Глава 13

Вот оно. Не просто клетки. А клетки, окруженные зловещим, призрачным, зеленоватым свечением. Как будто на них набросилась стая микроскопических светлячков-пираний, облепив со всех сторон. Это и были они. Антитела. Прямое, неоспоримое, видимое глазу доказательство моей теории.

Я оторвался от микроскопа. В голове была абсолютная, звенящая ясность. В руках — неопровержимые улики. Я был готов встречать комиссию.

Дверь в палату открылась потому что уже подошел назначенный час. Вошла вся комиссия во главе с Журавлевым и Демидовым. Их лица выражали вежливое нетерпение.

— Ну что, адепт Разумовский? — с ухмылкой произнес Журавлев, усаживаясь в кресло. — Три часа прошли. Мы готовы выслушать ваше заключение, которое, я полагаю, не будет сильно отличаться от выводов предыдущих десяти консилиумов.

Я не стал отвечать сразу. Вместо этого я подошел к аппарату ЭЭГ, который все еще стоял у кровати пациентки, и взял в руки длинную распечатку с идеально ровной, безжизненной линией.

— Магистры, позвольте мне сначала продемонстрировать то, что видели и вы, и все целители до меня, — я развернул перед ними бумажную ленту. — Вот данные электроэнцефалографии. Активность коры головного мозга почти на нуле. Заключение ваших специалистов — «устойчивое вегетативное состояние» без шансов на восстановление. Верно?

В кабинете раздалось несколько согласных кивков. Это был факт, с которым никто не мог спорить.

— Верно, — кивнул Демидов. — К чему вы клоните, Разумовский?

— Я клоню к тому, что в этом деле есть одно фундаментальное противоречие, на которое, кажется, никто не обратил внимания, — я положил распечатку на стол. — Согласно вашим же записям в истории болезни, все остальные витальные показатели пациентки — работа сердца, дыхание, метаболизм — поддерживаются на удивление легко. Без критических срывов, без постоянной необходимости в магической стимуляции. Уже полгода. Но это нетипично для вегетативного состояния. В таких случаях организм, лишенный центрального управления, начинает рассыпаться в разы быстрее, несмотря на всю аппаратную поддержку.

Я обвел их взглядом. На лицах некоторых магистров появилось недоумение. Кажется, они начали понимать, к чему я веду.

— У меня возникло ощущение, что мы видим следствие, но упорно игнорируем истинную причину.

— Это очень смелая, но абсолютно бездоказательная теория, Разумовский, — скептически заметил Демидов. — Просто красивая гипотеза.

— Любая теория бездоказательна, пока не найдены факты, — парировал я. — Это несоответствие заставило меня искать дальше. Искать тот самый триггер, который мог бы лишь имитировать подобное состояние, но не быть им на самом деле. И я его нашел.

Я подошел к столу, где лежала пухлая папка с историей болезни, и открыл ее на нужной странице. Той самой, которую все до меня пролистывали, не придавая значения.

— Вот здесь, — я постучал пальцем по одной-единственной строчке. — Десять лет назад. Плановая операция по удалению доброкачественной тератомы яичника.

— И что? — нахмурился Демидов. — Мало ли у кого что удаляли. Какое это имеет отношение к делу?

— Самое прямое, Магистр. Тератома — уникальная опухоль. Она может содержать нервную ткань. И я предположил, что иммунная система пациентки, атаковав когда-то эту опухоль, выработала антитела, которые после магического удара, ослабившего ее защитные барьеры, смогли проникнуть в мозг и начали атаковать ее собственные NMDA-рецепторы. То, что мы видим — «вегетативное состояние». Это блокада мозга. Аутоиммунная агрессия.

— Фантастика, — фыркнул кто-то из комиссии. — У вас есть хоть какие-то доказательства, кроме этой старой записи и ваших бурных фантазий?

— Я предвидел такие возражения, магистры, — я подошел к микроскопу, который стоял в углу. — Поэтому я провел простой тест, чтобы подтвердить свою гипотезу.

Я жестом пригласил Журавлева.

— Магистр, прошу вас. Взгляните. Это базовое иммунофлюоресцентное исследование образца ликвора пациентки, обработанного ее же сывороткой.

Журавлев с нескрываемым скепсисом подошел к микроскопу и, нагнувшись, прильнул к окулярам. На мгновение он замер. Затем резко выпрямился, посмотрел на меня с выражением полного изумления, и снова приник к микроскопу, будто не веря своим глазам. Наконец, он молча, с абсолютно каменным лицом, отошел в сторону и едва заметно кивнул Демидову.

Демидов, заинтригованный такой реакцией, тоже подошел, посмотрел в окуляры. Его лицо стало таким же ошеломленным.

Я дал им несколько секунд, чтобы осознать увиденное, а затем произнес свой вердикт. Четко, спокойно, как приговор предыдущему диагнозу.

— Магистры. Как вы сами только что убедились, моя теория подтвердилась. Это не «пост-магическое выгорание коры головного мозга». Это острая, но излечимая форма аутоиммунного энцефалита. И самое главное… — я сделал паузу, обводя взглядом их потрясенные лица, — я знаю, как вернуть ее к жизни.

В палате повисла оглушительная тишина. Пятеро Магистров, цвет владимирской медицины, молча смотрели то на меня, то на изображение в микроскопе, то на неподвижную девушку на кровати. Их мир, такой понятный и упорядоченный еще пять минут назад, рухнул.

Первым дар речи обрел Демидов. Его лицо, до этого выражавшее лишь скуку и раздражение, теперь горело неподдельным научным восторгом.

— Анти-NMDA-рецепторный энцефалит… — он почти выдохнул это слово. — Конечно! Вот оно что! Значит… — он обернулся к Журавлеву, и его глаза заблестели, — значит, протокол должен быть следующим: немедленная пульс-терапия сверхвысокими дозами кортикостероидов для подавления аутоиммунной атаки! Экстренный курс плазмафереза для механической очистки крови от антител! А затем — поддерживающая терапия иммуноглобулинами! Вы же понимаете, Аркадий Платонович, что это значит⁈

Журавлев, казалось, его не слышал. Он смотрел на меня, и на его лице отражалась сложная борьба — шок, неверие, азарт и панический страх.

— Нет, — он медленно покачал головой. — Нет. Спешить мы пока не будем.

— Как это не будем⁈ — вспыхнул Демидов. — У нас есть диагноз! Есть протокол лечения! Нужно немедленно сообщить ее родителям. И, самое главное, Магистру Воронцову! Ее дядя должен знать, что появился шанс!

— Так, стоп, — Журавлев резко поднял руку. — Никому. Ничего. Не сообщать. Сначала мы начнем лечение. Очень осторожно. Посмотрим на динамику. А вот когда… и если… мы увидим результат, вот тогда и будем сообщать.

— Но ее дядя последние полгода сам не свой! Хорошие новости ему нужны как никогда. Вы же сами знаете его ситуацию! — не унимался Демидов.

Я смотрел на их спор и понимал, что пора вмешаться. Один горит желанием прославиться на научной сенсации, другой до смерти боится дать ложную надежду самому Воронцову. Который как я узнал, был вторым человеком в Гильдии Целителей Владимира. А о пациенте и ее родителях в этот момент они думали в последнюю очередь.

— Прошу прощения, магистры, — сказал я. — Но, возможно, Аркадий Платонович прав. Не стоит торопиться с новостями. Преждевременная надежда может ранить гораздо сильнее, чем ее полное отсутствие. Зачем давать ее родным, если мы еще даже не начали лечение и не знаем, как отреагирует ее организм?

Я, конечно, был почти на сто процентов уверен, что моя теория верна и лечение поможет. Но в медицине всегда есть место для «почти». Лучше сначала перестраховаться и получить первые результаты, а потом уже трубить о победе.

Журавлев посмотрел на меня с нескрываемым облегчением и благодарностью. Я дал ему тот аргумент, который был ему нужен. Он тут же подошел ко мне и крепко, почти по-отечески, пожал мне руку.

— Вы… вы проделали великолепную работу, адепт Разумовский. Просто великолепную, — его голос звучал искренне. — Я, пожалуй, подпишу ваше представление на ранг Подмастерья прямо сейчас. И, честно говоря, хотел бы дать вам в виде благодарности гораздо больше. Ваш сегодняшний анализ тянет на уровень Целителя, а не новичка. Но… таковы правила. Вы еще молоды, вам нужно нарабатывать опыт. Однако знайте, с этого дня ваше имя запомнили. И в Гильдии вас заметили.

Он повернулся к Демидову.

— Павел Андреевич, организуйте все, что нужно. Оформите экзаменационные листы, учтите все его баллы. А я лично займусь организацией лечения для пациентки Волосенковой. Прямо сейчас.

Демидов, поняв, что спор проигран, только кивнул.

— Хорошо. Разумовский, можете возвращаться в общую аудиторию и ждать официального объявления результатов.

Я вышел из палаты, чувствуя приятную усталость в голове. Мозг, поработавший на предельных оборотах, требовал короткой передышки. Это была усталость победителя, решившего сложнейшую головоломку. Настроение было превосходным.

Моя часть работы была сделана.

Я нашел причину, поставил диагноз и расписал подробный план лечения. Дальше дело было за местными.

Жизнь пациентки Волосенковой теперь была в руках Журавлева, который лично взялся курировать этот случай. И, несмотря на всю его бюрократическую сущность, я был уверен, что он не подведет.

Слишком высоки были ставки. Теперь оставалось только ждать, когда терапия подействует.

Не успел я сделать и пары шагов по коридору, как дорогу мне преградил один из членов комиссии. Солидный, представительный мужчина, поразительно похожий на нашего Пончика, в дорогом костюме, который сидел на нем идеально.

Он буквально сиял, его лицо выражало неподдельный восторг.

— Молодой человек! Подождите! — он шагнул ко мне и горячо, обеими руками, стиснул мою ладонь. — Разрешите представиться. Леопольд Константинович Величко. Я — дядя вашего коллеги, Семена Величко. И я… я просто в восхищении!

Я, если честно, немного опешил от такого напора.

— Илья Разумовский. Очень приятно.

— Взаимно, Илья! — он все еще не отпускал мою руку. — То, что вы сделали… это было великолепно! Просто блестяще! Вы не представляете, мы так долго бились над ее случаем, так переживали, но никто… никто и подумать не мог посмотреть дальше очевидного! А вы… вы докопались до самой сути! Вы просто бриллиант, а не целитель! Мой племянник Семен не зря так восторженно о вас отзывался!

— Я просто делал свою работу, Леопольд Константинович.

— Нет-нет! Вы совершили чудо! И послушайте моего совета, — он понизил голос, — слова Журавлева о том, что вас заметили в Гильдии, дорогого стоят. Вам теперь нужно держать планку, ни в коем случае ее не ронять. И я почти уверен, что магистр Воронцов лично захочет с вами встретиться. Он будет вам безмерно благодарен, не сомневайтесь. Он вас щедро отблагодарит.

Он еще раз крепко пожал мне руку и, сияя, быстрым шагом направился в сторону кабинета Журавлева. Видимо, обсуждать детали дальнейшего лечения.

Я вернулся в общий зал ожидания, где уже собрались почти все адепты. Судя по гулу и оживленным разговорам, все уже прошли свои испытания. Я нашел глазами Ольгу Перову и Михаила Киржакова, они сидели в углу и о чем-то спорили.

— О, Илья, вот и ты! — Киржаков, увидев меня, широко улыбнулся и хлопнул по сиденью рядом с собой. — А мы тебя уже потеряли! Что-то ты долго. Попался особо сложный случай на экзамене?

— Можно и так сказать, — я сел рядом. — Пришлось немного задержаться с пациенткой Волосенковой.

Киржаков, который как раз собирался что-то сказать, поперхнулся воздухом. Его глаза округлились до размера блюдец.

— Погоди… КОГО⁈ Тебе… тебе дали заниматься делом Волосенковой⁈ Да ты в своем уме⁈ Как они вообще могли подпустить к ней простого адепта⁈

— Похоже, у них закончились другие варианты, — я пожал плечами.

— Но это же… это же просто… — он не мог подобрать слов.

Тут в разговор вмешалась Ольга. Она перестала улыбаться и посмотрела на меня очень серьезно, с тем же выражением лица, с каким она смотрела на сложнейший вопрос Демидова. В ее глазах читался не просто шок, а острый аналитический интерес.

— Подожди, Илья, — сказала она медленно, почти по слогам, будто пыталась уложить это в голове. — Дело Волосенковой — это же «висяк» областного уровня. Официальный диагноз никак не могут поставить. Слухи ходят, что там приговор, с которым гильдийские чинуши не могут смириться. Что значит «занимался»? Ты проводил формальный осмотр для протокола?

— Мало того, что занимался, — сказал я, глядя на их ошарашенные лица. — Я еще и решил это дело.

Ольга подалась вперед, и в ее голосе зазвенели нотки настоящего азарта.

— В смысле, решил⁈ — ее глаза сверкнули. — Как⁈ Ты нашел ошибку в официальном заключении? Нашел причину, которую проглядели магистры? Какую⁈ Что там на самом деле⁈

Ответить я не успел. Дверь аудитории открылась, и зашел Магистр Демидов с официальным видом и стопкой бумаг в руках.

Он спокойно прошел в центр аудитории и окинул взглядом нашу небольшую компанию. Его глаза скользнули по каждому, но на мне его взгляд задержался на долю секунды дольше. Едва заметно, почти неуловимо, подмигнул мне, и в его глазах блеснул огонек лукавого одобрения.

— Внимание, — произнес он, и в зале мгновенно воцарилась тишина. — Сначала оглашу список тех, кто не прошел аттестацию и будет допущен к пересдаче не ранее, чем через три месяца.

Он зачитал четыре фамилии. Примерно десятая часть нашего потока. Не так уж и плохо.

— Всех остальных я поздравляю, — Демидов позволил себе легкую улыбку. — С этого момента вы официально получаете ранг Подмастерья. Ваши данные уже внесены в систему Гильдии. К сожалению, традиционного банкета по этому поводу не будет в связи с эпидемиологической обстановкой «Стеклянной Лихорадки». Но никто не мешает вам скромно отпраздновать это событие в своей компании.

Он сделал знак ассистенту, и тот начал раздавать нам темно-синие папки с дипломами. По залу прокатились радостные крики, смех, кто-то начал хлопать. Все подорвались со своих мест, поздравляя друг друга. А мои новые товарищи, Ольга и Киржаков, все еще сидели, глядя на меня с таким видом, будто я только что на их глазах превратил воду в вино.

Я держал в руках темно-синюю папку с тиснением Гильдии. Внутри, на плотной гербовой бумаге, было выведено мое имя, а под ним — новое звание: «Подмастерье».

Простая формальность.

Но эта «корочка» меняла все.

Раньше, будучи адептом, я мог лишь стоять в сторонке и наблюдать, как лечат другие, изредка подавая инструменты или выполняя мелкие поручения.

Теперь же я имел полное, официальное право самостоятельно осматривать пациентов, ставить диагнозы, назначать лечение. Ассистировать на самых сложных операциях.

Конечно, ранг адепта никогда по-настоящему не мешал мне ставить верные диагнозы и спасать людей, когда это было необходимо. Я бы делал это в любом случае, просто потому что не мог иначе. Но теперь… теперь все менялось.

Это было не просто повышение. Это был допуск к настоящей работе.

Мой взгляд скользнул по ликующей толпе. И, конечно же, я их увидел.

В стороне, с ленивыми, самодовольными улыбками, стояли те самые два мажора-аристократа. Дипломы они тоже получили.

Я усмехнулся про себя. На всех частях экзамена их и близко не было. А вот за результатом — тут как тут. Юркие ушлепки. Что ж, вот так и выглядит реальный мир. Деньги и власть всегда найдут короткий путь в обход общих правил. Это нужно было просто принять как аксиому и не тратить на это нервы. Тем более они вряд ли кого будут лечить. Скорей всего им приготовлено уже теплое административное местечко.

Киржаков, сияющий от счастья, и Ольга, смущенно улыбающаяся, подошли ко мне.

— Ну что, коллега Подмастерье! — весело хлопнул меня по плечу Киржаков. — Теперь-то можно со спокойной совестью и отметить!

— Как-то неловко отмечать в обед, — заметила Ольга, поправляя свою косу. — Давайте хотя бы до вечера подождем, приведем себя в порядок? Я приоденусь, накрашусь…

— Я, пожалуй, откажусь, ребята, — сказал я. — У меня тут еще дела… пациент один.

Киржаков удивленно посмотрел на меня.

— Погоди. Ты же, вроде, из Муромской больницы? У тебя и во Владимире уже свой пациент завелся? Ты когда успел?

— Так получилось, — я не стал вдаваться в подробности. — Но вечером, в принципе, я свободен. Можно где-нибудь посидеть, отметить. В Муром мне только завтра, и то, думаю, не с самого утра.

Мы быстро договорились встретиться вечером в небольшом баре, о котором с восторгом рассказывал Киржаков, и разошлись.

Они отошли, оживленно обсуждая вечерние планы, а я, не теряя ни секунды, поймал у выхода из Гильдии такси. Адрес больницы слетел с языка сам собой. Времени было в обрез.

Реанимация. Я почти бегом пронесся по гулкому коридору и, не сбавляя шага, толкнул дверь в бокс, где лежал отец Вероники, на ходу срывая с плеча дорожную сумку и бросая ее в угол.

Картина, открывшаяся мне, подтвердила худшие опасения.

Вероника стояла у кровати, ее лицо было бледным и осунувшимся, но она не плакала. Она работала. Собранная, напряженная, она отчаянно пыталась стабилизировать состояние отца, постоянно что-то подправляя в настройках капельницы и сверяясь с мониторами.

Один мой профессиональный взгляд на экран подтвердил это: давление снова ползло вниз, сатурация была на критических отметках, а редкое, неровное дыхание отца и восковой оттенок его кожи кричали о том, что септический шок набирает обороты.

— Илья! — она обернулась на звук шагов, и в ее глазах на мгновение вспыхнуло облегчение. — Наконец-то! Я уж думала, не успеешь! Папе… ему все хуже и хуже. Антибиотики, кажется, перестали помогать…

— Потому что это не просто инфекция, — бросил я, уже подходя к кровати и натягивая на руки перчатки из ближайшего диспенсера. — Они не справляются, потому что сидят в «карманах». Так, что у нас по последним анализам?