Глава 10

К вечеру Алексей Павлович постучал снова.

На этот раз он приглашал нас к себе. Марина приготовила настоящий листовой чай из жестяной банки с турецкой надписью, которую она привезла из прошлой поездки. Ника, проспавшая полтора часа и проснувшаяся в хорошем настроении, ответила за нас обоих:

— С удовольствием.

Купе соседей было зеркальным отражением нашего. На верхней полке стояли два кожаных саквояжа, на столике рядом с чайником лежала стопка газет и тонкая книжка в мягкой обложке, а на крючке у двери висел тёмный дорожный плащ с бархатным воротником. Коробка с белёвской пастилой, принесённая утром к нам, вернулась обратно. Марина разложила оставшиеся кусочки на фарфоровом блюдце.

Ника села рядом с Мариной, они почти касались локтями, и через минуту заговорили о тканях. Марина, оказывается, разбиралась в шёлковых фактурах и знала разницу между бурсой и измирским крепдешином. Ника слушала с искренним интересом. Как любая женщина, она любила красивые вещи и ценила людей, способных о них говорить со знанием дела.

Алексей Павлович рассказывал дорожные байки.

Он рассказывал хорошо. Коротко, с точными деталями и неожиданными поворотами. Как в прошлом году на этом же маршруте в вагон-ресторан ворвался козёл, сбежавший из грузового вагона, и официант пытался накрыть его скатертью, а козёл перевернул два столика и выпил из стакана пассажира-губернатора. Как в Тифлисе на вокзале он однажды купил арбуз, который оказался настолько большим, что не пролез в дверь купе, и пришлось резать его прямо на перроне и раздавать кусками сбежавшимся грузинским детям. Как Марина в Стамбуле торговалась за шаль с лавочником из Гранд-Базара четыре с половиной часа, и лавочник в итоге сдался, подарил ей шаль и сказал, что скорее женится на ней, чем ещё раз будет торговаться с русской женщиной.

Марина смеялась и отмахивалась — «Лёша, ну зачем ты это рассказываешь», — и Ника смеялась тоже. Чай с турецкой надписью на банке оказался терпким, с привкусом бергамота и чабреца, и если бы не холодный клинический процесс, который работал в моей голове параллельно с улыбкой на моём лице, я бы, вероятно, тоже наслаждался этим вечером.

Я сканировал Алексея Павловича.

Без магии, Сонара и Фырка это было дольше. Голой клинической наблюдательностью, которой меня научили еще в прошлой жизни.

Частота моргания: двенадцать-пятнадцать раз в минуту, стабильная, в пределах физиологической нормы. Люди, которые лгут, моргают чаще, до двадцати-двадцати пяти раз в минуту. Алексей Павлович либо говорил правду, либо контролировал моргание сознательно, что требовало специальной подготовки.

Микродвижения пальцев: левая рука спокойно лежит на колене, правая держит стакан. Пальцы расслаблены, нет постукивания, нет теребления. Отсутствие самоуспокоительных жестов, это признак либо спокойствия, либо профессиональной дисциплины.

Зрачки: при дневном освещении чуть сужены, реакция на свет нормальная. Ни один препарат, расширяющий зрачки, не принимался в ближайшие часы.

Кожа: нормальный тургор, ровный цвет, нет покраснений и нет бледности. Вены на тыльной стороне кистей умеренно наполнены, что означает нормальное артериальное давление. Сердце Алексея Павловича работало с частотой человека, который не испытывает ни тревоги, ни возбуждения.

Суммарный вывод: передо мной сидел либо абсолютно безобидный коммерсант из Москвы, либо человек с подготовкой, позволяющей контролировать физиологические реакции организма на уровне, доступном единицам. Вторая версия была параноидальной. Первая, опасно наивной.

Пока я прокручивал в голове дифференциальный диагноз, в коридоре за полуоткрытой дверью купе дважды прошёл человек в сером костюме. Тот же менталист, которого я видел утром. В первый раз он прошёл справа налево. Во второй, слева направо, через четыре минуты. Маршрут от нашего конца вагона до тамбура и обратно, с интервалом, достаточным, чтобы выглядеть естественной прогулкой скучающего пассажира, и слишком точным, чтобы быть случайностью.

Менталисты Серебряного нервничали. Их подопечный — я — сидел в купе с неизвестным, непроверенным человеком, который появился из ниоткуда и знал моё имя-отчество. Протокол не позволял им вмешиваться без прямого приказа или очевидной угрозы, но и не запрещал демонстративное патрулирование.

Алексей Павлович не подал вида, что заметил патрульного. Он рассказывал Нике и Марине, как правильно торговаться на стамбульских рынках. Руки его по-прежнему лежали спокойно, и голос по-прежнему звучал ровно.

Я пил чай. Ел пастилу. Улыбался в нужных местах. Это было несложно.

За окном темнело. Поля сменились холмами, и на горизонте, за последней полосой заката, обозначились тёмные силуэты гор. Поезд начал набирать высоту, и подъём чувствовался по изменившемуся звуку колёс. Ритм стал чуть тяжелее, паузы между стыками рельсов становились длиннее.

Марина зевнула и прикрыла рот ладонью.

— Лёша, мне пора спать. Извините, — она улыбнулась Нике. — Дорога укачивает.

— Да, пожалуй, засиделись, — Алексей Павлович поднялся. — Илья Григорьевич, спасибо за компанию. Завтра утром, если хотите, присоединяйтесь к нам на завтрак в ресторане.

— С удовольствием, — сказал я.

Мы вернулись к себе.

Ника закрыла дверь, повернула щеколду и села на диван. Она провела рукой по лицу, и улыбка, которую она носила весь вечер, исчезла. Под ней осталось усталое, серьёзное лицо женщины, которая три часа играла роль и теперь могла перестать.

— Марина хорошая, — сказала Ника. — Настоящая. А Лёша…. я не знаю.

Я сел напротив.

— Что ты имеешь в виду?

— Он слишком… лёгкий. Когда он рассказывает историю, все смеются, но я ловлю себя на том, что не могу вспомнить ни одного конкретного факта о нём. Где он живёт в Москве? Какие лекарства закупает? Как называется его фирма? Он много говорит и ничего не рассказывает.

Ника посмотрела на меня.

— Ты это тоже заметил. Поэтому ты дёргаешься.

— Отчасти, — сказал я. И это было ближе к правде, чем утренний ответ про Фырка.

— Отчасти, — повторила Ника. — Ладно. Ложись спать, Илюша. Завтра разберёмся.

Она легла на свой диван, накрылась пледом и отвернулась к стене. Она уснула быстро.

Я лежал на своём диване, слушая стук колёс и глядя в потолок купе. Поезд покачивался. Латунный крючок на дверце шкафа мерно побрякивал. Где-то далеко, в хвосте состава, кто-то играл на гармонике. Звук долетал обрывками, через несколько вагонов и закрытых дверей.

Уснул я после полуночи.

* * *

Разбудил меня визг.

Высокий, пронзительный звук, от которого сводит зубы. Металл по металлу, тормозные колодки по стальным колёсным дискам, и этот визг нарастал с такой скоростью, что за первую секунду я успел только открыть глаза, а за вторую понять, что поезд тормозит аварийно.

Третью секунду занял удар.

Состав дёрнулся вперёд, и инерция бросила всё незакреплённое в направлении движения. Стакан с остатками вечернего чая слетел со столика и разбился о стенку купе. Чемодан на верхней полке сдвинулся и ударился о ограничитель. Мой корпус по пояс улетел вперёд, и я остановился, упершись обеими руками в стенку, а из соседних купе донёсся множественный грохот падающего багажа.

Где Ника?

Ника спала головой к передней стенке, и инерция вжала её в подушку, а не скинула на пол. Удачное стечение обстоятельств. Она уже сидела, проснулась мгновенно и обеими руками держалась за край дивана.

— Цела? — спросил я.

— Цела.

Я перегнулся к ней, положил ладонь ей на живот. Быстро проверяя то, что невозможно проверить пальпацией на таком сроке, но проверяя, потому что мне нужно было ощутить её живот под своей ладонью, чтобы продолжить функционировать. Ника накрыла мою руку своей и кивнула: в порядке, с нами в порядке.

Визг за окном прекратился. Поезд замедлялся рывками, тормоза отпускали и снова хватали, и каждый рывок сотрясал вагон. За стеклом мелькали искры из-под колёс, длинные хвосты светящихся точек, которые чертили линии на чёрном фоне ночной насыпи.

Состав остановился с последним тяжёлым содроганием, и наступила тишина.

Секундная пауза, в которой я слышал только стук собственного пульса. Потом из соседних вагонов донёсся гул испуганных и встревоженных голосов.

Я встал, натянул ботинки и вышел в коридор.

В коридоре было темно. От торможения вырубило электрическое освещение, и единственным источником света оставался лунный свет из окна. По ковровой дорожке были разбросаны предметы. Чей-то ботинок, перевёрнутая пепельница из настенного крепления, журнал. Из купе менталистов не доносилось ни звука. Из купе справа раздался мужской голос:

— Мариночка, ты как? Не ударилась?

— Нет, Лёшенька. Только испугалась.

Из-за ближайшей двери в коридор вышел Алексей Павлович. Он был в брюках и расстёгнутой рубашке, одевался в спешке и двигался уверенно, не спотыкаясь в полутьме, будто темнота для него не являлась помехой.

— Экстренное торможение, — сказал он мне коротко. — Что-то на путях.

Я кивнул, соглашаясь с ним, и пошёл по коридору, проверяя купе. Дверь первого, пожилая пара, целы, мужчина держит женщину за руку, оба на диванах, багаж рассыпался по полу. Дверь второго, молодой человек в халате, стоит у окна, пытаясь разглядеть, что снаружи. Третье купе, менталисты. Дверь закрыта, за ней тишина.

Четвёртое купе. Дверь распахнута, и из неё доносился плач.

Я заглянул внутрь. Женщина лет тридцати пяти в ночной рубашке прижимала к себе мальчика лет шести-семи. По лицу ребёнка текла кровь из рассечения на лбу, чуть выше левой брови. Рана была небольшой, сантиметра два, и кровоточила обильно. Выглядело страшнее, чем было.

— Я лекарь, — сказал я, шагнув внутрь. — Дайте посмотреть.

Женщина подняла на меня заплаканные глаза и чуть ослабила хватку. Я присел перед мальчиком, мягко повернул его голову к лунному свету из окна и осмотрел рану. Края ровные, глубина до подкожной клетчатки, кость не повреждена. Зрачки равномерные, реакция на свет сохранена, пальценосовая проба в норме. Ребёнок плакал, но плач был, без перерывов на рвоту, без нарушения координации. Сотрясения нет.

— Ссадина, — сказал я женщине. — Поверхностная, лоб рассекло при ударе. Неврологии нет, швы не нужны. Сейчас обработаю и наложу повязку.

Я обернулся, чтобы попросить Нику принести саквояж с медикаментами.

За моей спиной стоял Алексей Павлович.

Он стоял в дверном проёме и смотрел на то, как я осматриваю ребёнка. Лицо у него было серьёзным, и никакой улыбки на нём не было. Он наблюдал за моими руками, за тем, как я пальпирую края раны, как проверяю зрачковый рефлекс, как оцениваю координацию, и наблюдал не как любопытный попутчик, а как человек, который понимает, что он видит.

— Нужно что-нибудь? — спросил он. — У вас ведь аптечка в купе.

— Да. Ника, — я повернулся к коридору, — принеси сумку. Верхняя полка, левая сторона.

— Уже, — ответила Ника из темноты коридора. Она стояла за Алексеем Павловичем с моей сумкой в руках.

Алексей Павлович посторонился, пропуская Нику с сумкой. Я открыл его, достал антисептик, стерильные салфетки и рулон пластыря. Обработал рану хлоргексидином, наложил давящую повязку из двух салфеток и зафиксировал пластырем. Мальчик перестал плакать к середине процедуры, он отвлёкся на процесс, как это обычно бывает с детьми, когда страх сменяется любопытством.

— Всё, герой, — сказал я ему. — Завтра утром будешь хвастаться перед другими пассажирами боевой повязкой.

Мальчик шмыгнул носом и кивнул. Мать обхватила его обеими руками и прижала к себе.

— Спасибо вам, — прошептала она. — Спасибо.

Я встал, подхватил сумку и вышел в коридор. Ника шла рядом. Алексей Павлович на шаг позади.

Обстановка стабилизировалась. По коридору уже шёл проводник с фонарём, проверяя купе одно за другим. Из головного вагона доносились голоса. Кондуктор и машинист, судя по тону, выясняли причину остановки.

В нашем вагоне обошлось. Багаж попадал, стаканы побились, у мальчика рассечение и на этом список пострадавших заканчивался.

Я уже собирался вернуться к Нике в купе, когда из дальнего конца вагона раздался грохот.

Дверь межвагонного перехода распахнулась с такой силой, что ударила о стену. В проёме появилась женщина, проводница из соседнего вагона, второго класса. Невысокая, в тёмно-синей форменной юбке и белом фартуке, растрёпанная, и на белой ткани фартука виднелись тёмные пятна, которые при лунном освещении казались чёрными, но я знал, что они красные.

— Лекарь! — крикнула она, и голос у неё был сорванный. — Есть в вагоне лекарь⁈ Человеку плохо, очень плохо, кровь идёт, помогите!

Я шагнул вперёд.

Рот мой уже открывался, привычные слова, произнесённые десятки раз на вызовах, в приёмных отделениях, в коридорах больниц, на улицах: «Я лекарь, ведите». Фраза, заученная до автоматизма, такая же часть профессии, как умение держать скальпель или читать кардиограмму.

Алексей Павлович обогнал меня.

Он прошёл мимо стремительно и оказался перед проводницей раньше, чем я успел закончить первое слово. Руки его крепко и уверенно легли проводнице на плечи. Тем жестом, которым берут за плечи человека в панике, чтобы заземлить его и вернуть в настоящий момент. Я знал этот жест. Я сам использовал его на вызовах.

— Я лекарь, — сказал Алексей Павлович. Голос его изменился. Из него исчезла вечерняя мягкость, лёгкость, южный акцент и обаяние дорожного рассказчика. Остался ровный командный тон. — Успокойтесь. Дышите. Куда идти?

Проводница всхлипнула, развернулась и побежала обратно к межвагонному переходу. Алексей Павлович пошёл за ней, на ходу закатывая рукава рубашки, и за одну секунду, пока он поворачивал за угол, я увидел его предплечья: на левом, продолговатый шрам, тонкий и старый, расположенный точно там, где у хирургов образуется мозоль от края операционного стола.

Дверь перехода захлопнулась.

Я стоял в тёмном коридоре вагона. Ника рядом со мной. За окном стояла непроглядная кавказская ночь, и в ней не было видно ни огонька. Только горы, невидимые в темноте, по которым минуту назад нёсся наш поезд и остановился по причине, которую никто ещё не объяснил.

Коммерсант из Москвы. Импорт-экспорт лекарств. Не обделён Искрой, по его собственным словам.

Лекарь.

Ника тронула меня за локоть.

— Ты видел? — спросила она тихо.

— Видел, — сказал я.

Человек с улыбкой Демидова, который знал моё имя до знакомства и закатывал рукава так, как это делают только лекари перед осмотром, сейчас оказывал помощь раненому в соседнем вагоне, и мой дифференциальный диагноз рассыпался, потому что ни одна из моих версий, шпион, родственник Демидова, агент чужой спецслужбы, она не включала в себя лекаря, который бросается к раненому по звуку чужого крика.