Глава 15

Свет я включить не успел. Дежурный офицер так и стоял в дверях, за его спиной по коридору уже бежали, где-то внизу хлопали двери, и поверх всего этого шёл сдвоенный сигнал спецсвязи, ровный, как метроном.

— Докладывайте по форме, — сказал я, застегивая рубашку. — Что значит «идёт к зданию». Дистанция, скорость, поведение.

Офицер сглотнул и собрался.

— Виноват. Докладываю. Противник вышел к внешнему периметру четыре минуты назад. Движение прекратил. Посты наблюдения дают одно и то же со всех направлений, стоят. Кольцом, вокруг здания, на удалении около трехсот метров. Не атакуют.

— Совсем?

— Совсем, Илья Григорьевич. Стоят и… — он поискал слово, устав таких слов не предусматривал. — Ждут.

Фырк у меня на плече сидел столбиком, глаза его оставались белыми, и через этот белый канал я спросил.

— Айла подтверждает?

— Подтверждает, — голос бурундука звучал глухо. — Она над ними. Говорит, стоят тройками, ровно, как на плацу. Высокий в кольцо не вошел, остановился напротив главного въезда и смотрит на здание. Просто стоит и смотрит, двуногий.

Я подошёл к окну. Со своего этажа я видел кусок площади перед резиденцией, прожектора внешнего периметра, и на границе света, там, где кончались их конусы, темнота была гуще, чем положено. Она не шевелилась.

Войско перед штурмом двигается, ищет ворота, щупает оборону. Эти стояли и арифметика собралась сама, из цифр Грача, из графика смены порога, из всего, что мы считали трое суток.

— Они ждут утра, — сказал я вслух. — Программе пока нельзя нас есть. Планка сменится на рассвете, и все, кто в этом здании, Серебряный, Лена, менталисты охраны, станут для неё разрешенной добычей. Рою незачем штурмовать, Фырк. Ему достаточно дождаться.

— Хозяйственная тварь, — бурундука передёрнуло от загривка до хвоста. — Встала пораньше, заняла очередь к прилавку.

Часы над пультом показывали два ноль шесть. До рассвета оставалось около четырёх часов.

— Значит, рассвета не будет, — я снял трубку внутренней связи. — Дежурный, общий сбор хирургической бригады. Операция переносится. Начинаем немедленно. Разворачивайте операционную, телеметрию на зону, Тарасова и Зиновьеву поднять по тревоге. Исполнять.

Я положил трубку и повернулся к Фырку. Следующий приказ был не для пульта.

— Теперь ты. Дотянешься до Совета?

Бурундук развернулся ко мне всем корпусом, и белизна из его глаз ушла, он смотрел на меня своими, чёрными.

— До Луны, двуногий, ночью, через сотни этих тварей?

— Ты меня не понял. Мне нужны Старейшины. Здесь, сейчас. Носильщикам предстоит ходить сквозь кольцо всю ночь, шесть точек, десятки ходок, и на каждой их будут ждать. Ррык один эту дорогу не осилит. Передай Совету всё. Рой, кольцо, операция. И передай, что это их условие, не моё. Они велели мне вернуть украденную Искру. Вот она, стоит под окнами, украденная, переработанная, четыре тысячи их младших в чёрных шкурах. Пусть забирают.

Фырк молчал.

— Диктуй короче, — сказал он. — Канал до Луны узкий, я тебе не почта.

— Три слова. Лукумон начал. Помогите.

Он сел, сложил лапы, и глаза его закатились так глубоко, что под веками не осталось даже белого, одна пустота. Я ждал у окна и считал собственный пульс. На счёте около сотни Фырк качнулся, вдохнул со всхлипом и заговорил, и я не узнал его голоса, потому что говорил он с чужой, не бурундучьей расстановкой.

— Совет слышал Лукумона. Совет идёт. Старейшины принимают бой с Роем на подступах и держат коридоры для носильщиков. Условие одно, переработанных не жалеть, они скорбь Совета, и Совет закроет её сам, — он выдохнул, обмяк, и следующую фразу договорил уже своим голосом, сипло: — Всё, двуногий. Они уже у Врат. Я слышал, как там стало тесно.

Даже интересно стало откуда он такой канал связи раздобыл, потому что ответа быстрее я не получал ни от одной инстанции в двух своих жизнях. Четыре тысячи лет изоляции Совет копил злость, чтобы свести счёты. Про былые обиды и равнодушие он, казалось, забыл. Впрочем, это было их, духов, дело. Уточнять мне было некогда.

Стекло дрогнуло от удара воздуха, как будто над зданием на малой высоте прошло что-то очень большое, и по площади внизу, по конусам прожекторов, скользнула тень с размахом в полквартала.

Часовые на периметре задрали головы. Темнота за границей света шевельнулась впервые за ночь, тройки сломали равнение, и я успел подумать, что очередь у прилавка занервничала.

В окно ударили. Створка распахнулась от удара с той стороны, по кабинету пошёл ночной холод, и на подоконник, ломая инерцию единственным крылом, вывалился Ворон. Перебитое крыло держалось вдоль тела криво, каждое движение он совершал через боль, и садился жёстко, с юзом, насмерть цепляясь когтями за камень.

— Ворон!

— Не ори, лекарь, — проскрипел он, устраивая крыло. — Я не глухой. Раненый, это да.

— Ты должен лежать во втором корпусе.

— Я должен то, что должен, а лежать я никому не должен, — он повернул ко мне круглый глаз. — Твой травматолог собрал мне кости по книжке про кур. Кости срослись, передай ему, пусть гордится. Остальное моё дело. Я третий час хожу над Роем, по верхам, где меня не достать. Слушай, что скажу, повторять сил нет. Высокий им не родня. Рой рядом с ним челядь. Он сильнее любого из нас поодиночке, сильнее Ррыка, сильнее меня целого, а я нынче не целый. Когда твои носильщики пойдут сквозь кольцо, кольцо не пропустит, это война Старейшин. А вот если Высокий шагнёт к зданию, между ним и зданием должен кто-то стоять.

— Старейшины…

— Старейшины будут заняты войском, — отрезал он. — Я сказал, слушай. Периметр здания держу я. Не таращься на крыло, лекарь, я им всё равно не дерусь. Я вижу след в момент, когда он только ложится, и я успею каркнуть. Больше от меня сегодня пользы нет, но эта польза, поверь старой птице, дорого стоит. В тыл не уйду. Разговор окончен.

Он вылетел в открытую вторую створку.

Штаб внизу уже развернулся по-боевому. Грач стоял над своей свежей, ночной калькой, с кольцом Роя, нанесённым по докладам постов, Лена в углу стояла над раскрытым журналом, сверяя что-то своё, Серебряный у пульта читал ленту донесений. Он и задал вопрос, который висел над калькой.

— Одного я не понимаю, Денис Игоревич, и это по моей части, — магистр говорил, не отрываясь от ленты. — Позавчера они легли на шесть наших маршрутов. Все шесть, точно. Сегодня пришли к зданию, откуда эти маршруты начнутся. Расписание операции знали штаб, зона и Государь. Я обязан спросить вслух, где утекает информация.

— Нигде, — Грач даже не поднял головы от кальки. — Я проверял ваше подозрение раньше вас, магистр, этой же ночью, в цифрах. Утечки нет, есть математика. Наши шесть точек выдачи не выбирались, они вычислялись. Госпитали с наибольшей концентрацией больных, узлы, куда стянута жизнь. Программа считает город теми же величинами. Ей не нужен наш план, она решает ту же задачу на тех же данных и приходит к тем же ответам. Мы с ней совпали. А здание она выбрала проще всего, здесь самая плотная концентрация одарённых в городе. Когда сменится планка, это будет самый богатый бутик столицы.

— Утешительно, — сказал Серебряный.

— Это не утешение, это хуже, — Грач наконец поднял голову. — С калькулятором нельзя договориться и калькулятор нельзя обмануть дезинформацией. Его можно только обогнать. У нас фора до рассвета.

— Тогда не тратим её на разговоры, — сказал я. — Готовность бригады?

— Операционная развёрнута, — Серебряный положил ленту. — Телеметрия идет на зону, Тарасов на линии, ругается, что его подняли без предупреждения, из чего я заключаю, что он в форме. Ваш выход, Илья Григорьевич.

У лифтов он меня догнал. Кабина шла откуда-то с верхних этажей, мы стояли вдвоем перед закрытыми дверями, и говорил он вполголоса, только для меня.

— Один вопрос до начала, Илья Григорьевич. Протокол я подписал, рассудок пациентки удержу, это моя часть работы. Вашу я до сих пор не понимаю. Радулову для того же самого потребовался завод, реактор в подвале и много лет наладки. У вас в протоколе значится «прямой вывод», и за этими двумя словами я не вижу инструмента.

— Инструмент перед вами, — сказал я. — Искра выходит в одном случае, если владелец отдаёт её сам. Тело можно вскрыть хоть до позвоночника, наружу не выйдет ничего, вы это знаете лучше меня. У отца добровольной отдачи не было и быть не могло, отсюда машина, которая годами ломала запертую дверь. Анна отдаёт сама. Отданному нужен проводник, совместимый канал. Кровь.

— Ваша.

— Моя. Её защита пропускала меня в худшие дни, вы видели это в Муроме сами, для её силы я свой. Проводимость я тоже знаю не из теории. Когда рвали поводок, я пропустил его разряд через собственную кровь и увёл в землю. Мёртвая сила прошла. Живая пройдёт легче.

— Один раз, аварийным сбросом, под угрозой жизни, — сказал Серебряный. — Сегодня вам предстоит делать это управляемо, долями, несколько часов подряд.

— Для того и бригада. Отпускание идёт волной, донор угасает, волна будет рваться. Лена держит канал ровным и сводит каждую волну в долю. Я вывожу. Фырк принимает долю из моих рук и вручает носильщику, духи держат чужую Искру спокойно, человеку она жжёт ладони. Ваша часть — рассудок. Остальное посчитано, Игнатий Львович, до миллиграммов и до минут.

Кабина пришла, двери разошлись, и Серебряный придержал створку ладонью, не входя.

— Программа покойного Государя сводила линии крови под заданные свойства, — сказал он. — Я читал те же папки, что и вы. Единственный совместимый проводник в Империи получился у этой программы не случайно.

— Знаю. Она растила инструмент для сбора Искры и своего добилась, инструмент собран и сегодня выйдет на рабочую мощность. Одного она не рассчитала, в чьих руках он окажется.

Он убрал ладонь со створки.

— Забирайте пациентку, Илья Григорьевич. Бригада ждёт.

Двери закрылись между нами.

На седьмой этаж я поднялся один. Сестра на посту стояла у окна и смотрела вниз, на площадь, я не стал спрашивать, что она там видит. Дверь палаты была приоткрыта, свет горел.

Анна сидела в кресле одетая, причёсанная, с серым томиком на коленях. По тому, как она обернулась на мой шаг, я понял, что сборы в этом здании этой ночью начались не только у бригады.

— Начинаем сейчас, — сказал я. — Не утром.

— Я слышала беготню, — она кивнула. — И правильно. Чего тянуть.

Она открыла томик, заложила страницу тем же карандашом, что лежал поперёк тетради, и положила книгу на тумбочку, корешком к себе. Потом поднялась из кресла сама, отведя мою протянутую руку. Для той кто собирается покинуть этот мир, она была чересчур спокойна.

— Ну, — сказала она. — Веди, Илья.

Каталку в операционный блок катили двое санитаров, я шёл рядом, и всю дорогу она спокойно смотрела в потолок, на пробегающие лампы. У шлюза операционной санитары сдали её бригаде, четыре пары рук перенесли её на стол одним слитным движением, и на мониторе над столом встал её ритм, семьдесят восемь, ровный.

— Жёстко у вас тут, — сказала Анна, устраивая затылок на подголовнике. — Ну да мне не спать.

Лена у своей стойки развела и свела ладони, последний раз примеряясь к весу, которого ещё не было.

В два сорок операционная закрылась на шлюз, и мир сжался до размеров стола.

Бригада стояла по протоколу. Я у правой руки пациентки, на выводе, на низком табурете, обе ладони на её предплечье, кожа к коже. Лена напротив, у своей стойки, с пустыми ладонями, ей сегодня не полагалось ни одного инструмента.

Серебряный в изголовье, на втором табурете, пальцы у висков Анны, глаза закрыты, он ушёл в свою работу ещё до переклички. Операционная сестра у столика с реанимационной укладкой, Фырк на приставном столике у моего локтя, столбиком, с белыми глазами, связь на трёх носильщиков и приём долей.

Тарасов и Зиновьева смотрели на нас с двух экранов, из зоны и из лаборатории, и кривые Анны шли к ним без задержки.

— Бригада, доклад готовности по кругу, — сказал я.

— Канал возьму с первой волны, — Лена развела ладони.

— Контур держу, — Серебряный не открыл глаз.

— Телеметрия чистая, картинку вижу, — отозвался Тарасов с экрана. — Давление сто тридцать на восемьдесят, ритм семьдесят девять. Работай, командир.

— Измеритель на нуле, шкала выставлена, — доложила Зиновьева.

— Связь стоит, носильщики на местах, — просипел Фырк. — Айла у стены, первая.

Анна лежала с открытыми глазами и слушала эту перекличку, как слушают знакомую музыку.

— Складно у вас, — сказала она. — Начинайте уже, целитель. Ждать хуже всего.

— Начинаем. Первый такт.

Пульс я нашёл подушечками под правой ладонью, семьдесят девять, ровный, слово в слово с монитором. Резать сегодня было нечего, весь мой инструмент уже лежал на её руке, и я в последний раз проверил посадку, правая выше запястья, левая под локтем, по ходу вен.

— Анна. Доля первая. Отпускайте, как договаривались, малым объёмом, я считаю вслух.

— Отпускаю, — сказала она.

Тепло вошло мне в ладони. Оно поднялось по предплечьям, изнутри, глубоко под мышцами, и в локтях я развернул его и повёл обратно, к кистям, на выход. Над моими пальцами собрался янтарный свет, он держался на нитях, уходивших под кожу Анны, волна шла рывками, свет вспухал и опадал, и между разведённых ладоней Лены каждый рывок выравнивался. Я считал вслух, на счёте семь нити истончились и оборвались, и целая, дрожащая доля повисла над моими руками.

— Фырк. Твоя.

Бурундук поднялся на задние лапы и принял свет в передние, прижал к груди, и мех на нём встал весь, до последней шерстинки. По лицу Лены прошло усилие, как у человека, поднявшего полное ведро, и голос у неё оказался ровнее, чем я ждал.

— Канал держу. Плотный… он плотный, Илья, как… — она оборвала себя. — Чисто. Передавайте.

Айла отделилась от стены. Летяга прошла над приставным столиком, приняла свечение у Фырка мягко, перепонками, и ушла с ним сквозь стену.

— Первый такт закрыт, — сказал я. — Давление?

— Сто двадцать восемь на восемьдесят, просела на два пункта, — вёл Тарасов. — Терпимо. Ритм ровный.

— Фон минус одна сорок восьмая резерва, по нижней границе расчёта, — подтвердила Зиновьева. — Идём по плану.

— Второй такт. Анна?

— Слышу, — сказала она. — Занятно выходит, Илья. Всю жизнь из меня это тянули силой, а отдавать самой, оказывается, не больно. Отпускаю.

Семён стоял в проходе между шестым и седьмым рядом, с гильдейским измерителем в руке, и смотрел на потолок манежа.

Ему сказали ждать первую доставку между тремя и четвертью четвёртого, сектор северный, и он выбрал точку по собственному расчёту, середина манежа, откуда видно оба крыла.

Рядом переминался Коровин с термосом. Зона жила своим ночным гулом, сотни дыханий, писк мониторов вразнобой, и поверх этого гула Семён услышал, как замолкает манеж. Молчание шло полосой, мониторы продолжали пищать, а люди один за другим обрывали разговор и поднимали головы.

Под потолком в перекрестье дежурных прожекторов, висела белка-летяга размером с собаку. Серебристая, с расправленными перепонками, она держала в лапах теплый, янтарный свет, размером с кулак, и свет был виден всем.

— Однако, — сказал Коровин и снял шапочку.

Летяга спикировала до середины высоты, распахнула лапы, и свет пошёл вниз. Опускался он медленно, расходясь на нити, и нити расходились по койкам, к тем, кто лежал ближе, от них дальше, как разбирается вода по сухим бороздам. Семён стоял с поднятым измерителем и смотрел, как стрелка, двенадцать суток жившая у левого упора, пошла вправо. Медленно, на деление, на полтора.

— Фон плюс ноль шесть по шкале, — сказал он в гарнитуру. — Растёт. Подтверждаю рост.

На койках начали садиться. Не все, десяток человек по ближним рядам, но они садились, и женщина с сорванным голосом у прохода спросила соседку, что это было, а соседка ответила, что не знает, и обе смотрели вверх. У дальней стены дежурная сестра плакала, стоя, не прекращая менять флакон.

Тарасов пронёсся мимо по проходу, на ходу бросив Семёну «работает, докладывай в штаб каждые пять минут», и исчез в детской. Там, за стеклом бокса, монитор Ивана держал синус, а на стекле, висели две утки, нарисованные цветным карандашом.

Летяга уже уходила. Она набрала высоту одним махом, скользнула к вентиляционной шахте, и Семён увидел, как от тёмного угла под фермами отделились три плоские тени и беззвучно пошли ей наперерез.

Крикнуть он не успел.

Сквозь крышу манежа, сквозь бетон и фермы, не ломая их, сверху прошёл свет, столб шириной с дорогу, и в столбе Семён увидел птицу. Орёл из звёздного света, с размахом крыльев в половину манежа, прошёл над рядами беззвучно, и три тени, попавшие в его свет, кончились.

Свет погас. Крыша вернулась. Летяга ушла в шахту, и манеж некоторое время молчал, всеми тремя сотнями дыханий.

— Однако, — повторил Коровин и надел шапочку обратно. — Наливай не наливай, а такое чаем не запьёшь.

Семён поднял гарнитуру и обнаружил, что рука у него дрожит. Он подышал, дождался ровного голоса и доложил в штаб по форме, доставка принята, фон растёт, попытка перехвата отбита силами… он запнулся, потому что графы для таких сил в докладах не было, и закончил своими словами, отбита старшими.