Глава 9

Утро второго дня пути я встретил у окна, с остывшим чаем в серебряном подстаканнике и ощущением, что за мной наблюдают.

Ощущение было иррациональным. В нашем купе находились двое, я и Ника, которая спала на своём диване, свернувшись на правом боку, подложив ладонь под щёку. Дыхание у неё было ровным и глубоким, и по его ритму я определял фазу сна, медленноволновой, третья стадия, самая восстановительная.

Дверь купе заперта на щеколду и на основной замок. За левой стенкой сидели трое менталистов Серебряного, и за первые сутки пути они ни разу не подали признаков присутствия, если не считать тихого позвякивания ложки о стакан около полуночи.

За правой стенкой, в соседнем купе, спал Алексей Павлович с женой Мариной. Человек, который называл меня по имени-отчеству, хотя я ему не представлялся.

Я мог объяснить это. Проводник при посадке называл нас по фамилии, сверяя билеты, и стоявший рядом сосед мог услышать «Разумовский, Илья Григорьевич купе шестое».

Проблема заключалась в улыбке. Улыбку невозможно было объяснить совпадением, и за ночь, проведённую в полудрёме на диване, пока Ника спала напротив, я прокручивал её в памяти раз за разом. Наклон головы, прищур, тонкую линию губ. Родственник Демидова? Однокашник, перенявший мимику? Или совпадение, которое существует только у меня в голове, потому что за последнюю неделю я видел слишком много угроз и мой мозг теперь находил их в каждом встречном?

Транскавказский Экспресс шёл через Тульскую губернию. За окном тянулись поля, засеянные озимой пшеницей. Поезд покачивался мерно, колёса отстукивали ритм на стыках рельсов, и этот ритм, по идее, должен был успокаивать. Не успокаивал.

Ника зашевелилась на диване.

— Который час? — спросила она, не открывая глаз.

— Семь сорок.

— Ты не спал.

— Спал.

— Врёшь.

Ника открыла глаза, села на диване и посмотрела на меня.

— Илюша, ты весь дёрганый с самого вчера. Что не так? И не говори мне, что думаешь о работе.

Я посмотрел на свой чай. Янтарная жидкость с тонкой плёнкой на поверхности, остывшая до комнатной температуры. На дне стакана, сквозь хрустальные грани, виднелись размокшие чаинки.

Правильный ответ, это рассказать ей про соседа. Про улыбку, про имя-отчество, про фамильное сходство с Демидовым. Ника была моим партнёром и человеком, на которого я полагался безоговорочно. Она имела право знать.

Неправильный ответ был тем же самым. Ника находилась на раннем сроке беременности. Кортизол матери напрямую влияет на формирование нервной системы плода. Мне не нужен был Сонар и Фырк, чтобы понять, если я скажу Нике, что в соседнем купе, возможно, сидит родственник человека, который неделю назад атаковал десяток агентов спецслужбы, уровень её стресса поднимется до высоких значений. На ближайшие трое суток. Без возможности эвакуации, в замкнутом пространстве движущегося поезда.

Я выбрал полуправду.

— Переживаю за Фырка, — сказал я. — Как он там, с этим Советом. Привык, что он вечно на плече болтает, комментирует каждое моё решение и таскает орехи из моих карманов. Тихо без него.

Ника поднялась, подсела ко мне на диван и накрыла мою руку своей.

— Он трехсотлетний дух, Илья, — сказала она. — Он пережил не одного лекаря и и твою интернатуру. Он выкрутится. А нам нужно добраться целыми.

— Я знаю.

— Тогда допей чай, закажи свежий и съешь что-нибудь. Ты вчера ужинал хлебом и маслом, как студент.

— В вагоне-ресторане каша на завтрак.

— Вот и прекрасно. Идём в ресторан, как нормальные молодожёны. Я хочу кашу, чай и красивый вид из окна.

Я кивнул, поставил стакан на столик и поднялся. Ника уже расчёсывала волосы, сидя перед маленьким зеркалом и по тому, как она двигалась, я понял, что тошнота сегодня терпимая. Хороший день. Для первого триместра, это подарок.

Мы прошли в вагон-ресторан, позавтракали овсяной кашей с маслом и мёдом, выпили по два стакана чая и просидели у окна минут сорок. Ника рассказывала мне про храм Артемиды в Эфесе. Она успела прочитать половину путеводителя за вчерашний вечер и теперь цитировала по памяти размеры фундамента, количество колонн и имя архитектора. Я слушал и думал о том, что Ника заполняет информацией пространство между нами, потому что в этом пространстве слишком много вещей, о которых мы оба не хотим говорить.

После завтрака Ника вернулась в купе, её начало клонить в сон, побочный эффект ранних сроков и покачивания вагона, а я вышел в коридор, чтобы размять ноги.

Коридор вагона был узким и тихим. Ковровая дорожка приглушала шаги, за дверями купе изредка позвякивала посуда, и сквозь открытое окно в торце вагона тянуло запахом угольного дыма и осенней сырости. Я прошёл до тамбура, постоял у перехода между вагонами, глядя на мелькающие шпалы в щели между площадками, и повернул обратно.

На полпути мне встретился человек.

Он шёл навстречу. Среднего роста, в неприметном сером костюме и белой рубашке без галстука. Лицо у него было из тех, что забываешь через минуту после встречи. Правильные черты, коротко стриженные тёмные волосы, никаких особых примет.

Мы разминулись в узком коридоре, и я посторонился, пропуская его. Наши глаза встретились на долю секунды. Выражение его лица не изменилось, абсолютный ноль коммуникации, как будто он прошёл мимо предмета мебели. Я ответил тем же.

Менталист из левого купе. Первый, которого я увидел за полтора дня пути. Профессионал. Даже мимолётный контакт глаз был рассчитан достаточно, я его зафиксировал, слишком мало, чтобы стороннему наблюдателю показалось, что мы знакомы.

Я вернулся в купе. Ника дремала, подтянув колени к животу. Я сел на свой диван, взял с полки медицинский справочник Снегирёва, который таскал с собой в дорогу, и открыл на главе о гиперемезисе беременных, на случай, если утренняя тошнота у Ники усилится. Чтение было рутинным, успокаивающим, и я прочитал две страницы, прежде чем в дверь постучали.

Стук был лёгким, два коротких удара костяшками, с паузой между ними.

Ника открыла глаза.

— Ты ждёшь кого-нибудь? — спросила она тихо.

— Нет.

Я встал и открыл дверь.

На пороге стоял Алексей Павлович, а за его плечом была Марина. Вблизи, при дневном освещении коридора, я рассмотрел его жену подробнее, чем вчера. Женщина лет тридцати, с мягким круглым лицом и тёмно-русыми волосами, уложенными в простую причёску. Цвет кожи ровный, следов вчерашней мигрени нет. Анальгин помог, или мигрени не было.

В руках у Марины была прямоугольная картонная коробка, перевязанная атласной лентой.

— Илья Григорьевич, — сказал сосед, его голос звучал тепло и не навязчиво, — мы хотели вас отблагодарить. Ваше лекарство подействовало, Мариночке стало намного лучше. Вот, позвольте, — он кивнул на коробку в руках жены, — это белёвская пастила, мы везём из Москвы. Не составите ли нам компанию за чаем? Мы ненадолго, обещаю.

Марина улыбнулась открытой, немного застенчивой улыбкой, которая шла ей куда больше, чем вчерашняя бледность с мокрым полотенцем у виска.

Я просчитал варианты за те три секунды, пока делал вид, что размышляю над приглашением.

Отказать, значит повести себя нелогично. Молодожёны в свадебном путешествии, которые отвергают дружеский жест соседей по вагону, это странность, которую запоминают. Легенда требовала общительности, расслабленности и отсутствия видимых причин для подозрительности. К тому же, если Алексей Павлович тот, за кого я его подозреваю, то отказ от контакта ничего не изменит. Он уже знает наши имена и видел, что я вожу с собой дорожную аптечку.

Принять, значит провести неопределённое время в обществе человека с улыбкой Демидова, одновременно скрывая свои подозрения от Ники и поддерживая легенду беззаботного свадебного путешествия. Многозадачность, к которой лекарская работа меня, в общем, приучила.

— С удовольствием, — сказал я и посторонился, приглашая их войти. — Ника, у нас гости. Соседи хотят отблагодарить за вчерашний анальгин.

Ника уже сидела на диване, и вид у неё был бодрым и приветливым. Она успела пригладить волосы и расправить платье за те секунды, пока я стоял в дверях, и сейчас улыбалась гостям с тем мягким обаянием, которое у неё включалось при общении с незнакомыми людьми.

Алексей Павлович и Марина сели на мой диван, напротив Ники. Марина поставила коробку с пастилой на столик и развязала ленту, а сосед тем временем быстро и мимолетно огляделся. Его взгляд прошёлся по моему саквояжу на верхней полке, по справочнику Снегирёва на столике, по вазочке с фиалками и задержался на браслете у меня на левом запястье. Задержался на долю секунды дольше, чем на остальных предметах.

— Мариночка, расскажи, как подействовало лекарство, — произнёс Алексей Павлович, обращаясь к жене, но глядя при этом на меня.

— Через полчаса всё прошло, — Марина говорила тихим голосом, с той же застенчивостью, которую я заметил в её улыбке. — Будто рукой сняло. Я потом ещё удивлялась, обычно мигрень у меня держится до вечера, а тут раз, и всё.

— Анальгин, — сказал я. — Стандартный анальгетик. Ничего особенного.

— Вы лекарь? — спросила Марина.

— Лекарь, — ответил я. — Мастер-целитель. Работаю в Муроме, в Диагностическом центре.

— О! — Марина оживилась. — Как интересно. А мы из Москвы. Лёша, ты не рассказал, что наш сосед, это лекарь.

— Я не знал, — сказал Алексей Павлович, и его голос прозвучал ровно. — Хотя мог бы догадаться. Дорожная аптечка, по которой вы нашли нужное лекарство за пять секунд, — это укладка профессионала, а не домашняя аптечка с пластырем и зелёнкой.

Наблюдательность. Отмечаю.

— А вы чем занимаетесь, Алексей Павлович? — спросила Ника.

— Коммерция, — ответил сосед, и его тон стал легче, небрежнее. — Импорт-экспорт. Закупаю лекарства в Османской Империи для московских аптек. Скучно рассказывать, но кормит неплохо. Мы с вами в каком-то роде коллеги.

Лекарь и фармацевтический коммерсант имеет столько же общего, сколько и тигр с кошкой. Семейство — одно, суть — разная.

— В Измир? — спросил я.

— В Стамбул, а оттуда пароходом по побережью. А вы?

— Свадебное путешествие, — сказал я и кивнул на Нику. — Мы только что поженились. Едем в Измир, хотим посмотреть Эфес.

— Поздравляю! — Марина сложила руки у груди. — Какая прелесть. Лёша, надо было взять шампанское.

— На обратном пути, — пообещал Алексей Павлович. — А пока пастила. Белёвская, из Тулы, настоящая. Угощайтесь.

Марина достала из коробки нарезанные кусочки белёвской пастилы.Слоёные, с белым верхом и янтарной прослойкой яблочного пюре, припорошённые сахарной пудрой. Ника взяла кусочек и откусила.

— Вкусно, — сказала она, и это было искренне — белёвская пастила действительно была хороша, и я видел, как у Ники чуть расслабились плечи. Сахар, яблочная кислота и простое удовольствие от еды, это первый триместр бывает благодарен за элементарные вещи.

Я тоже взял кусочек, чтобы не выделяться, и ел его, наблюдая за Алексеем Павловичем поверх столика. Сосед пил чай из нашего подстаканника, Ника предложила им чай, я заварил свежий, и теперь все четверо сидели в тесном купе с раскрытой коробкой пастилы между нами.

Я не расслаблялся.

Пока Марина рассказывала Нике о стамбульских базарах, я собирал информацию. Алексей Павлович, коммерсант из Москвы, импорт-экспорт лекарств. Речь грамотная, словарный запас выше среднего. Руки ухоженные, ногти коротко подстрижены, мозолей нет, значитне физический труд. На безымянном пальце левой руки обручальное кольцо, простое золотое, без камня. На правом запястье часы, швейцарские, дорогие, но без демонстративной роскоши.

Костюм тот же, что вчера, но рубашка свежая, значит, у них с собой достаточно багажа, поездка запланирована заранее. Марина обращается к нему «Лёша» и «Лёшенька», он к ней «Мариночка». Интонации привычные, расслабленные, как у пары, которая вместе давно. Либо настоящая супружеская пара, либо очень хорошие актёры.

— А вы давно женаты? — спросила Ника, обращаясь к Марине.

— Четвёртый год, — ответила Марина. — Лёша всё время в разъездах, но я стараюсь ездить с ним, когда получается.

— Мариночка — мой якорь, — сказал Алексей Павлович и накрыл руку жены своей ладонью.

Мой мозг продолжал работать в фоновом режиме, перебирая факты и несоответствия. Коммерсант, который оценивает обстановку купе за две секунды. Да еще заметил мою медицинскую укладку при первой встрече. И разглядел артефактный браслет Канцелярии на моём запястье. Который знал моё имя-отчество до того, как я представился.

Каждый факт по отдельности имел бытовое объяснение. Вместе они складывались в клиническую картину, которая требовала дополнительного обследования.

— Илья Григорьевич, — Алексей Павлович повернулся ко мне, — а чем именно вы занимаетесь в Диагностическом центре? Лекарская тема меня всегда очень сильно волновала.

— Диагностика, — ответил я. — Поиск причин заболеваний, которые не удаётся выявить стандартными методами. Сложные случаи, редкие болезни.

— Медицинский детектив, — сказал он.

— Можно и так назвать.

— Мариночка у меня вечно мучается мигренями. Московские лекари говорят, что это наследственное. Один сказал, что дело в шейных позвонках, другой, в сосудах, третий отправил к менталисту, а менталист развёл руками. Если бы мы не были попутчиками, я бы, пожалуй, записал вас на консультацию.

Он улыбнулся. Та же тонкая, контролируемая улыбка.

Ника рядом со мной ела пастилу и, по всей видимости, прекрасно проводила время. Марина рассказывала ей о магазинах в стамбульском районе Пера и рекомендовала лавку с шёлковыми платками, и Ника слушала с живым интересом, который я затруднялся отличить от притворного.

— Запишитесь, когда вернётесь в Москву, — сказал я Алексею Павловичу. — Диагностический центр Муромской губернии, позвоните в регистратуру. Мигрень, это симптом, а не диагноз, и наследственность объясняет предрасположенность, но не причину конкретного обострения.

— Я запомню. Спасибо.

Он допил чай, поставил стакан на столик и поднялся.

— Не будем злоупотреблять вашим гостеприимством. Мариночка, пойдём, дадим молодожёнам отдохнуть.

Марина собрала коробку с оставшейся пастилой, но Ника жестом остановила её.

— Оставьте, мне очень понравилось. Возьму на вечер.

Марина расцвела и поставила коробку обратно на столик. Алексей Павлович коротко поклонился и они вышли.

Ника откинулась на спинку дивана, дожевала пастилу и посмотрела на меня.

— Приятные люди, — сказала она.

— Да.

— Ты ни на секунду не расслабился.

Я посмотрел на неё.

— Я расслабился.

— Илья, я полгода работаю с тобой. Когда ты расслаблен, ты облокачиваешься на спинку и вытягиваешь ноги. Сейчас ты сидел ровно, как на обходе у главврача, и ел пастилу так, будто она могла быть отравлена.

Я не ответил. Ника подождала несколько секунд, потом вздохнула.

— Не хочешь говорить, не говори. Но я вижу, что дело не в Фырке. Или не только в нём. Когда будешь готов, то расскажи.

Она повернулась к окну. За стеклом проплывал пологий склон, покрытый пожелтевшим лесом, и вдалеке, на горизонте, виднелась серая лента реки.

Ника знала, что я скрываю. Она не знала что. Ника читала меня с точностью, которая временами пугала.

Я промолчал. Не потому что не доверял ей, а потому что в саквояже на верхней полке лежал справочник Снегирёва с главой о влиянии материнского стресса на органогенез плода, и абзац на странице, подчёркнутый мной вчера вечером, гласил, что хронический кортизол матери в первые двенадцать недель коррелирует с нарушением формирования проводящих каналов Искры у ребёнка.

Корреляция, не каузация, но я был лекарем, и принцип предосторожности сидел во мне глубже, чем любая храбрость.

— Расскажу, — сказал я. — Обещаю. Когда пойму, есть ли о чём рассказывать.

Ника кивнула, и по тому, как она кивнула, я понял, что она приняла мой ответ.