Глава 21

Мы вышли из операционной. Я стянул перчатки.

Латекс присох к пальцам, и я сдирал его медленно, сантиметр за сантиметром, потому что под перчатками кожа набухла от пота и кровь засохла в складках между пальцами. Правая перчатка отошла с тихим чавканьем. Левая потребовала усилия. Я бросил обе в лоток у двери и посмотрел на свои руки.

Руки выглядели плохо. Пальцы распухли, ногтевые ложа побелели, и между большим и указательным пальцем правой руки, там, где два часа лежала рукоятка ножниц, остался глубокий красный рубец.

Мустафа-бей в операционной за моей спиной накладывал проволочные швы на грудину. Я слышал характерный скрежет, с каким витая проволока проходила через кость, и щелчки кусачек. Профессор работал уверенно. Каждое движение было отработанным, и по ритму щелчков я определял, что швы ложились с правильным шагом и одинаковым натяжением. Мустафа-бей закрывал грудную клетку собственного пациента, и делал это так, как должен был делать с самого начала, спокойно, с достоинством старшего хирурга, к которому вернулся контроль над операционным столом.

Я его больше не интересовал. И в этом была проблема.

Мустафа-бей оставался в операционной один. С ассистентами, медсестрой и пациентом, чьё сердце наконец билось свободно. Всё выглядело правильно. Послеоперационное ушивание, рутинная процедура, ничего экстренного.

Только я знал, что рутина кончилась за час до операции. Сначала рентгенолог получил звонок сверху и попытался заблокировать томограф. Потом электричество отключилось в середине хирургического вмешательства, и генератор запустили с задержкой в пять минут, которых хватило бы, чтобы потерять пациента, будь операция хоть немного сложнее. А под конец дежурная медсестра принесла физраствор, от которого Гурам отшатнулся, понюхал горлышко, отставил пакет в сторону и молча взял другой из ящика, привезённого нами. Он ничего мне не сказал, но посмотрел на меня, и во взгляде его стоял вопрос, на который я тогда ответил коротким кивком: да, заметил. Мы оба заметили и промолчали.

Сейчас, стоя у двери операционной с содранными перчатками и ноющей поясницей, я собрал всё в одну цепочку и посмотрел на неё целиком.

Три события за четыре часа. Каждое по отдельности списывалось на случайность, техническую неисправность. Все три вместе складывались в систему.

Кто-то в этом госпитале хотел, чтобы Кемаль-паша умер на операционном столе.

Керим-бей стоял рядом. Он уже снял хирургический халат и перчатки, и под белой тканью обнаружился тот же костюм с военной выправкой. Руки у секретаря Кемаль-паши были чистые и висели вдоль корпуса с расслабленной готовностью.

Я подождал, пока тяжёлые двери операционной за нами закроются. Створки съехались с глухим стуком, и в коридоре стало тихо.

Маска усталости, которую я носил последние десять минут, пока благодарил Мустафу-бея и передавал ему инструменты, упала с моего лица. Я перехватил Керим-бея за локоть и развернул его к себе.

— Нам нужно наблюдать за операционной, — сказал я. — Прямо сейчас. Мустафа-бей попытается убить Кемаль-пашу, и это наш единственный шанс поймать его с поличным.

Секретарь Кемаль-паши принял мои слова молча. Зрачки его сузились на долю миллиметра, скулы окаменели, и вежливо-нейтральное лицо превратилось в лицо офицера, получившего приказ к бою.

Он четко кивнул один раз.

Потом повернулся к Гураму, Константину и Алексею Павловичу, стоявшим в коридоре у стены, и тоже кивнул. Этот жест был понятен без слов.

Гурам среагировал мгновенно. Он перехватил свой саквояж левой рукой и сделал шаг к Керим-бею, готовый двигаться. Константин выпрямился. Алексей Павлович убрал руки в карманы и встал так, чтобы видеть оба конца коридора одновременно.

Моя команда. За три дня знакомства они научились читать ситуацию по моему лицу, и сейчас на моём лице было ноль эмоций, полная концентрация и абсолютная уверенность в том, что следующие пять минут решат всё.

Керим-бей повёл нас по коридору. Шёл он быстро, каблуки стучали по кафелю, и каждый поворот он проходил, не замедляясь, он знал здание наизусть. Мы миновали лестничную площадку, свернули в боковой коридор, прошли мимо закрытых кабинетов с табличками на турецком и остановились у неприметной двери без вывески.

Из кармана появилась связка ключей. Керим-бей отпер замок и толкнул дверь.

За дверью оказалась тесная комната без окон, размером с ординаторскую. Вдоль левой стены тянулась стойка с аппаратурой, над ней на кронштейнах висели четыре монитора. Два показывали коридоры, третий, палату интенсивной терапии, четвёртый, операционную. На экране четвёртого монитора Мустафа-бей стоял у стола и затягивал очередной проволочный шов на грудине Кемаль-паши.

Гул серверного шкафа заполнил комнату низким звуком. На столе перед мониторами стояла чашка с остывшим чаем, рядом лежала газета на турецком, раскрытая на спортивной странице. Охранник, дежуривший здесь, исчез, вероятно, ушёл к генератору во время отключения электричества и не вернулся.

Керим-бей выглянул в коридор и негромко, на турецком, отдал команду. Я услышал ответ, два голоса, один за другим, чёткие. Солдаты заняли позиции в коридоре у операционной.

— По вашему слову они входят, — сказал Керим-бей, обернувшись ко мне.

Я кивнул и встал вплотную к мониторам.

Экран был зернистым, с лёгким зеленоватым оттенком ночного режима. Камера висела под потолком операционной, в дальнем правом углу, и давала обзор почти всего помещения. Операционный стол в центре, бестеневые лампы сверху, инструментальный столик у левой стены. Мустафа-бей работал у стола, ассистент стоял напротив, медсестра подавала инструменты с тележки.

— Можете дать крупный план на его руки? — спросил я Керим-бея.

Керим-бей сел за пульт и взялся за джойстик. Камера послушно сместилась, картинка поплыла вправо и вниз, и руки Мустафы-бея заняли центр экрана. Проволока блестела в свете ламп, кусачки работали, и каждый шов выходил ровным, без смещения.

— Теперь инструментальный столик.

Камера качнулась влево. На столике лежали зажимы, пинцеты, ножницы, стопка марлевых салфеток и три шприца в пластиковых упаковках. Рядом стоял лоток с ампулами. Я сосчитал ампулы: четыре прозрачных, одна с желтоватым содержимым. Все пять были стандартного размера, с фабричной маркировкой.

— Запомните расположение, — сказал я, не оборачиваясь. — Гурам, Константин, Алексей Павлович. Смотрите в оба. Следите за ассистентами, за тем, какие ампулы они берут и что набирают в шприцы. Всё, что покажется необычным, говорите сразу вслух.

Команда встала за моей спиной. Я почувствовал, как они выстроились полукругом у мониторов.

На экране Мустафа-бей продолжал работать. Шов за швом, проволока за проволокой. Грудина стягивалась, и каждый щелчок кусачек означал, что расстояние между панцирем хирургической стали и голым, свободным сердцем Кемаль-паши сокращается.

Я смотрел.

В комнате стояла тишина. Серверный шкаф гудел. На экране жил профессор, накладывающий швы на пациента, которого русский хирург только что спас от смерти.

И в тишине мониторной, в зеленоватом свете экранов, я ждал.

Керим-бей стоял за моим плечом и тоже смотрел на экран. Профиль у него стал жёстче, скулы обострились, и я заметил, что пальцы его правой руки сжимают рукоять фонаря, того самого, которым он светил мне в грудную клетку Кемаль-паши двадцать минут назад.

— С чего вы взяли, что профессор хочет его смерти? — спросил он.

Голос звучал ровно, но за этой ровностью стояло напряжение, потому что цена ошибки в его мире измеряется не выговорами и штрафами, а головами.

— Свет, — ответил я. — Это ведь была диверсия, верно? А основной генератор повредили.

Керим-бей промолчал.

— Провода были перерезаны, — произнёс он наконец, и каждое слово давалось ему тяжело, я слышал по дыханию. — Силовой кабель от городской линии к операционному блоку. Два надреза ножом, один в распределительном щите на первом этаже, второй в подвале, на входе в дизельный генератор. Автоматика запуска не сработала, потому что провод управления тоже повредили. Мои люди запускали генератор вручную, кривым стартером, и поэтому пять минут, а не тридцать секунд.

— Вы проверяли?

— Я послал солдата сразу, как вернулось электричество. Он доложил мне в коридоре, перед тем как вы начали ушивание. Надрезы свежие, лезвие чистое, профессиональная работа. Кто-то знал, какие именно кабели отключить, чтобы обесточить.

В мониторной стало тихо. На экране Мустафа-бей продолжал накладывать швы. Ровные движения, механический ритм, и ничего подозрительного.

Константин заговорил первым. Голос у него был сиплым, и пуговица на жилете, которую он крутил пальцами, поскрипывала от нажима.

— Они с самого начала вставляли палки в колёса, — сказал он. — Томограф на «калибровке»! Мустафа мне прямо в лицо врал, что трубка перегрелась, а индикатор горел зелёным! И катетеры, когда мы готовили катетеризацию, медсестра принесла толстый катетер, двенадцатый, хотя я заказывал седьмой. Я сам полез в шкафы и нашёл нужный размер, он лежал на верхней полке, за коробками, как будто спрятали!

Гурам стоял, скрестив руки на груди, и на скулах у него горели красные пятна.

— А анестезиолог, — произнёс Гурам, и акцент у него загустел от гнева. — Старый шайтан. Давать эфирный наркоз при систолическом давлении шестьдесят. Шестьдесят! У пациента объём циркулирующей крови, половина нормы, сердце работает на последних волокнах, а он ему эфир, который обрушивает давление ещё на двадцать-тридцать пунктов. Сердце должно было остановиться до разреза. До первого касания скальпеля. Если бы Костя не влил пациенту два литра физраствора перед наркозом, Кемаль-паша умер бы на индукции, и мы бы даже не добрались до грудины.

Я кивнул. Гурам видел то же, что и я. Константин видел то же. Алексей Павлович, стоявший у стены с закрытым лицом, тоже видел, и по тому, как он молчал, я понимал, что его список длиннее нашего.

— Центральный кислород и аппарат ИВЛ были отключены ещё до нашего прихода, — сказал я. — Нас отправили в резервный бокс, который оборудован для вскрытия абсцессов и перевязок, а для полостных операций непригоден. Ни подводки кислорода, ни отсоса. Артефактный мониторинг тоже отсутствовал. Тупиковый коридор, один вход, один выход. Мы молчали, потому что мы гости и потому что любое слово было бы расценено как оскорбление хозяев, и нас бы вежливо попросили на выход. Но это была ловушка. Нас запихнули в условия, в которых любое осложнение становилось смертельным.

Керим-бей поставил фонарь на стол. Руки у него больше не дрожали. Они стали неподвижными.

— И что Мустафа планирует сделать сейчас? — спросил он.

Я повернулся к нему.

— Введёт препарат, имитирующий остановку сердца. Калий, суксаметоний, любой деполяризующий агент, который на вскрытии будет неотличим от естественной гиперкалиемии у пациента с почечной недостаточностью. Потом скажет, что русские врачи допустили ошибку при декортикации, повредили стенку желудочка, истощённое сердце не выдержало нагрузки. Идеальное прикрытие. Двенадцать османских лекарей лечили Кемаль-пашу восемь месяцев и сохранили ему жизнь. Приехали четверо русских, залезли в грудную клетку, и пациент умер на столе. Виноваты иностранцы.

На экране Мустафа-бей отложил кусачки и потянулся за иглодержателем. Начинал ушивание мягких тканей. Ассистент подавал нитки. Медсестра складывала использованные инструменты в лоток.

Всё выглядело нормально. Послеоперационная рутина. Тридцать минут до закрытия раны.

Тридцать минут, в течение которых Мустафа-бей мог достать шприц и ввести содержимое в центральную вену пациента, лежащего под наркозом с открытым венозным доступом, и никто из ассистентов даже не задал бы вопроса, потому что профессор Мустафа ибн Халиль был Богом в этом госпитале.

Я повернул голову к своей команде.

Они стояли полукругом у мониторов. Гурам, Константин, Алексей Павлович. Лица их были серыми от усталости и зеленоватыми от света экранов, под глазами у всех троих лежали тёмные круги. Но при этом они отрывали взгляда от мониторов, пристально наблюдая за происхоящим.

Двое суток в поезде, бессонная ночь с пациентом, четырёхчасовая подготовка и двухчасовая операция. По совокупности нагрузок каждый из них давно заслужил койку с капельницей и двенадцать часов сна.

Вместо этого они стояли в тесной мониторной комнате чужого госпиталя, в чужой стране, и сторожили чужого пациента.

— Спасибо, — сказал я.

Они быстро посмотрели на меня, а потом снова вернули взгляды к мониторам.

— Вы поняли меня без слов. В операционной. С самого начала.

Алексей Павлович опустил подбородок. Одно короткое, ровное движение, подтверждающее то, чего он за два часа операции не произнёс вслух.

Керим-бей перевёл взгляд с меня на троих русских врачей и обратно.

— Не понимаю, — сказал он. — Что значит «без слов»? Что именно они сделали?

Пауза длилась секунду, пока я подбирал формулировку, потому что-то, что собирался сказать, меняло статус нашей четвёрки в глазах Керим-бея с «приглашённых иностранных врачей» на «группу магов, проводивших тайную операцию внутри османского государственного учреждения».

— Обычные фонарики от смартфонов, — начал я, — дают световой поток в двести-триста люмен. Через литровый пакет физраствора луч рассеивается, теряет половину яркости и превращается в мягкое свечение от ста до ста пятидесяти люмен. Четыре таких пакета вокруг раны дают суммарную освещённость в пределах шестисот люмен на площади операционного поля. Этого достаточно, чтобы различать крупные структуры, ориентироваться в анатомии и работать скальпелем на безопасном расстоянии от магистральных сосудов. Но этого недостаточно для того, чтобы различать границу между кальцинатом и миокардом на глубине двенадцати сантиметров через слой воды, в операционном поле размером с две ладони, при толщине стенки желудочка в три миллиметра. Для такой работы нужно минимум четыре тысячи люмен и бестеневое распределение. Физически невозможно получить такую яркость от четырёх светодиодных вспышек.

Я посмотрел на Гурама.

— Гурам Автандилович и Константин держали пакеты с физраствором. Их руки обхватывали полимерные стенки пакетов вплотную, и через ладони они подавали Искру в раствор. Тихо. По капле. Раствор усиливал свечение изнутри, равномерно, по всему объёму, и яркость каждого пакета поднималась с полутора сотен до тысячи с лишним люмен. Со стороны это выглядело так, будто фонарики работают чуть ярче обычного. Мустафа-бей и его ассистенты ничего не заметили. Они привыкли к электрическому свету и не знают, сколько люмен даёт телефонная вспышка.

Константин у монитора едва заметно покраснел. Гурам стоял с каменным лицом.

— Алексей Павлович, — продолжил я, — решал другую задачу. Оперировать в луже физраствора при не сворачивающейся крови, коагулопатии и открытых перикардиальных сосудах, это оптическое самоубийство. Кровь сочилась из каждого отслоённого фрагмента, и проточное промывание, которое мы организовали шприцем Жане, работало для крупных кровотечений, но мелкие капиллярные подтёки продолжали окрашивать воду. Алексей Павлович стоял за моим левым плечом, и через руку, лежавшую на краю раны, он держал микрогемостаз на дне операционного поля. Искрой. Точечно, в зоне активного кровотечения, ювелирными импульсами, которые коагулировали отдельные капилляры, не затрагивая миокард. Плюс он выравнивал оптическую плотность воды в зоне работы скальпеля, отводя окрашенные фракции к периферии и удерживая чистый слой раствора над той точкой, где я резал. Я видел дно раны через двенадцать сантиметров воды так, будто работал под операционным микроскопом.

Алексей Павлович поднял правую руку и посмотрел на неё. На тыльной стороне кисти, между вторым и третьим пальцами, алела полоса искрового ожога. Та самая, которую я заметил ещё в поезде и на которую рекомендовал мазь.

— Ожог свежий, — сказал он спокойно. — Я перестарался на задней стенке, когда вы снимали бляшку у коронарной артерии. Контроль требовал тонкой работы, а руки тряслись.

Керим-бей молчал. Он стоял между нами и экраном, и выражение на его лице менялось по мере того, как до него доходил масштаб того, что произошло в операционной.

— Почему вы скрывали? — спросил он. — К чему этот спектакль? Вы могли применить Искру открыто. Кемаль-паша, это племянник Султана, вам бы никто не запретил.

— Потому что мы ждали удара, — ответил я, и голос мой стал тихим и жёстким. — Если бы мы использовали Искру открыто, лечебным потоком, через руки, артефактные проводники, через любой видимый канал, саботажники активировали бы генератор помех. Или артефакт-глушилку. Искра резонирует с внешним магическим полем, и если в момент лечебного контакта подать встречный импульс нужной частоты, резонансная волна пройдёт через руки лекаря в сердце пациента. Фибрилляция. Остановка. Смерть. И лекарь, державший Искру, станет орудием убийства.

Я помолчал.

— Мы работали без открытого потока. Без артефактов. Микродозами, через физический контакт с нейтральной средой, через физраствор, который гасит резонанс. Мустафа-бей и его люди видели четырёх русских хирургов, оперирующих при свете фонариков, по старинке, руками и сталью, без грамма магии. Саботажникам было нечего глушить, и они ждали, пока мы закончим, чтобы ударить после. А мы закончили основной этап и передали ушивание Мустафе. Теперь их ход.

Керим-бей посмотрел на Гурама, на Константина, на Алексея Павловича. Взгляд его задержался на ожоге на руке Алексея Павловича, потом вернулся ко мне.

— Ваши люди, — произнёс он, и в голосе у него появилась нота, которой раньше не было. Тяжёлая и хриплая. — Ваши люди оперировали под прикрытием. Как разведчики.

— Как лекари, — поправил я. — Которые знали, что за ними наблюдают, и сделали то, что было нужно пациенту, скрыв от наблюдателей то, что наблюдатели могли использовать против этого пациента.

В мониторной повисло молчание. Серверный шкаф гудел. На экране Мустафа-бей ушивал подкожную клетчатку, и узлы ложились ровно, один за другим.

Тишину разорвал голос Константина.

— Шеф!

Я обернулся. Константин стоял вплотную к экрану, и лицо его, зеленоватое от монитора, побелело в скулах. Он показывал пальцем на экран, и палец подрагивал.

— Смотрите. Мустафа!

Два шага к монитору.

На экране Мустафа-бей отложил иглодержатель. Положил его на край лотка привычным жестом, закончившего серию швов. Потянулся правой рукой к подносу, стоявшему на инструментальном столике, чуть в стороне от основного набора.

Пальцы его обхватили шприц.

Обычный пятикубовый шприц, заполненный прозрачной жидкостью. Я видел, как жидкость колыхнулась в цилиндре, когда Мустафа-бей поднял его со столика. Шприц, который ему никто не подавал. Ассистент стоял по другую сторону стола и не видел движения. Медсестра отвернулась к раковине, промывая инструменты.

Мустафа-бей поднёс шприц к центральному катетеру в подключичной вене Кемаль-паши.

В мониторной стало очень тихо. Я слышал, как дышит Константин рядом со мной, частыми, мелкими вдохами, и как скрипит кожа на рукояти фонаря в руке Керим-бея.

— Солдаты! — рявкнул Керим-бей в коридор, и голос его ударил по стенам мониторной, как выстрел. — В операционную! Немедленно!