Глава 18

Я проснулся от яркого солнечного луча, нагло бившего мне прямо в глаза сквозь щель в шторах. И впервые за очень долгое время пробуждение было приятным. Голова была ясной, тело — отдохнувшим, а в душе царило редкое чувство спокойствия. Выходной, прописанный Шаповаловым, оказался лучшим лекарством. И я практически весь его проспал

Пока на кухне закипал чайник, я сидел за столом, механически почесывая за ухом мурчащую Морковку, и вдруг вспомнил. Чек. Тот самый, от барона, который я так и бросил в карман брюк.

Я достал его, развернул. Десять тысяч имперских рублей. Я снова присвистнул. Вчера, в суматохе, я не до конца осознал масштаб. Да это же целое состояние!

Правда на квартиру явно не хватит, а вот подержанную хорошая машину, чтобы больше никогда не зависеть от этих громыхающих муромских автобусов, приобрести можно. На это точно хватит. И еще прилично останется. Перспектива была более чем радужной.

Я шел на работу пешком, не торопясь. Сентябрьское солнце приятно грело, на душе было легко, и даже наш скромный Муром сегодня казался мне на удивление милым и уютным. Я вдруг понял, что успел соскучиться по этим знакомым улочкам, по привычному маршруту до больницы. Интересно, как там мой пушистый комментатор? Наверное, всю больницу вдоль и поперек излазил. Уже достанет меня своими сплетнями и ехидными замечаниями как только приду.

Не успел я сделать и пары шагов по гулкому холлу больницы, как что-то полупрозрачное, синее и очень стремительное влетело мне прямо в грудь.

— ДВУНОГИЙ! ВЕРНУЛСЯ! Я ДУМАЛ, ТЫ МЕНЯ НАВСЕГДА БРОСИЛ! НА КОГО ТЫ НАС ПОКИНУЛ⁈ Я УЖЕ СОБИРАЛСЯ ПИСАТЬ ЗАВЕЩАНИЕ НА СВОЙ ЗАПАС ОРЕШКОВ! Я ТАК СКУЧАЛ!

Фырк, в истерике, кружил вокруг меня, то пролетая сквозь, то пытаясь обнять своими крошечными лапками. Я застыл на входе как статуя, с одной стороны — тронутый таким бурным проявлением чувств, с другой — прекрасно понимая, насколько глупо я сейчас выгляжу со стороны.

— Разумовский? С вами все в порядке? — мимо проходил знакомый мне лекарь с четвертого этажа. Фамилии я его не знал, но лицо помнил. — Вы чего застыли? Забыли, как хирургия выглядит, или дорогу потеряли?

Весь холл, полный пациентов и персонала, с любопытством смотрел на меня. На молодого лекаря, который стоит столбом посреди холла с широко раскрытыми глазами и смотрит в пустоту.

— Да нет, все нормально, — я кашлянул, приходя в себя. — Просто солнце в глаза попало, проморгаться не могу.

Я решительным шагом направился к лифтам, мысленно отчитывая своего фамильяра.

— Фырк, еще одна такая публичная истерика, и я куплю себе артефакт для изгнания полтергейстов. Я же выгляжу как полный идиот! Ты хотя бы предупреждай, прежде чем устраивать такие представления, — мысленно отчитал я Фырка, пока мы поднимались в лифте.

— А что такое? — невинно пропищал тот. — Я просто очень соскучился! Четыре дня! Целых четыре дня я тут просидел в полном одиночестве! Ты хоть представляешь, каково это — смотреть на этих унылых лекарей и не иметь возможности поделиться с тобой своими гениальными наблюдениями⁈ Это же настоящая пытка! Если ты и дальше собираешься так уезжать, то ты должен придумать, как брать меня с собой!

— Я бы с радостью, — вздохнул я. — Но ты же у нас таинственный незнакомец. Даже фамилии своей не говоришь, не то что секрета, как тебя от этой больницы отвязать.

— Ну… дело в том, что я… — он на мгновение запнулся, и я почувствовал, как он лихорадочно ищет отговорку. — Я… э-э… дал магическую клятву не покидать свой боевой пост! Да! Именно так! Долг целителя и все такое!

Я усмехнулся. Ага. На радостях чуть и не проболтался. Понятно. Секрет все-таки есть. И, если как следует на него надавить в правильный момент, он обязательно расколется.

Лифт остановился на нашем этаже. Так, с Фырком разберемся позже, а сейчас меня ждут пациенты. Пончик так и не позвонил по Зинаиде Кирилловне, нужно будет его как следует потрясти.

Я подошел к двери ординаторской, взялся за ручку.

— Ах да, двуногий, — сказал зырк у меня в голове. — Там тебя одна новость ждет. Скажем так, неприятный сюрприз. Но ты сам все увидишь.

Я не успел спросить, что он имеет в виду и открыл дверь.

И замер на пороге.

За столом сидели Величко и Фролов. Фролов, увидев меня, тут же испуганно втянул голову в плечи и уставился в свой стол. Величко же смотрел на меня с какой-то виноватой растерянностью.

А за своим, бывшим, столом, сидела Алина Борисова. Сидела, как королева. Сияющая, отдохнувшая, с идеальной укладкой и торжествующей улыбкой на губах.

Я на мгновение удивился. Но лишь на мгновение и вида не подал. Спокойствие. Главное — спокойствие. Я сделал вид, что ничего не заметил.

Молча прошел по кабинету, поздоровался кивком с Величко и бросил сумку под стол.

— А я смотрю, у нас в отделении кадровые перестановки, — произнес я ровным, почти будничным тоном, включая компьютер. — Не думал, что в нашей больнице теперь официально разрешили работать тем, кто чуть не убил пациента. Интересные у вас тут нововведения, пока меня не было.

Борисова, услышав мои слова, медленно повернула голову. На ее лице играла снисходительная, почти сочувствующая улыбка.

— Ох, Илья, не нужно быть таким… озлобленным, — проворковала она. — А я ведь никого и не убивала. Это, кажется, в вашей версии событий была какая-то досадная ошибка. Может, это ты сам что-то там с анализами напутал, переволновался? А теперь пытаешься свалить свою некомпетентность на меня? Тебе бы свой талант диагноста-самоучки применять по назначению, а не для плетения интриг.

Я сжал кулаки под столом так, что костяшки побелели. Держи себя в руках, Разумовский. Дыши. Она именно этого и добивается. Провоцирует.

— Какая же она мерзкая гадюка! — зашипел у меня в голове Фырк. — Еще и издевается! Дай мне волю, двуногий, я бы ей сейчас в глотку вцепился! Был бы я материальным, она бы у меня сейчас была тонким слоем по стеночке размазана!

— Что, нечего сказать, Илья? — Борисова явно наслаждалась каждой секундой моего молчания. — Правильно. Говорят, молчание — золото. Вот и молчи. Может, научишься со временем не лезть, куда не просят.

Она отвернулась, намереваясь с триумфом заняться своими делами. Но я не собирался давать ей последнее слово.

— Почему же, есть что сказать, Алина, — произнес я ровным, почти безэмоциональным голосом. Она удивленно обернулась. — Ты говоришь, что тебя оправдали. Это так. Но давай смотреть на факты, а не на юридические формулировки. Факт в том, что был пациент, которому ты поставила неверный диагноз. Факт в том, что ты назначила ему смертельно опасное лечение. Факт в том, что анализы, подтверждающие мою правоту, нашлись в мусорном баке.

Я сделал паузу, глядя ей прямо в глаза.

— Система тебя оправдала. Это ее право. Но я — не система. И для меня ты — не коллега. Ты — опасный дилетант, который ради своих амбиций готов был убить человека. И пока я работаю в этом отделении, я буду следить за каждым твоим шагом, за каждым твоим назначением. И при первой же твоей ошибке, поверь мне, я сделаю все, чтобы она стала для твоей «карьеры» последней. Так что работай, Алина. Работай идеально. И молись, чтобы наши пути больше не пересекались.

Ее лицо перекосило от злости. Уверенность и снисходительность испарились, уступив место чистой, незамутненной ненависти.

— Да ты… — она зашипела, как змея, но договорить не успела.

Именно в этот самый момент дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась, и в нее, как ураган, влетел Шаповалов.

— Так, хомяки, хватит прохлаждаться! — заорал он с порога. — Ночью привезли целую охапку тяжелых, нужно их быстро разобрать, пока они не…

Он осекся на полуслове. Его взгляд упал сначала на меня, потом на сияющую, как новый рубль, Борисову, потом снова на меня. Он мгновенно оценил наэлектризованную до предела атмосферу в кабинете.

— Я смотрю, у вас тут и без новых пациентов весело, — хмыкнул он. — Искры так и сверкают.

Он прошел к своему столу, бросил на него папку и с тяжелым вздохом посмотрел на меня.

— Да, Разумовский. Придется тебе потерпеть эту занозу в одном месте. Таков приказ нашей дорогой и горячо любимой главврачихи, а идти против Кобрук — себе дороже. Так что, увы, барышня остается с нами.

Он перевел тяжелый взгляд на Алину.

— Так что работай, Борисова. Работай. Но учти. Как только из-за тебя кто-нибудь из пациентов реально отъедет в морг, я тебя уволю в ту же секунду. И можешь потом жаловаться хоть самому Императору. Мне будет плевать.

Борисова лишь дерзко усмехнулась.

— Не дождетесь, Игорь Степанович.

Эта война была только в самом начале.

— Так, раз все в сборе, — Шаповалов с шумом хлопнул ладонями по столу, игнорируя повисшее в воздухе напряжение. — К делу. Величко — на тебе сегодня все послеоперационные палаты. Проверишь швы, дренажи, назначения. Фролов — в приемный покой, там с утра завал. Борисова, — он сделал короткую, но многозначительную паузу, — пойдешь ассистировать Киселеву на плановую грыжу. Троакар подержишь, камеру посветишь. Шаг влево, шаг вправо без его приказа — пеняй на себя. Разумовский, ты останься. Все остальные — марш работать.

Ординаторы молча разошлись, оставив нас вдвоем. ❗Я стоял, сцепив руки за спиной, и чувствовал, как внутри все клокочет от ярости.

Больше всего в жизни я ненавидел несправедливость. А то, что произошло сейчас, было ее концентрированным воплощением.

Было преступление. Был виновный. Но система почему-то решила, что проще сделать вид, будто ничего не было.

— Присядь, Илья, — Шаповалов указал на стул напротив себя. Голос его был на удивление спокойным. — Я понимаю, тебя сейчас рвет на части. Меня, если честно, тоже. Но с этим, увы, придется смириться. Так бывает. И, если быть до конца честным, у инквизиции действительно нет против нее прямых доказательств. А твоя уверенность, при всем моем к тебе уважении, может быть и ошибочной.

— Я не ошибаюсь, — твердо сказал я. — Я знаю, что это была она.

— Верю, — неожиданно кивнул он. — Но нашу веру к делу не пришьешь. Так что брось. Закрыли тему. Лучше скажи, как дела во Владимире? Хвастайся рангом.

Я молча достал из кармана халата твердую, темно-синюю папку с гербовым тиснением Гильдии. Не говоря ни слова, я открыл ее и положил перед ним на стол. Там, на плотной гербовой бумаге, каллиграфическим почерком было выведено мое имя, а под ним — новое, долгожданное слово: «Подмастерье».

Шаповалов взял диплом в руки. Я видел, как он внимательно, почти придирчиво, рассмотрел печать, проверил подписи. Несколько секунд он молча смотрел на документ, а потом на его лице промелькнула редкая, почти незаметная, но искренняя улыбка.

— Ну, наконец-то, — он с удовлетворением кивнул. — А то стыдно было, такой специалист — и в адептах ходит. Поздравляю. Теперь, подмастерье Разумовский, ты совершенно официально будешь моим первым ассистентом на операциях. Я давно этого ждал. Кстати… — он хитро прищурился, — там еще слухи ходят про какую-то историю с бароном фон Штальбергом. Говорят, ты его чуть ли не при смерти из полицейского участка вытащил. Что там было?

Я удивился.

— А вы откуда его знаете?

— Да встречались пару раз, — он отмахнулся. — Он со своим здоровьем даже до нашего Мурома доезжал года три назад. Попал к Гогиберидзе в терапию. Тот его неделю обследовал, но так ничего толком и не нашел. Списал все на нервы.

— А вы как узнали о том, что случилось сейчас? Во Владимире?

— Разумовский, область у нас маленькая, а закрытый чат областных заведующих отделениями — и того меньше, — Шаповалов усмехнулся. — Думал, у нас тут все по старинке, с почтовыми голубями? У нас все новости распространяются со скоростью света. Там уже все в курсе, что ты, не успев сдать экзамен, поставил диагноз самому фон Штальбергу.

— Какой еще чат? — я невольно улыбнулся.

— А, потом расскажу, — он отмахнулся. — Так что, твой диагноз подтвердился?

— Подтвердился. У него была феохромоцитома.

— Ого! Это сильно, — кивнул он. — Ну ты молодец.

Я вкратце, опуская самые драматичные детали с дракой и арестом, пересказал ему историю с бароном. Про то, как его элитный лекарь не увидел очевидного, про мою провокационную пробу для анализа и финальное обнаружение вненадпочечниковой опухоли на тотальном КТ.

Шаповалов слушал, и на его лице медленно расплывалась усмешка, полная неподдельного восхищения.

— Ну, Разумовский, ну ты кадр. На ровном месте найти себе приключений на пятую точку, поставить на уши всю аристократию Владимира, а потом еще и вылечить их всех, чтобы они тебе по гроб жизни благодарны были. У тебя, я смотрю, талант не только лечить тела, но и создавать проблемы, а потом с блеском их решать. — Он покачал головой. — Да уж. Лекарь — это, определенно, твое призвание.

Он посерьезнел.

— Ладно. Хватит болтать. Раз уж ты теперь у нас не просто лекарь, а дипломированный Подмастерье, вот тебе пациент, — он протянул мне свежую историю болезни. — Почитай на досуге.

Я взял папку.

— А как же мои текущие, которых я Величко передал?

— Сначала с этим разберись, а потом своими займешься. Там, на первый взгляд, ничего особенного. Мужик с болями в животе. Посмотри свежим взглядом, — он махнул рукой. — Ладно, иди, работай.

Я кивнул. Что ж, раз начальник сказал, надо делать. По пути в палату к своему новому пациенту я просмотрел его карту. Ничего критичного. Жалобы расплывчатые, анализы почти в норме.

Осмотр тоже ничего не дал. Типичный случай «чего-то-болит-не-знаю-что». Никакой срочности не было. Я назначил ему стандартный набор для таких случаев: повторные анализы, УЗИ брюшной полости и гастроскопию для исключения проблем с желудком. А дальше будет видно.

Закончив с этим, я направился к действительно важной загадке. К пациентке Величко — Зинаиде Кирилловне. Время шло, а ее состояние так и оставалось неясным. И это мне очень не нравилось.

Я подошел к палате Зинаиды Кирилловны.

Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились взволнованные голоса. Я заглянул внутрь.

У кровати старушки стоял прилично одетый мужчина лет сорока и отчаянно пытался до нее достучаться.

Сама Зинаида Кирилловна сидела на кровати и смотрела на него с полным непониманием.

— … бабуль, ну это же я, твой внук, Андрей! — почти плакал мужчина. — Ты же меня всегда Андрюшенькой звала!

— Отстань ты от меня, милок, — отмахивалась она. — Не знаю я никакого Андрюшеньку. Иди себе, не мешай мне болеть.

Мужчина, увидев меня, с надеждой обернулся.

— Господин лекарь? Помогите, умоляю! Она меня совсем не узнает! Она… она меня вырастила, вы понимаете? После смерти родителей она была для меня всем. А теперь смотрит, как на чужого. А этот пухлый лекарь похоже ничего не понимает в современных болезнях.

Я хмуро кивнул.

Провел беглый осмотр. Да, ей определенно стало хуже. Состояние сопора углубилось, она с трудом фокусировала взгляд. Я открыл ее историю болезни в планшете.

Так и есть.

Заключение МРТ головного мозга с контрастом пришло час назад. Заключение, от которого у меня самого волосы на затылке зашевелились. «Патологических изменений в структуре головного мозга не выявлено.»

Чисто. Абсолютно чисто.

— БУ! — попытался напугать меня своим внезапным появлением Фырк.

— Ну, где был, путешественник? — мысленно обратился я к нему, когда он окончательно материализовался у меня на плече.

— Летал по неотложным фамильярским делам, двуногий, не твоего ума дело, — пробурчал он. — О, а тут у нас что? Семейная драма? Обожаю!

— Хватит паясничать. Залезай внутрь бабули и докладывай, что с ее мозгом. Живо. Аппараты бессильны, вся надежда на тебя.

Фырк недовольно фыркнул, но растворился в воздухе, отправившись на «осмотр».

А я, пока ждал его вердикта, начал лихорадочно перебирать в голове возможные диагнозы. МРТ чистое, значит, классику вроде опухолей, инсультов и выраженной атрофии можно отбросить. Что тогда?

Какая-то редкая, стремительно развивающаяся нейродегенерация, вроде болезни Крейтцфельдта-Якоба? Прионы? Но там клиническая картина другая. Обычно начинаются двигательные нарушения, миоклонии. А у Зинаиды Кирилловны этого не было. Мимо.

Токсическая энцефалопатия. Отравление тяжелыми металлами? Свинцом, ртутью? Это объяснило бы и спутанность сознания, и тошноту, и даже боли. Эта версия выглядела более правдоподобной. Но откуда у пожилой женщины, ведущей тихий образ жизни, взяться такому отравлению? Маловероятно, если только ее внучок не решил по-тихому ее отравить. Я мельком взглянул на него — нет, не похож. Слишком искренне он переживал.

Метаболические нарушения. Печеночная или почечная недостаточность? Нет, базовые анализы, которые ей делали при поступлении, были в норме. Сахарный диабет? Тоже мимо.

И тут вернулся Фырк. Вид у него был крайне озадаченный.

— Странное дело, двуногий, — проскрипел он у меня в голове. — Мозг у нее и правда структурно чистый! Никаких дырок от инсультов, никаких опухолей. Он просто… он как будто пьяный. Нейроны еле-еле друг другу сигналы передают, как по испорченному телефону. Полный хаос.

Я задумался. Картина была совершенно неясной. Мозг не поврежден, но и не работает. Что за чертовщина?

— Бабушка, ну вспомни! — внук предпринял последнюю, отчаянную попытку. — Я же о тебе заботился! Каждую неделю приезжал, квартиру убирал! Витамины тебе покупал, чтобы ты не болела! Помнишь, такие, большие, в красивой баночке? Я их тебе каждое утро давал! Вот! — он полез в сумку и достал знакомую на вид коробочку. — Я тебе еще привез!

В тот момент, когда я увидел эту баночку, мозг словно пронзило разрядом тока. Все встало на свои места. Боль в костях. Тошнота. И теперь — «пьяный» мозг.

— А НУ СТОЯТЬ! — рявкнул я так громко, что внук вздрогнул и замер с протянутой коробочкой. — НЕ ДАВАЙ ЕЙ ЭТО! НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ!