Глава 14

На седьмой этаж я поднялся к восьми утра, с папкой под мышкой. За ночь я перечитал заявление раз десять, искал щель в формулировках и не нашёл, Канцелярия составляла свои бумаги на совесть. Оставался лишь разговор.

Сестра на посту встала мне навстречу и заговорила шепотом, хотя коридор был пуст.

— Спала, Илья Григорьевич. Четыре часа подряд, по вашей схеме, без криков. С шести на ногах, попросила расчёску и свежую наволочку.

— Спасибо. Не объявляйте меня.

Анна сидела в кресле у окна, причёсанная, со сложенными на коленях руками. Назначение, которое я сделал ей вчера вечером, лежало на тумбочке, карандаш она положила поперёк листа. На звук двери она обернулась спокойно, без вздрагивания.

— А, Илья. Рано вы сегодня.

— Рано, — я подошёл и положил папку перед ней, гербом вверх. — Вы знаете, что это.

— Знаю. Я это диктовала, — она посмотрела на герб. — Магистр обещал молчать до визы. Ненадолго же его хватило.

— Он поступил правильно, — садиться я не стал, такие вещи говорят стоя. — Теперь послушайте меня. Хода этой бумаге не будет. Виза Государя на ней не стоит, и я сделаю всё, чтобы она не встала. Я вытащил вас из Эфеса, из комы, три часа сорок минут ишемии ствола, и вы дышите, читаете Чехова и спорите с лекарями. Вытащу и теперь. Найдём другой источник, другую схему, что угодно. Умирать вам я не дам.

Она выслушала меня до конца, не перебив, и смотрела всё это время мне в лицо.

— Сядьте, Илья, — сказала она. — Шея затекает на вас смотреть.

Я сел. Этим тоном я неделю двигал госпитали и генералов, а здесь, напротив этой женщины, он ничего не значил.

— Я устала, — сказала она. — Сил нет. Я не жалуюсь, читайте что это факт из анамнеза, вы же любите факты. Решение моё. Вашего разрешения тут не спрашивают, и магистр ни при чём, он записал под диктовку и внёс две моих правки, — она разгладила ладонью подол. — И с бумагой вы воюете зря. Воевать надо было бы с причиной, а причину вы знаете лучше всех в этом здании. Тот подвал лезет каждую ночь. Ваша схема подарила мне четыре часа сна, и я за них благодарна, только схемы кончатся раньше. Скажите честно, как лекарь. Память вернётся?

Я молчал. Врать ей было нельзя, а правду она знала еще до вопроса.

— Вот, — кивнула она. — Вернётся. Целиком, одним куском, вы мне сами расписали механику склейки, слово только подобрали помягче. Жить с этим куском я не смогу.

Аргументы у меня кончились, остался один, последний, и я выложил его на стол следом за папкой.

— Я же ваш сын.

В палате стало тихо. Где-то внизу, семью этажами ниже, провыла и стихла сирена. Анна сидела прямо и смотрела мне в лицо.

— Мне это сказали в первый же день, — сказала она. — Здешние лекари. Я ничего не почувствовала, для меня это была строчка из чужой автобиографии. Уж простите меня за такую аллегорию. Потом смотрела на вас и наблюдала, — она перевела дыхание. — Мальчик из подвала, у которого нет лица. Это ты.

— Мама…

— Тогда тем более, — она не дала мне договорить, и голос её впервые за разговор сел. — Тем более, Илья. Я не хочу, чтобы ты стоял рядом и смотрел, как я схожу с ума. Этого никакой сын не заслужил. Ты, судя по тому, как тебя тут слушаются, тем более.

Ответить мне было нечего. Она подтянула к себе тетрадь с тумбочки, открыла на заложенной странице и развернула ко мне. Страницу она расчертила на два пункта, почерк был ровным, но нажим такой, что в одном месте бумага была продавлена до дыры.

— Теперь условия, раз уж ты пришёл с папкой. Первое. Никакого наркоза и никакого сна. Я буду в сознании до конца, это моя Искра и мои проводы. Второе, и его ты повторишь своим людям дословно. Если на столе я начну вспоминать и кричать, работу не останавливать. Что бы я ни кричала. Ты понял меня, Илья?

— Понял, — сказал я. Возразить ей мне было нечего.

— Хорошо, — она закрыла тетрадь и вернула карандаш на прежнее место, поперёк обложки. — Папку забери. Она тебе сегодня ещё пригодится.

В коридоре я постоял у пустого стула, привалившись к стене. За две жизни я выигрывал споры у консилиумов, у Гильдии, однажды у Императора. Этот спор я проиграл, всухую, и спорила она в моей же манере. Что ж, я теперь знал, от кого она у меня в этой жизни.

Неделю назад Ника сказала мне по закрытой линии, что не надо врать тем, кого спасаешь, даже если правда убьёт их надежду. Я не соврал ни в одном слове, и всё вышло по её формуле. Только убитая надежда была моя.

Я оттолкнулся от стены, перехватил папку поудобнее и пошёл к лифту. Оставался лишь один человек, который ещё мог остановить эту бумагу. Императора я застал в кабинете в половине десятого. Адъютант впустил меня без доклада, из чего следовало, что распоряжение на мой счёт отдано заранее, и Александр Четвёртый ждал меня у окна, с чашкой в руке.

— Вы можете не подписывать, — сказал я с порога и положил папку на стол. — Без визы это просто бумага. Вы сами позавчера так сказали.

— Могу, — согласился он. — И не подпишу. При одном условии, Разумовский. Назовите мне другой источник Искры нужного порядка. Один. Любой. Я порву этот бланк у вас на глазах.

Я молчал. Он меня не торопил, поставил чашку на подоконник и вернулся за стол.

— Тогда говорите, зачем пришли.

— Убедить вас не подписывать.

— Это я понял. Убеждайте. Только сначала ответите на мои вопросы. Вы ведь с седьмого этажа сейчас, я прав? Вы говорили с ней. Она сказала вам про память. Она права? Память вернётся?

— Вернётся.

— Вся?

— Вся. Одним куском и без наркоза. Такие швы срастаются только так.

— И что с ней будет, когда все вернется?

Вопрос был задан без нажима, и отвечать на него пришлось мне самому, по моей же науке. Я отвечал и слышал, как каждое слово работает против меня.

— Годы мучений, Государь. Изоляция, боль, воспоминания о вежливом человеке, который спрашивал о самочувствии и включал машину. Психика не принимает такое постепенно, она словно заново проживет свою жизнь, день за днём. Я видел похожие исходы. Их не лечат. Их удерживают препаратами, в закрытых отделениях, годами, и пишут в картах слово «стабилизация».

— То есть вашу мать ждёт второй подвал, — сказал Император. — Чистый, с вежливым персоналом и с вашими ежедневными визитами. Теперь моя часть, Илья Григорьевич. Я могу запретить. Мне нужно просто не подписать и бумага уйдёт в архив. Она останется жить. Ответьте на один вопрос, как лекарь и как сын. Считать её жизнь спасенной вы сможете?

Я стоял посреди кабинета и понимал о чем он говорит. Живой она оставалась бы в моих сводках, одной строкой. В палате на седьмом этаже жила бы женщина, которая боится собственной памяти, боится уснуть и ждать дня, когда она вернется.

Всё было против меня. И откровенно говоря, они были правы. Мое желание всех спасти, в этот раз было излишне эгоистичным. В конце концов, каждый имеет право решить когда ему жить, а когда умереть.

— Не смогу, — сказал я.

Император выдвинул ящик стола, достал ручку, открыл папку и подписал.

— Это второй раз, когда мой род подписывает ей приговор, — сказал он, не поднимая головы. — Первый подписал мой отец, сорок лет назад, когда сводил на бумаге две линии крови. Мне не нравится, что замкнуть этот круг выпало мне, и это единственная жалоба, которую вы от меня услышите, — он закрыл папку и подвинул её ко мне через стол. — Теперь о порядке. Изъятие проводит Канцелярия, бригада отобрана и готовится с ночи. Вам, как родственнику, положено место за стеклом.

— Нет, Государь.

— Нет?

— У короны передо мной неоплаченный счёт, — решение было принято ещё в лифте, и голос под него нашёлся сам. — В Пекине мной расплатились. Операция принцессам была условием договора двух престолов, и я узнал об этом на пороге чужого кабинета, от чужого императора. Счёт я тогда не предъявил, было некому. Предъявляю сейчас. Никаких бригад из архива. Оперирую я.

Александр Четвёртый откинулся в кресле и рассматривал меня, наверное, с полминуты. О Пекине он не переспросил ни слова, из чего я сделал вывод, что фраза, сказанная мне в спину, дошла до него раньше меня.

— Она вас узнала? — спросил он вдруг.

— Она поставила мне условия. Быть в сознании до последней доли и не останавливать работу, что бы она ни кричала.

— Значит, узнала, — сказал он. — Условия чужому не ставят. Хорошо, Разумовский. Оперируете вы, приказ о допуске будет у Серебряного через час. Всё?

— Ещё одно. В операционной будет сам Серебряный. Гарант короны, полная запись, каждое движение под протокол.

— Принято, — он поднялся, показывая, что аудиенция окончена, и уже у двери негромко добавил: — Она просила молчать до визы. Магистр нарушил её просьбу сознательно, под свою ответственность. Я это запомню. В хорошем для него смысле.

Из кабинета я вышел с папкой, в которой стояли теперь две подписи, её и его. Спор был закончен, начиналась работа.

К одиннадцати я собрал всех. В кабинете сидели Грач с планшетом и Лена, на столе, между картой и телефоном, устроился Фырк, а экран телемоста показывал зону, Тарасова из чистого модуля, Зиновьеву в лаборатории и Семёна с Коровиным у неё за спиной.

Фырк до начала успел провести ревизию моего стола и доложить, что сушки кончились, утка задерживается четвёртые сутки и что в приличных штабах довольствие духов выносят в приказ отдельной строкой. Строку я пообещал.

Говорить я стал стоя, без вступления, так, как сложил по дороге от Императора.

— Источник найден. Это моя мать. Она доброволец, решение её, виза Государя стоит. Оперирую я. Завтра.

Тишина на линии продержалась некоторое время. Потом Тарасов выругался, коротко, одним словом, и связь донесла его без искажений. Следующую фразу он сказал уже рабочим голосом:

— Кто в бригаде? Анестезию кто ведёт?

— Анестезии не будет. Её условие. В сознании до конца.

Тарасов стянул с головы хирургическую шапочку, посмотрел на неё и надел обратно.

— Понял, — сказал он. — Тогда тройной мониторинг. Командир, из зоны мне хода нет, сам знаешь. Дай телеметрию в реальном времени, буду вторыми глазами на кривых. Если пойдет аритмия, я увижу её раньше твоей бригады, я тринадцать суток только это и делаю.

— Дам. Ты в контуре, Глеб.

Зиновьева за всё это время не произнесла ни слова. Она раскрыла блокнот и писала, и по движению её руки было видно, что пишет она колонками.

— Протокол мониторинга сделаю к вечеру, — сказала она, не отрываясь от блокнота. — Давление, ритм, сатурация, астральный фон гильдейским измерителем, шаг замера три минуты, дублирование на зону. Черновик пришлю через два часа, завизируете.

— Однако, — сказал Коровин и больше ничего не добавил.

Семён смотрел в камеру и молчал дольше всех. Вопрос, который он в итоге задал, никто другой задать не решился.

— А ты сможешь? Своими руками?

— Смогу, Сём, — ответил я честно, — Поэтому распишем всё. Протокол, роли, точки невозврата, порядок замены. Если моя рука встанет, работа не встанет.

Грач всё совещание считал. Он сидел, склонившись над планшетом, и вёл вполголоса столбик, дозы распределения по секторам, его бормотание шло под разговором ровным фоном. На слове «завтра» столбик оборвался.

— Поправка по срокам, и она важнее состава бригады, — Грач отложил карандаш. — Программа ускорилась в третий раз, я прогнал утренние поступления. Смотрите на ряд. Выедание пустых заняло девять суток. После штурма цикл сжался с пяти суток до трёх. После вчерашней пробы синтетикой он сжался снова, я вижу это по темпу ночной волны. Она отвечает ускорением на каждый наш ход, это уже закономерность, я готов её защищать перед любой комиссией. Порог сменится завтра. Под чертой средние маги, половина лекарей города. Лена. Семён. Завтра всё совпадёт в один день, Илья, твоя операция и её скачок.

В кабинете и на линии стало тихо. Семён на экране смотрел куда-то мимо камеры, и я знал, что он сейчас делает, он опять считал чужие резервы, Ленин, Зиновьевой, свой.

— Значит, в один день и закончим, — сказал я. — Ставлю задачи. Зиновьева, протокол и телеметрия. Тарасов, зона готовится принимать подъём фона, к вечеру получишь порядок. Семён, твоя первичка завтра пойдет с шагом в час, Грачу нужен пульс города в реальном времени. Коровин, резерв кислорода и расходки на сутки вперед, завтра подвоза может не быть. Вопросы потом, времени нет. Разошлись.

Экран погас. Грач собрал листы и вышел первым, за ним потянулась было Лена.

— Лена. Останься.

Она вернулась к столу и села на край стула, держа журнал на коленях. Разговор нам предстоял тот самый, ради которого она три ночи назад перебила меня впервые за всё знакомство, и откладывать его дальше было некуда.

— Твоя роль завтра главная, — сказал я. — Объясняю один раз. Искра моей матери, концентрат, единственный в природе. Вне тела она живёт минуты и рассеивается, тем же порядком, что синтетика Васнецова, только быстрее, я считал с Грачом сегодня утром. Между её телом и духами, которые понесут долю городу, нужны руки. Держать её эти минуты можешь только ты. Ты сама это сказала, ночью.

— Я сказала и с тех пор об этом жалею, — Лена говорила быстро, глядя в журнал. — Илья, ты понимаешь, о чём просишь? Я один раз в жизни это делала, влила уходящую Искру в мёртвого человека и до сих пор не знаю, что я тогда сотворила. Мне никто не объяснил. Я этот дар в анкете Гильдии не указала, я его всю жизнь боялась. А если я не удержу? Если я уроню, вашу мать, её последнее, что она отдаёт? Это же будет не проба на манеже. Это будет она.

— Тогда она умрёт зря.

Лена подняла глаза от журнала. По её лицу я видел, что честный ответ она приняла лучше, чем приняла бы утешение.

— Теперь слушай, как мы построим работу, чтобы этого не случилось, — я подвинул к себе чистый лист. — Я не выведу Искру сразу, так ее никто не удержит, и ты тоже. Я поведу её долями. Я вывожу долю, ты принимаешь, держишь, передаёшь духу, отпускаешь, докладываешь «чисто». Следующая доля не выходит, пока я не услышу твоё «чисто». Устала, говоришь «пауза», я останавливаю вывод, доля пережидает в теле, там она в безопасности. Один такт, одна доля, один дух. Никакой лавины на твоих руках не будет в этой операции. Поняла меня?

— Поняла, — она отложила журнал, сложила ладони и посмотрела на них, примериваясь, как к весу, которого ещё нет. Пальцы она развела и свела дважды, запоминая движение. — Долю какого объёма мне репетировать?

— С резерва слабого одарённого. Возьми у Зиновьевой измеритель и отработай хват на собственном фоне, только без фанатизма, к завтрашнему утру ты нужна мне целой.

— К утру буду готова, — сказала она, и руки её так и остались сложенными.

— Двуногий, — подал голос Фырк с подоконника, где он всё это время изображал спящего. — Не хочу мешать высокой науке, но внесу ясность. Достанете, подержите, передадите, молодцы, я в вас верю, оба талантливые. А нести кто будет? Десять миллионов адресов, между прочим, и по всем ждут доставку за одну ночь. Это к нам, мохнатым. Собирай военный совет, командир, и учти, у одного из твоих бойцов со вчерашнего дня острая недостача еды.

К часу дня кабинет наполнился духами. Ррык прошёл сквозь стену первым и лёг на своё место у карты. Укладывался он на два движения дольше обычного, оберегая левый бок, и я отметил это себе молча, лезть ко льву с осмотром не стал бы ни один лекарь в здравом уме.

Шипа заняла подоконник. Айлы не было, Фырк доложил, что летяга со вчерашнего вечера висит над городом и спустится с докладом сама. Ворона тоже не было.

Из людей в кабинете присутствовал Грач и я. Фырк занял середину стола, размял лапы и объявил канал открытым.

— Задача на завтра, — начал я от карты. — В момент изъятия Искра пойдёт долями, Лена принимает и держит, вы забираете у неё долю и несете городу. Точек выдачи шесть, манеж, институт на юге, седьмая, девятая и два павильона на западе. В точке отпускаете долю над больными, дальше фон растекается по людям сам, от сильных к пустым, это подтверждено на манеже, у Шапеевой фон встал без всякой синтетики, соседи по секции потянули за ней. Вопрос скорости считает Грач.

— Считаю вслух, — Грач разложил кальку поверх карты. — Шесть точек, четыре носильщика. Плечо от здания до дальней точки, до манежа, семь километров по прямой. Если каждая ходка занимает у вас минуты, вы закрываете все шесть точек за первый час операции и дальше работаете челноком. Уточните мне одно, время удержания доли в пути. Илья говорит, вне тела Искра живёт минуты. Сколько минут живёт доля у вас в зубах?

— Дольше, чем тебе надо, счетовод, — Фырк перевёл вопрос и ответ в обе стороны, не открывая глаз. — Ррык говорит, дух носит чужую Искру, как мать носит котёнка, за загривок. Пока несёшь, не портится. Ответ принят?

— Принят, — Грач сделал пометку. — Тогда по арифметике проходим с запасом.

— Теперь роли, — сказал я. — Ррык.

— Центр и юг мои, — лев поднял голову от лап. — Мой город, моё право, это не обсуждается. И ещё одно, лекарь, скажу при всех. Твою мать я охранял в бункере под Эфесом. Лежал поперёк двери. Её долю я донесу как своё.

— Шипа, восток.

— Возьму, — кошка на подоконнике повела ухом. — Восток я изучила при разведке, каждую трубу помню.

— Айла берёт север, Фырк остаётся со мной, живой канал плюс резервный носильщик. Возражения?

Возражений не последовало, и в этой тишине воздух у окна качнулся. Айла спикировала из-под потолка на спинку пустого стула Ворона, сложила перепонки и заговорила.

— Рой снялся, Лукумон. Этой ночью, весь. Тени ушли с кварталов, где кормились, стянулись к центру города и легли. Лежат плотно, тройками, не кормятся, не расходятся. Я смотрела на них сутки. Так не отдыхают. Так ждут команды.

— Покажи где, — Грач подвинул кальку, и я стал переносить на неё то, что диктовала через Фырка летяга, пятно за пятном.

Пятна легли кольцом вокруг центра, и Грач молча провёл поверх них шесть карандашных линий, маршруты завтрашнего разноса, от нашего здания к шести точкам. Линии прошли через пятна. Все шесть.

— Они лежат прямо на наших дорогах, — сказал Грач. — Совпадение исключаю. Нас ждут.

В восемь вечера ожила закрытая линия, и Серебряный сказал мне слова, которых не говорил ни разу.

— Радулов запросил встречу. Сам.

За тринадцать суток человек в кубе не попросил ничего, ни книги, ни прогулки, ни собеседника, и эта первая просьба пришла ровно в тот день, когда Грач досчитал смену порога. Совпадений такого сорта я не признаю. Через двадцать минут лифт вёз нас с Фырком в минус, бурундук на плече прижал уши ещё на третьем этаже и до самого низа не издал ни звука.

Радулов ждал у мембраны. Он стоял вплотную к стеклу, руки за спиной, лицом к дверям лифта, и его взгляд я почувствовал ещё с жёлтой дорожки.

— Ты просил встречи, — сказал я, остановившись напротив. — Говори.

— Скажу без предисловий, время дорого нам обоим. Завтра планка накроет магов, Илья. Средний ранг, следом верхний. Твоя биокинетик, твой мальчик со стабилизирующей Искрой, половина лекарей в твоих госпиталях, все под чертой, ты это знаешь, твой счетовод считает не хуже меня. Программу это не остановит, она доберёт город за неделю и пойдёт искать следующий. И есть ровно один человек на свете, который знает стоп-код. Он стоит перед тобой.

— Ты говорил, рубильника нет.

— Рубильника нет, — согласился он. — До которого дотянутся руки твоих солдат. Я сказал тебе правду тогда и повторяю её сейчас. Код не лежит в железе, Илья. Код здесь, — он поднял руку и коснулся пальцем виска. — Его нельзя изъять, выбить или прочитать, твой магистр подтвердит, его люди пробовали то, о чём тебе знать не нужно. Его можно только произнести. Добровольно. Цена стандартная, жизнь и свобода. Упаковку выбирай сам, обмен, помилование, побег при конвоировании, мне безразлично, как это будет называться в ваших бумагах.

Я слушал. Серебряный описал его точно. Этот человек не лгал, он строил из правды такие фигуры, что ложь рядом с ними выглядела бы честнее. Планка, порог, неделя до конца города, всё в его словах было правдой и всё было взвешено, кроме одного. Он взвешивал мою руку, считая, что других гирь у меня нет. Про папку с двумя подписями человек в кубе не знал.

— Сделки не будет, — сказал я.

Он молчал, и я, привыкший считать чужие ритмы, увидел, как ровный метроном за стеклом ищет и не находит такт. Взгляд его прошёл по моему лицу, по рукам, по вороту, тем самым ходом, каким он читал часовых и комендантов, и упёрся в браслет. Веко его дрогнуло, коротко, один раз. За два наших разговора и все стенограммы допросов я впервые видел на этом лице раздражение.

— Ты отказываешься, не торгуясь, — произнёс он. — Не спрашиваешь гарантий, не проверяешь код, не тянешь время. Так отказывается человек, у которого есть другой ход. Я не вижу твоего хода, Илья. Интересно.

— Привыкай, — сказал я и пошёл к лифту.

Дорожка до створок заняла у меня семнадцать шагов, я считал их специально, держа ритм, и на пятнадцатом голос догнал меня, как в прошлый раз, без усилия.

— Тогда до завтра, лекарь. Посмотрим, что за козырь ты прячешь. Я умею ждать.

Створки закрылись, лифт пошёл вверх, и Фырк на плече ожил, встряхнулся всем телом, сбрасывая нижние этажи с шерсти. Я стоял, смотрел на цифры и крутил последнюю фразу. До утра.

Про операцию знали штаб, зона и Государь, и больше никто. Человек в глухом ящике, отрезанный от Искры, ментала и новостей, только что назвал мне срок развязки, и срок был правильный.

К часу ночи штаб затих. Дежурная смена бормотала за стеклом, я сидел над последним документом этих суток, писал протокол операции от руки, потому что такие бумаги я не доверяю машинисткам.

Порядок выхода долей, такт за тактом, с докладом Лены после каждой. Поддержка, объём, вазопрессоры по весу, магнезия при судорогах, всё расписано до миллиграмма, с подписью ответственного против каждой строки.

Роли распределились так. Я на выводе, Лена на приёме, Серебряный на ментальном контуре, телеметрия на Тарасова и Зиновьеву. Точки невозврата, две, по давлению и по ритму, с точными цифрами, после которых бригада работает по протоколу, не спрашивая меня. Последний пункт я перечитал трижды, он был написан её словами, работу не останавливать. Внизу я поставил подпись и число.

Потом я пошёл по постам. Лена не спала. Она сидела в углу штабного зала, в кресле у погашенной лампы. Меня она заметила, кивнула, но я решил не мешать ей побыть одной.

Линия зоны держала тестовые кривые, Зиновьева гоняла по телеметрии ровный синус и добивалась от связистов задержки меньше секунды. Судя по голосам в динамике, связисты уже жалели, что родились.

Серебряный нашёл меня сам, у поста связи. Он был с папкой, и выглядел так, как выглядит человек, отменивший себе сон приказом по личному составу.

— Я буду в двух шагах, — сказал он.

— Знаю.

Больше мы ничего друг другу не сказали, говорить нам было не о чем, всё остальное стояло в протоколе.

На седьмой этаж я поднялся в последнюю очередь. Сестра на посту подняла на меня глаза и молча качнула головой в сторону палаты, не спит. Я приоткрыл дверь. Анна сидела в кресле под лампой, с серым томиком в руках, очки для чтения ей подобрали здешние, и в этих очках она была похожа на учительницу, проверяющую тетради.

— Не спится?

— Читаю. После профессора тут ещё рассказы остались, — она заложила страницу пальцем и посмотрела на меня. — Дочитаю после.

— После, — согласился я. — Спокойной ночи.

— Иди спать, Илья, — сказала она и вернулась к странице.

Я закрыл дверь. Из всех разговоров этих суток самый короткий дался мне дороже всех, и по дороге к лифту я думал о том, что человек, которому осталась одна ночь, читает Чехова и оставляет рассказы на после, а я не могу предложить ей взамен ничего, кроме твердой руки.

В кабинете я убрал протокол в сейф, завёл будильник на пять и погасил свет. Фырк перетёк с подушки ко мне на плечо, устраиваясь на ночь, и вдруг замер. Лапы его сжались, коготки прошли сквозь рубашку, шерсть на загривке поднялась.

— Фырк?

Ответить он не успел. На пульте вспыхнула красная лампа спецсвязи, сдвоенный сигнал, и дверь кабинета распахнулась без стука. Дежурный офицер стоял на пороге, забыв про устав, и голос его срывался.

— Илья Григорьевич! Рой поднялся! Весь, разом, строем, идёт к нашему зданию!

Фырк на плече сидел столбиком, и глаза его были белые.

— Двуногий, — голос бурундука шёл глухо, чужой. — Айла сверху. Впереди них идёт Высокий.