Глава 6

Стражи шли впереди, и Фырк семенил между ними по серебристому песку.

С каждым шагом лапки проваливались. Песчинки были мелкими, они забивались в подушечки, и Фырк пытался ставить лапы на их следы, в утрамбованные выемки от каменных ступней, но следы были слишком большими. Каждый отпечаток мог вместить четырёх таких Фырков, и это сравнение ему совершенно не нравилось.

Над головой висела Земля. Голубая, с белыми завитками облаков, с тёмной ночной кромкой, уползавшей куда-то за Атлантику. Она занимала полнеба, и свет от неё падал на серебристый лунный пейзаж, окрашивая всё вокруг в синеватый холодный оттенок, от которого мех на загривке Фырка вставал дыбом.

Правый страж повернул безликую голову. Матовый серебряный овал мигнул тусклой искрой, и Фырк инстинктивно вжал уши в затылок.

— Быстрее, — произнёс страж.

Голос загудел в лунном вакууме так, будто сам камень научился говорить, и Фырк подумал, что каменные существа, не имевшие лица, не должны были уметь выражать нетерпение, но этот умел. Нетерпение сочилось из каждого отполированного сустава, из каждой кварцевой прожилки, и от этого хотелось забиться под ближайший валун и переждать ближайшие лет сто.

Он расправил усы, подобрал хвост повыше и прибавил шагу.

«Ничего, — проговорил он про себя. Мысленный голос звучал бодрее, чем позволяло самочувствие. — Выживем. Мы и не такие операции вытаскивали. Двуногий лежал в коме четыре балла по Глазго, сердце останавливалось дважды, и ничего, вытащили. Что они мне сделают? Я просто помогал лекарю. Подсказывал диагнозы. Наводил на сосуды. Один раз, ладно, может, два раза, ввязался в драку с ментальным конструктом, но это была самооборона. Демидов первый начал».

Левый страж, шагавший в трёх метрах от правого, нёс алебарду. Древко у неё было из того же зернистого камня, что и тела стражей, а лезвие отливало бледным голубым светом, тем самым, от которого у Фырка три дня ломило в затылке. Алебарда покачивалась в такт шагам, и тень от неё перед Фырком ложилась на песок тонкой синей полосой.

Они вышли из кратера, в котором располагались камеры, и поднялись по пологому склону. За гребнем открылась равнина, и Фырк остановился.

Врата стояли посреди пустоты.

Два столба по краям, каждый высотой с колокольню. Столбы были сотканы из астрального пламени, и пламя это горело тихо, без треска, прозрачными языками, внутри которых пульсировали символы. Они менялись, перетекали друг в друга, и Фырк, знавший четыре мёртвых языка и два живых, не узнал ни одного.

Между столбами висело свечение. Плотное, мерцающее, похожее на стену из расплавленного стекла. За ним угадывались контуры чего-то огромного, и Фырк почувствовал, как от этих контуров по его шерсти прошла волна давления.

Левый страж остановился у врат и повернулся к Фырку. Алебарда качнулась и замерла, и кончик лезвия оказался в двадцати сантиметрах от его морды. Фырк отпрянул, и задние лапы скользнули по песку.

— Подсудимый, — произнёс левый страж, и слово загудело и ушло вверх, в чёрное небо. — Войдёшь один. Стражи остаются у входа.

— Один? — переспросил Фырк, и голос его дал дрожь на втором слоге.

Страж не ответил. Древком алебарды он подтолкнул Фырка в спину, между лопаток, Фырку захотелось укусить алебарду за древко. Вместо этого он посмотрел на светящуюся стену перед собой, на символы, менявшиеся в толще пламени, и вспомнил, как двуногий стоял перед дверями кабинета Кобрук после того, как ему предъявили обвинение в несанкционированной операции. Главврач муромской больницы, женщина с холодными глазами, которая могла уволить Илью одним росчерком пера, ждала его за закрытой дверью, Илья стоял в коридоре, Фырк сидел у него на плече, и плечо было каменным от напряжения.

Илья тогда выпрямил спину, расправил плечи и вошёл.

Фырк выпрямился. Задрал хвост трубой, расправил усы, так что они торчали в стороны двумя пушистыми антеннами, и шагнул в свечение.

Свет обтёк его со всех сторон, и на долю секунды Фырк ничего не видел, ничего не слышал и не чувствовал под лапами опоры. Потом пол вернулся, и Фырк вышел на другую сторону.

Амфитеатр.

У Фырка перехватило дыхание, и в течение нескольких секунд он стоял, приоткрыв пасть, крутил головой, потому что масштаб не укладывался в сознание.

Зал был круглым. Полкилометра в поперечнике, может, больше. Стены поднимались ярусами, ряд за рядом, от арены до невидимого потолка, теряющегося в темноте высоко над головой. Каждый ярус представлял собой каменную скамью из лунного базальта, в которой были выточены отдельные ложи, и в каждой ложе сидел дух.

Сотни духов.

На ближайшем ярусе, в четырёх метрах от арены, расположился медведь. Огромный, с густым мехом, прошитым руническими символами, и каждый символ на его шкуре мерцал собственным цветом. Медведь смотрел на Фырка глазами, в которых горел тёмный, тяжёлый огонь, и от этого взгляда захотелось стать ещё меньше, чем был.

Рядом с медведем свернулась змея. Толщиной с бочку для дождевой воды, длиной в несколько десятков метров, она уложила кольца на каменной ложе, и голова лежала поверх колец, раздвоенный язык время от времени выскальзывал из пасти, ощупывая воздух. Чешуя переливалась зелёным и золотым.

Ярусом выше сидели птицы. Огромный ястреб с размахом крыльев в десять метров, сова с большими глазами, журавль, стоявший на одной ноге и державший вторую поджатой, серая цапля с хохолком из серебряных перьев. За ними, ещё выше, лежал тигр, выплавленный из лунного пламени, полосы на его шкуре были прорезями, через которые просвечивал огонь.

Ещё выше сидели существа, которых Фырк не мог опознать. Что-то с щупальцами. Что-то с множеством глаз. Что-то совсем без формы, просто сгусток мерцающей энергии, занимавший ложу целиком.

Фырк стоял в центре арены, она была вырезана из цельного куска лунного камня, отполированного до зеркального блеска. В этом зеркале отражались ярусы, духи, и маленький бурундук посередине, с задранным хвостом и торчащими усами.

Голова крутилась сама. Он считал ярусы, считал духов и не мог остановиться, потому что подсчёт занимал голову и не давал страху забраться внутрь.

«Бюрократия, — сказал он себе. — Это же чистая бюрократия. Тот же консилиум, только вместо главврача и заведующих, древние духи, а вместо обвинения в несанкционированной операции, обвинение в несанкционированной привязке. Структура та же. Значит, и правила те же: отвечать по существу и смотреть в глаза. Всё, чему двуногий научил его за годы работы в муромской больнице».

Взгляд его скользнул по нижнему ярусу, по самому близкому к арене ряду, и Фырк замер.

Ложи нижнего яруса были шире остальных, с резными подлокотниками и спинками из полированного обсидиана. На них сидели духи, и Фырк узнал их.

Первым он увидел Ррыка.

Лев занимал три ложи. Огромный, с гривой, в которой тлели искры, он лежал, положив переднюю лапу на каменный бортик, и смотрел на Фырка немигающим взглядом. Хранитель Москвы, протектор Ильи, старый знакомый. Ррык чуть наклонил голову, и от этого наклона у Фырка кольнуло в груди, потому что последний раз он видел льва в тот день, когда Совет Старейшин явился на свадебный банкет и забрал Фырка с плеча двуногого.

Справа от Ррыка, на каменном выступе, сидел Ворон. Он повернул голову, и единственный глаз, с вертикальным зрачком, посмотрел на Фырка.

Слева от Ррыка, свернувшись клубком на бархатной подушке, лежала кошка.

Шипа.

Среди тысячелетних змей, медведей и пламенных тигров Шипа смотрелась домашней кошкой, случайно забредшей в тронный зал, и Фырк поймал себя на мысли, что именно это сходство, эта негромкая обыденность среди колоссальной мощи, успокоила его лучше, чем все мысленные лекции о бюрократии.

Шипа приоткрыла один глаз, и кончик её хвоста дёрнулся. «Вижу тебя» или «держись», Фырк выбрал второе.

Он посмотрел на Ррыка. Посмотрел на Ворона. Посмотрел на Шипу.

Вздохнул.

«Ну, если эти трое здесь, — подумал он, — может, и не распылят».

Фырк прищурился и различил в полумраке очертания трона, вырезанного из цельного куска лунного базальта, и существо, сидевшее на нём, начало подниматься.

Суд начинался.

* * *

Юсуф сел на край стула, на самый краешек, и левой рукой снял феску с головы. Положил её на колено, снова надел и снял. Пальцы мяли красный фетр, и по привычности этого движения я понял, что феска служила ему тем предметом, в котором руки прячут нервное напряжение, когда лицо обязано оставаться спокойным.

— Три недели назад, — начал Юсуф, и акцент его стал гуще, гласные поплыли, удлиняясь на ударных слогах. — Сначала ничего серьёзного. Люди жаловались на головную боль, мигрень и тошнота. Лавочники закрывались раньше. Рыбаки перестали выходить в море до рассвета, спали дольше обычного. Полиция говорила, что это жара, плохая вода из акведука, старые трубы. Обычное дело для лета в Эфесе.

Он замолчал и посмотрел на свои руки, на феску, зажатую между пальцами. Ника рядом со мной отняла стакан от лба и слушала.

— Через неделю стало хуже. Люди забывали дорогу домой. Мой сосед, торговец шёлком, стоял на углу своей улицы и не мог вспомнить, в каком доме живёт. Двадцать лет он торговал на этом углу, он ходил по одному маршруту, и вдруг остановился и стоял, пока жена не вышла и не забрала его.

— Все возрасты? — спросил я.

— Все. Старики, молодые, дети. Дети позже, дней через десять примерно. Они держались дольше. Мой сосед говорил, что его младшая дочь, ей восемь лет, просыпалась по ночам и плакала, потому что не могла вспомнить имя своей куклы. Кукла стояла на полке, девочка смотрела на неё и плакала.

Юсуф надел феску обратно, поправил, и руки его опустились на колени. На тыльной стороне правой ладони я заметил мелкую сыпь. Стрессовая крапивница. Хронический стресс выдаёт себя через кожу раньше, чем через слова.

— Врачи приезжали? — спросил я.

— Из Измира приезжала бригада санитарной инспекции. Проверили воду, взяли пробы, ничего не нашли. Списали на массовую истерию. А потом тут же уехали.

— А вы?

Связной посмотрел на меня. Тёмные глаза перестали бегать и зафиксировались, и я увидел в них злость. Тихую злость человека, наблюдавшего, как его город умирает, и не имевшего инструментов, чтобы этому помешать.

— Я стал следить, — сказал он. — Я заметил закономерность. Люди с южной части города были хуже. Ближе к руинам. Те, кто жил на побережье, у порта, держались дольше. Но и они слабели.

— Эпицентр, — сказал я.

Феска качнулась от короткого кивка.

— Руины. Старый нижний ярус, подвалы под библиотекой Цельса. Раньше туда лазили мальчишки, искали монеты и черепки. Три недели назад мальчишки перестали лазить. А кто заходил в ту часть руин…

Он замолчал.

— Они выходили пустыми, — договорил Юсуф. Голос у него сел до хриплого полушёпота. — Будто кто-то стёр их и оставил только оболочку. Они не помнили, кто они. Не помнили своих имён, своих жён, детей. Молодой парень, охранник музея, зашёл в подвалы проверить, не обрушилась ли стена после дождя. Через полчаса его нашли у входа. Он сидел на камне и смотрел перед собой. Глаза открыты, пульс есть. Но он больше не узнавал никого. Даже себя. Его мать стояла перед ним и плакала, а он смотрел сквозь неё, и мышцы на лице подёргивались, вот здесь и здесь.

Юсуф показал на свои скулы и уголки губ, и я узнал жест. Он описывал фасцикуляции, те самые лицевые подёргивания, которые я видел у людей в городе из окна микроавтобуса. Экстрапирамидный синдром. Поражение базальных ганглиев, подкорковых структур, дофаминовых путей.

Только у этих людей не было таблеток в анамнезе. Никто не давал им галоперидол.

Им давали что-то другое. Что-то, воздействовавшее не через кровь.

— Юсуф, — сказал я, — наши люди, агенты магистра Серебряного, заходили в подвалы?

Юсуф покачал головой.

— Было двое. Капитан Балков запретил, но они не послушали. Первый вернулся через сутки. Он мог говорить, но путал слова, называл предметы чужими именами. Второй не вернулся.

В комнате стало тихо.

На моём плече шевельнулась Айла. Уши развернулись в мою сторону, и голос прозвучал в голове:

— Он выкачивает из них Искру. Из людей, Лукумон. Не из духов. Из людей.

Я сдержался. Её догадка была верна. Юсуф сидел передо мной и ждал реакции, Ника смотрела на меня, и ни один из них не слышал того, что сказала белка.

Из людей. Радулов перешагнул черту, о существовании которой я даже не подозревал. Демидов извлекал Искру из духов, и Совет Старейшин счёл это достаточным основанием для войны. Радулов, судя по всему, решил, что духов недостаточно, и переключился на людей, и целый город стал для него полигоном.

Пазл складывался. Мигрени и апатия на ранних стадиях, это продромальный период, пока установка набирает мощность. Потеря памяти на средних стадиях, это уже деструкция гиппокампа и лобных долей. Полное стирание личности на конечной стадии, это тотальный нейрокогнитивный коллапс. Фасцикуляции и акинезия на всех стадиях, потому что подкорковые структуры страдают первыми, они ближе к источнику Искры, чем кора.

Для меня это выглядело как крупномасштабная ментальная установка, работавшая по принципу нейротоксина замедленного действия, только вместо химического агента воздействие шло через астральный канал. И эпицентр находился в подвалах под руинами библиотеки Цельса.

Там сидел Радулов. Или то, что он построил.

— Спасибо, Юсуф, — сказал я. — Отдыхайте.

Юсуф встал, поклонился, надел феску и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась, шаги простучали по лестнице вниз.

Я подождал, пока стихнет. Повернулся к Нике.

— Подвалы, — сказал я. — Нижний ярус руин. Он там.

Ника посмотрела на меня. Она не спрашивала «кто» и не спрашивала «откуда ты знаешь». Она знала достаточно.

Я встал и вышел на лестничную площадку. Соседняя дверь, в двух шагах от нашей, была приоткрыта, и из щели тянуло табачным дымом. Менталисты заняли квартиру напротив.

Балков стоял у окна, сложив руки за спиной. Второй менталист, молодой парень, сидел на подоконнике и чистил ногти перочинным ножом. Оба повернулись.

— Капитан, — сказал я, — мне нужна ваша группа. Готовьте людей. Мы идём в подвалы под библиотекой Цельса.

Капитан не пошевелился. Светлые глаза смотрели на меня ровно, без выражения, и бесцветность этих глаз была профессиональной, за ней не угадывалось ничего, кроме выполняемого приказа.

— Никак нет, мастер-целитель, — произнёс он.

— Юсуф назвал эпицентр. Подвалы под руинами. Оттуда идёт воздействие. Там установка, и, возможно, там Радулов.

— Я слышал ваш разговор с Юсуфом. Здесь стены тонкие. Мой ответ прежний.

— Капитан. В этом городе живут тысячи людей. Я видел их из окна. Они теряют когнитивные функции с каждым днём. Через неделю-две начнутся летальные исходы, потому что нейродегенерация на таких скоростях заканчивается отказом вегетативной нервной системы. Они перестанут дышать, капитан. Во сне. Тихо и незаметно. Вы этого хотите?

Балков выслушал. Ни один мускул на его лице не сдвинулся. Молодой менталист на подоконнике перестал чистить ногти и убрал нож.

— Магистр Серебряный дал мне ясный приказ, — сказал Балков, и голос его остался на той же ноте, ровной, командной. — Обеспечить вашу безопасность. Контакт с объектом не инициировать. Мы ждём, пока объект сам выйдет на вас. Это ловушка, мастер-целитель. А вы приманка. Ваша задача, быть видимым и доступным. Моя задача, не дать вам погибнуть, пока объект решится подойти. Никаких штурмов, подвалов, никаких экспедиций в руины.

— Люди умирают.

— Люди умирают каждый день, — ответил Балков, и в этих словах не было цинизма, была констатация, и от этой констатации мне стало хуже, чем от любого цинизма. — Мой приказ не касается населения Эфеса. Мой приказ касается вас.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Молодой менталист на подоконнике переводил взгляд от него ко мне и обратно, и по его напряжённости я понял, что он ждёт приказа и выполнит любой, но подчиняется Балкову, а Балков подчиняется Серебряному.

Серебряный был в Москве. Или где-то ещё. Связь с ним осуществлялась через ментальный канал, и этот канал контролировал Балков, между мной и Серебряным стоял капитан и сдвинуть его было невозможно.

Я повернулся и вышел. Пересёк площадку, толкнул свою дверь.

Ника ждала в гостиной. Она стояла у стола, прислонившись бедром к столешнице, и держала в руках стакан воды, но не пила. По тому, как она посмотрела на моё лицо, по тому, как сощурились её глаза и побелели ноздри, я понял, что ей не нужны были слова. Она и так видела результат.

— Илья, — сказала она.

— Мне плевать на его приказы, — произнёс я, и голос мой был тише обычного, потому что он у меня означал злость.— Город вымирает. Я не могу сидеть в квартире и ждать, пока мой отец соизволит выйти на контакт, пока люди за окном теряют способность узнавать собственных детей.

Стакан стукнул о столешницу. Она подошла ко мне и положила обе ладони мне на грудь. Пульс у меня был учащён, и она это ощутила.

— Послушай меня, — сказала она тихо, и я видел, как ее зрачки расширились. — Пожалуйста. Послушай их. Мы не в операционной. Мы на войне. Ты не знаешь, что в этих подвалах. Ты без Сонара, без Фырка, с браслетом, про который ты сам не понимаешь, как он работает. Если ты пойдёшь туда один, ты убьёшь нас обоих. Меня и ребёнка.

Она не повышала голос. Она понижала его, и от этого каждое слово падало тяжелее, и у меня не оставалось пространства для возражений, потому что возражать означало спорить с женщиной, вынашивавшей моего ребёнка и она была права, я это понимал, и от этого понимания злость поднималась ещё выше.

— Ника, — начал я.

— Нет, — сказала она. — Ты обещал. В ЗАГСе. При всех. Ты обещал беречь себя.

Я закрыл глаза. Открыл.

— Хорошо, — сказал я.

Ника выдохнула. Руки её соскользнули с моей груди, обхватили меня за талию, и она уткнулась лбом мне в ключицу. Я чувствовал, как колотится её сердце и понимал, что этот разговор стоил ей больше, чем она показала.

Я обнял её. Одной рукой за спину, второй провёл по волосам, по тёплому затылку.

— Нам нужно поесть, — сказала она, не отрываясь от моей ключицы. — Ты с утра ничего не ел. Я тоже. Юсуф говорил, внизу кафе. Может спустимся?

— Спустимся, — сказал я.

Ника отстранилась, провела ладонями по моему лицу.

— Пойдём, — сказала она. — Только умойся. У тебя лицо бледное.

Айла приоткрыла один глаз, провожая нас взглядом, и кончик серебристого хвоста шевельнулся.

Я умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало. Лицо действительно было белым, и браслет на правом запястье отсвечивал тусклой зеленью в свете, падавшем из узкого окна ванной.

За стеной, в соседней квартире, Балков негромко отдавал распоряжения по ментальному каналу. Стены здесь действительно были тонкими. Слов я не разбирал, но интонация была деловой, спокойной, интонацией человека, привыкшего ждать, и терпение его было профессиональным.

Подвалы под библиотекой Цельса были в двух километрах отсюда. Через руины, через мраморные колонны и выжженную траву, до места, где мой отец построил установку, выкачивавшую из людей то, что делало их людьми.

Два километра. Двадцать минут ходьбы. И капитан Канцелярии между мной и этими двадцатью минутами.

Я вытер лицо полотенцем и вышел из ванной.

Ника ждала у двери, с сумочкой через плечо и собранными волосами. Лицо у неё было по-прежнему зеленоватым от токсикоза, но глаза смотрели прямо.

— Идём, — сказала она и протянула мне руку.

Я взял её руку, и мы вышли из квартиры. По узкой каменной лестнице спустились на первый этаж. За спиной, на три ступеньки выше, бесшумно шёл молодой менталист. Охрана. Присмотр. Поводок.

Мне оставалось ждать. Ждать, пока Радулов сделает ход, пока ловушка сработает и приманка привлечёт хищника. Ждать, и есть жареную рыбу с лимоном, пить турецкий кофе, держать за руку жену, и делать вид, что мы молодожёны в медовом месяце, пока город за окном тихо вымирал.

Ждать я не умел. Но Ника попросила, и в её голосе была та правда, против которой у меня не было аргументов.

Мы спустились на первый этаж и вошли в кафе.

* * *

Анализы заняли весь стол.

Семён разложил листы в три ряда, по хронологии: поступление, второй день, третий день. Общий анализ крови, биохимия, коагулограмма, мазок периферической крови, иммунология. Зиновьева придвинула стул и села рядом.

Картина складывалась скверная. Гемоглобин при поступлении девяносто два, на третий день восемьдесят четыре. Тромбоциты при поступлении сорок восемь тысяч, на третий день тридцать одна тысяча. Лейкоциты в норме. Ретикулоциты повышены, значит костный мозг работает, пытается компенсировать, но не успевает. Что-то разрушает клетки быстрее, чем организм их производит.

Грач стоял у доски, скрестив руки на груди, и смотрел на листы через плечо Семёна. Тарасов бросил колпачок от ручки на стол и перешёл к папке, перебирая бланки.

— Мазок периферической крови, — произнёс Семён и вытащил из стопки лист с заключением лаборатории. — Шистоциты? Фрагментированные эритроциты?

— Единичные, — ответил Грач. — Недостаточно для ТТП. Я считал дважды. Меньше одного процента.

— А прямая проба Кумбса?

— Отрицательная. Аутоиммунный гемолиз исключён.

Семён откинулся на спинке стула и посмотрел на доску, где Илья рисовал свои схемы. Доска была чистой. Белая поверхность без единой линии, и эта белизна давила сильнее, чем любой диагноз.

Зиновьева подчеркнула маркером цифру в коагулограмме и повернулась к Грачу.

— А если волчанка? СКВ с гематологическим дебютом? Тромбоцитопения и анемия без классических кожных проявлений. Бывает у подростков.

— Антинуклеарные антитела в норме, — сказал Грач. — Антитела к двуспиральной ДНК отрицательные. Комплемент С3 и С4 не снижены. Это не аутоиммунное.

Маркер стукнул о стол. Диагност поджала губы и вернулась к бланкам.

Семён перебирал в голове варианты. Падение тромбоцитов, анемия с ретикулоцитозом, петехиальная сыпь. Костный мозг работает, значит проблема периферическая, что-то разрушает клетки в кровотоке или в тканях. Печень? Селезёнка? Он посмотрел на УЗИ брюшной полости и не нашёл спленомегалии. Селезёнка в норме.

— А если риккетсиоз? — спросил Семён. — Марсельская лихорадка или другой вариант. Падение тромбоцитов, сыпь на голенях, васкулит мелких сосудов. Классический риккетсиозный эндотелиит дал бы и анемию потребления, и петехии. Картина вписывается.

Грач повернул голову.

— Серология на риккетсии группы пятнистых лихорадок отрицательная, — сказал Грач. — Реакция Вейля-Феликса тоже. Девочка не выезжала за пределы Владимирской губернии. Укусов клещей в анамнезе нет, мать подтвердила. Семья живёт в городской квартире, домашних животных не держат. Я проверял.

— А если серология ложноотрицательная? — не отступил Семён. — На ранних стадиях чувствительность реакции Вейля-Феликса ниже пятидесяти процентов. Можем получить отрицательный результат при активной инфекции.

Ответ пришёл не сразу. Он покачал головой.

— Нет эпидемиологического анамнеза, — сказал он. — Нет лихорадки. Температура за трое суток не поднималась выше тридцати семи и двух. Риккетсиоз без лихорадки у ребёнка, это казуистика. Я не могу строить диагноз на казуистике.

Семён хотел возразить, но промолчал, потому что Грач был прав, формально прав, по каждому пункту. Серология отрицательная. Эпиданамнез пустой. Лихорадки нет. Три аргумента, каждый убедительный, и все три тянули диагноз в мусорную корзину.

Разумовский на его месте не остановился бы. Разумовский сказал бы что-нибудь вроде «лаборатория ошибается чаще, чем клиника» и назначил бы повторную серологию в другой лаборатории, или послал бы Коровина за образцами крови для ПЦР. Семён это знал, чувствовал, что правильный ответ где-то рядом, но формулировка ускользала, и уверенности, которая нужна для того, чтобы пойти против аргументов Грача, у него не хватало.

— Ладно, — сказал он. — Что остаётся?

Тарасов поднял голову от папки.

— Тромботическая микроангиопатия, — предложил он. — Атипичный ГУС. Может объяснить и тромбоцитопению, и анемию, и поражение эндотелия. Сыпь ложится на васкулит.

— Креатинин в норме, — парировал Грач. — Мочевина в норме. Диурез сохранён. При ГУС почки страдают первыми. У неё почки идеальные.

Реаниматолог выдохнул и засунул руки в карманы халата.

Ордынская подала голос впервые за полчаса. Она сидела на диване, по-прежнему подобрав ноги, и карта пациентки лежала у неё на коленях, раскрытая на странице с результатами биокинетического скрининга.

— Я провела сканирование утром, — сказала она тихо, и Семён привычно напряг слух, потому что Ордынская всегда говорила тихо. — Сосуды воспалены. Мелкие капилляры в коже голеней, предплечий и лёгких. Эндотелий набухший, рыхлый, местами разрушенный. Я видела участки, где стенка капилляра была настолько тонкой, что плазма просачивалась наружу.

В ординаторской стало тихо. Грач развернулся к Ордынской и посмотрел на неё, и взгляд его изменился.

— Лёгкие? — переспросил Грач. — Ты сказала «лёгкие»?

— Да. Капилляры в нижних долях обоих лёгких. Пока компенсировано, утечка минимальная, но процесс идёт.

Грач перевёл взгляд на Семёна. Семён перевёл взгляд на Грача. Они оба поняли одно и то же, и Семён увидел, как у Грача побелели скулы.

Если эндотелий сосудов разрушается системно, в коже, в лёгких, в капиллярах по всему телу, то это вопрос времени. Сейчас утечка плазмы компенсирована. Через несколько часов, через сутки, лёгкие начнут заполняться жидкостью, и девочка утонет в собственной плазме, лёжа на больничной койке.

Телефон на стене ординаторской резко зазвонил.

Семён вздрогнул. Тарасов дёрнулся к телефону, но Семён оказался ближе и снял трубку.

— Величко, — сказал он.

— Лекарь Величко! — голос дежурной медсестры из терапевтического корпуса был высоким. — Ваша пациентка из четвёртой палаты! Ей резко хуже! Она задыхается, мы не можем её уложить, она хрипит, изо рта идёт пена!

Семён положил трубку. Именно положил, аккуратно, на стол, рядом с анализами девочки, у которой утечка из капилляров лёгких, три минуты назад описанная Ордынской как «компенсированная» и «минимальная», только что перестала быть и тем, и другим.

Он посмотрел на Грача. Лицо диагноста было серым. Грач стоял у доски и не двигался, и руки, скрещённые на груди, побелели в суставах от давления, Семён увидел, как кадык дёрнулся, раз, другой. Грач глотал. Семён знал это движение по себе. Так глотают, когда стена желудка начинает сокращаться от стресса, и единственный способ не дать этому вырваться наружу, глотать и дышать через нос.

— Четвёртая палата, — сказал Семён, и голос его оказался ровнее, чем он ожидал. — Терапевтический корпус. Бегом.

Тарасов выхватил из рук Коровина реанимационный чемодан и рванул к двери. Коровин вскочил следом, на ходу доставая из кармана халата перчатки. Зиновьева оттолкнулась от стола, опрокинув одну из кофейных чашек, и побежала за ними.

Ордынская соскочила с дивана и метнулась к выходу, обогнав Зиновьеву на повороте. Раскрытая карта пациентки осталась лежать на диване.

Семён обернулся. Грач стоял у доски.

— Денис, — сказал Семён.

Грач моргнул. Руки разжались, упали вдоль тела, и он двинулся к двери, медленно, на негнущихся ногах. Семён подхватил его за локоть и потащил за собой.

Стеклянный переход между корпусом Диагностического центра и старым терапевтическим зданием тянулся. Семён бежал по нему вторым, за Тарасовым, и подошвы скользили по кафельному полу. Коридор закончился и они влетели в двери терапевтического корпуса.

Четвёртая палата была в конце коридора.

Дверь стояла нараспашку. У входа жалась дежурная медсестра, прижимавшая к груди лоток с ампулами.

Тарасов ворвался первым. Семён за ним. Коровин, Зиновьева, Ордынская.

Девочка лежала на кровати. Спинка была поднята, подушки сбиты в ком, и мокрая простыня со слезами розовой жидкости скомкалась. Девочку звали Катя, ей было четырнадцать лет. Лицо бледное, с тёмными кругами под глазами, но осмысленное, с испуганной полуулыбкой.

Сейчас лицо было синим. Губы, ногтевые ложа, кончик носа, мочки ушей, всё, что врач проверяет первым, имело цвет, от которого Семён почувствовал, как у него самого перехватило в грудной клетке. Центральный цианоз. Кислород не доходил до тканей.

Из приоткрытого рта выходила розовая пена. Пена шла с каждым выдохом, пузырилась на губах, стекала по подбородку, и грудная клетка ходила ходуном, с частотой, намного превышавшей норму. На вдохах из груди доносился булькающий звук, и этот звук Семён знал. Крепитация. Лёгкие были залиты жидкостью. Альвеолы, миллионы крошечных пузырьков, в которых происходил газообмен, заполнялись плазмой, просочившейся через разрушенный эндотелий капилляров, и с каждым вдохом девочка втягивала всё меньше воздуха и всё больше собственной крови.

Она тонула. В собственных лёгких, на больничной койке терапевтического корпуса.

Тарасов бросил реанимационный чемодан на соседнюю кровать, щёлкнул замками и выхватил ларингоскоп.

— Интубация! — рявкнул он, разворачиваясь к кровати. — Коровин, трубу, семёрку! Зиновьева, кислород, высокий поток! Ордынская, ко мне, держишь сосуды!

Семён повернулся к двери. В дверном проёме стоял Грач. Лицо его было неподвижным, и глаза смотрели на девочку. Семён увидел в этих глазах то, чего никогда раньше у Грача не видел.

Ему было страшно.