудели, и в пояснице проснулась знакомая тупая боль.

— Слушаю, — сказал я.

Ника повернулась от окна.

— За последние три недели, — начала она, загибая пальцы, — мы пережили твою смерть, свадьбу, на которую заявился Магистр Канцелярии. Банкет, на котором древние духи разнесли кабинет. Ночную операцию в поезде. Троих шпионов за одним столом. У меня первый триместр, Илья. У меня по утрам кружится голова и подташнивает. И мы в свадебном путешествии. Мы. В свадебном. Путешествии. Ты понимаешь значение этих слов?

— Понимаю.

— Тогда вот что я предлагаю. Никаких пациентов. Никакой Канцелярии. Никаких интриг, загадок и дифференциальных диагнозов. Два дня. Море, бассейн, безалкогольные коктейли и сон. Мы обязаны отдохнуть, Илья. Мне это нужно. Нашему ребёнку это нужно.

Она замолчала и смотрела на меня. В этом взгляде была просьба и ультиматум одновременно.

Я знал правильный ответ. Он был «конечно, Ника». Проблема была в другом, в том, что крутился внутри моей головы с того момента, как Алексей Павлович произнёс «мускатный рисунок». Мембрана в просвете нижней полой вены. Тридцатишестилетний мужчина, весящий пятьдесят один килограмм. Двенадцать лекарей, расписавшихся в бессилии. Это было… интересно.

— Ты права, — тем не менее сказал я. — Идём к бассейну.

Ника смотрела на меня, проверяя мой ответ на подлинность, и я выдержал её взгляд. Потому что он был подлинным. Я действительно собирался пойти к бассейну. Я действительно собирался отдыхать. Я действительно собирался провести два дня с женой, морем и безалкогольными коктейлями.

Другое дело, что мой мозг собирался делать это параллельно с перебором возможных причин мембранозной обструкции нижней полой вены.

Бассейн в полуденном солнце слепил так, что я щурился, даже отвернувшись от воды. Вокруг мозаичной чаши стояли деревянные лежаки с полосатыми матрасами, и на трёх из них загорали постояльцы. Пальмы бросали на воду косые тени, и по поверхности бассейна плавали два сухих листа, занесённых ветром из сада.

Ника лежала на водном матрасе, закрыв глаза. В правой руке она держала стакан с гранатовым соком, и по стеклу стекали капли конденсата. На ней был лёгкий купальник, и на её плечах уже проступал тонкий загар.

Она была счастлива. Я это видел по тому, как расслабились ее мышцы, лицо Ники обмякло, и по нему было видно, что она наконец не думает о пациентах, о Канцелярии и обо мне.

Я лежал на соседнем лежаке в плавках. Пытался отдыхать.

Выписка лежала в номере. Я специально оставил её там, потому что Ника попросила. Но мозг обещаний не давал. Он работал с того материала, который я загрузил в него за завтраком, и перебирал варианты с методичностью аппарата, у которого нет кнопки выключения.

Мускатная печень. Фракция выброса в норме. Асцит. Давление падает при лапароцентезе. Мембрана?

Если мембрана, то почему она появилась? Врождённые мембраны проявляются раньше. Приобретённые, после тромбоза или воспаления. Был ли тромбоз? В выписке не указано. Были ли инфекции брюшной полости? Не указано. Был ли эхинококко, в Турции эндемичный регион? Не указано.

Мне не хватало анамнеза. Мне не хватало разговора с пациентом, осмотра. Мне не хватало Фырка внутри тела этого человека, хотя бы на пять секунд, чтобы бурундук пробежал по сосудистому руслу и сказал мне, где сидит проблема.

Без Сонара. Без магии. Голыми руками и чужой выпиской на трёх листах.

Прошёл час.

Ника дремала на матрасе. Сок в стакане нагрелся, и лёд растаял. Пальмы сдвинули тени на полметра к востоку, и солнце переползло мне на живот.

Я резко, с рывком сел на лежак.

Ника открыла один глаз.

— Всё, — сказал я. — Я отдохнул. Больше не могу. Мне нужно посмотреть на этого пациента. Меня разрывает, Ника. Я физически не в состоянии лежать и думать о мембране, когда сам пациент в десяти минутах отсюда.

Ника приподнялась на матрасе. Матрас качнулся. Она смотрела на меня и улыбалась.

— Час, — сказала она. — Я ставила на сорок минут. Ты продержался целый час. Это рекорд, Илюша. Я горжусь.

— Ника, я серьёзно.

— Я тоже серьёзно. Иди. Я знала, что тебя надолго не хватит. Я удивлена, что ты вообще лёг на лежак.

Я встал. Подошёл к её матрасу и присел на корточки у бортика.

— Я не хочу оставлять тебя одну, — сказал я. — Пойдём со мной.

Ника откинулась на матрасе и закрыла глаза.

— Ну уж нет. Это ты не можешь прожить без своих диагнозов, а у меня первый за два года отпуск, и я намерена загорать до ужина. Мне хорошо, тепло и меня не тошнит. Я никуда не пойду.

— Ника, мне будет спокойнее, если ты…

— Илюш, — она открыла глаза и посмотрела на меня, и во взгляде её было терпение, от которого мне стало неловко, — вокруг этого отеля ходят три цепных менталиста Канцелярии. Один торчит на балконе второго этажа прямо сейчас, я его вижу. За мной присмотрят. Иди. Спаси своего Кемаля-пашу. Только переоденься, а то в плавках тебя в клинику не пустят.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что менталистам Серебряного я не доверяю, и что приказ этот может измениться в любую минуту, и что Ника, моя беременная жена, в чужой стране, у бассейна, без меня это та комбинация переменных, от которой у лекаря-реаниматолога поднимается пульс.

Но Ника смотрела на меня с выражением, означавшим, что спор окончен, и я знал, что против него у меня аргументов нет.

— Я вернусь к ужину, — сказал я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Как ты обещал отдыхать?

Я не ответил. Она засмеялась.

Я подхватил полотенце и пошёл к лестнице на второй этаж.

На полпути мне перегородили дорогу.

Я остановился, потому что перегородили мне её не менталисты. По голубой мозаичной плитке бассейна, прямо между лежаками, мимо тучного господина с газетой и пожилой пары в соломенных шляпах, шла делегация.

Трое мужчин в тёмных строгих костюмах. В тридцатипятиградусную жару, в костюмах, застёгнутых на все пуговицы, в белых рубашках с высокими воротниками и в красных фесках. За ними двигались двое в военной форме, с кобурами на поясах.

Они шли прямо ко мне.

Тучный господин на лежаке опустил газету и уставился на процессию. Пожилая дама привстала. Молодая женщина с книгой захлопнула переплёт.

Главный из троих, был худой, с узким лицом и аккуратной чёрной бородкой. Он остановился передо мной в двух шагах. Он посмотрел мне в глаза и слегка наклонил голову.

— Илья Григорьевич Разумовский? — произнёс он по-русски, с мягким турецким акцентом. — Здравствуйте. Меня зовут Керим-бей. Я личный секретарь его превосходительства Кемаль-паши.

Я стоял перед ним босиком, в мокрых плавках, с полотенцем на плече. За моей спиной Ника медленно села на матрасе. Я слышал, как плеснула вода.

— Здравствуйте, — ответил я.

Керим-бей сделал полшага ближе и понизил голос.

— Его превосходительство узнал, что вы в городе. Он просит вас посетить его. Сегодня.

Я смотрел на личного секретаря Кемаль-паши, и в моём мозгу, работавшем последний час над вопросом «как бы мне добраться до этого пациента», произошёл короткий замыкающий щелчок. Задача решила себя сама.

Пациент добрался до меня первым.