Глава 17

— Да что ты себе позволяешь, мальчишка⁈ — взревел Филатов, его холеное лицо пошло красными пятнами. — Твоя бредовая теория с треском провалилась! И ты еще смеешь…

— МОЛЧАТЬ! — рявкнул барон, и его голос эхом прокатился по кабинету. Он повернулся ко мне, и в его глазах горел опасный огонь. — Хорошо. Я тебя услышал. Ты хочешь удивить меня, лекарь? Удивляй. Это твой последний шанс. Если то, что ты скажешь сейчас, окажется очередным бредом — пеняй на себя. Тебе будет очень, очень плохо.

Я спокойно выдержал его взгляд.

— Мастер-целитель Филатов, вы, как врач, все сделали абсолютно правильно по протоколу, — начал я. — Вы провели стандартные исследования. Вот только проблема в том, что вы искали не там. И не тогда.

— Что ты несешь, щенок? — процедил Филатов.

— Вы взяли кровь у барона сейчас, когда он относительно спокоен, — я посмотрел на него почти с сочувствием. — А феохромоцитома — это очень хитрая опухоль. Она выбрасывает гормоны в кровь приступами, чаще всего во время стресса, гнева или физической нагрузки. В межприступный период, как сейчас, ваши анализы могут быть абсолютно нормальными. Вы же не будете искать молнию в ясный день? Так и здесь. Чтобы ее поймать, нужно было брать кровь либо тогда, в полицейском участке, на пике его кризиса, либо, как минимум, назначить сбор суточной мочи, чтобы зацепить хотя бы один такой пик.

Филатов побледнел. Я видел, как на его лбу выступила испарина. Он, профессиональный лекарь из элитной клиники, только что понял, что пропустил основы эндокринологии, которые знает любой грамотный ординатор.

Но ему можно было это простить. Все-таки мы его разбудили среди ночи. На дежурстве-то…

Барон, напротив, подался вперед, и холодная ярость в его глазах сменилась острым, неподдельным интересом. Он начал понимать. А Михаил, стоявший рядом со мной, едва сдерживал довольную ухмылку. Было видно, что он получает искреннее удовольствие от того, как этот надутый индюк Филатов на глазах теряет все свое самодовольство.

— Но это еще не все, — продолжил я, обращаясь уже к барону. — Доктор искал опухоль только в надпочечниках. Это правильно. В девяноста процентах случаев она находится именно там. Но есть еще десять процентов, о которых, видимо, забывают упомянуть в базовом курсе академии. Вненадпочечниковая феохромоцитома. Эта хитрая штука может прятаться где угодно вдоль аорты — в грудной клетке, у солнечного сплетения, даже возле мочевого пузыря. Стандартное, прицельное КТ надпочечников ее никогда не увидит.

В кабинете повисла тишина. Филатов смотрел на меня с выражением профессионального ужаса, а Михаил — с неподдельным восхищением. Но барон… он все еще сомневался.

— Это все… это все только теория, лекарь. Красивая, но недоказанная, — хищно произнес он.

— Вы правы, — я кивнул. — И есть только один способ доказать мою правоту. Прямо здесь и сейчас. Но он вам, скорее всего, не понравится.

Я сделал шаг к нему. Все мое спокойствие, вся моя вежливость испарились, уступив место холодной, расчетливой наглости.

— Скажите, барон фон Штальберг, а вы знаете, что вся аристократия Владимира за вашей спиной считает вас недалеким, грубым выскочкой, который только и умеет, что кичиться деньгами да вытаскивать своего сына-идиота из полицейских участков?

— ЧТО-О-О⁈ — барон вскочил на ноги, его кулаки сжались, а лицо залила густая, багровая краска. Он начал задыхаться от ярости. — ДА ТЫ… ДА Я ТЕБЯ…

Его лицо из багрового стало почти фиолетовым, вены на шее вздулись. Он начал медленно, тяжело, как танк, надвигаться на меня, на ходу закатывая рукава своей дорогой рубашки.

— Порву, как тузик… — он хрипел, задыхаясь от ярости. — Я тебя сейчас голыми руками…

Ой, как страшно.

Я стоял с ледяным спокойствием, даже не дернувшись с места. Боковым зрением видел, как Филатов возе меня испуганно попятился и вжался в стену. После этого, я лишь едва заметно кивнул Михаилу.

В тот самый миг, когда массивный кулак барона уже заносился для удара, Михаил, который по моему знаку уже приготовил шприц, как кошка шагнул вперед, сбоку от барона, и быстро, почти неуловимым профессиональным движением, вонзил иглу ему в вену.

Сложное движение. Но весьма профессиональное. Михаил удивлял с каждой секундой все больше. Он мало того, что понял меня без слов. Как будто знал, какую карту я собираюсь разыграть, так еще и так мастерски взял кровь.

— Ай! — взвизгнул барон, скорее от неожиданности, чем от боли. Он ошарашенно посмотрел на свою руку, потом на Михаила.

— Давно хотел вас уколоть, ваше благородие, — с невинной улыбкой произнес тот, выкачивая кровь и доставая шприц.

Барон уже было приготовился излить на него всю свою гневную тираду, но я его остановил.

— А вот теперь стойте, барон, — я спокойно взял у Михаила пробирку с темной венозной кровью. — Я специально разозлил вас, чтобы спровоцировать кризис. Чтобы запустить тот самый механизм, который вас убивает. Простите за такую вольность, но иначе этот анализ был бы бесполезен. А теперь, — я повернулся к ошеломленному Филатову, — Мастер-целитель, будьте добры, экспресс-тест на уровень метанефринов в плазме. Немедленно.

Филатов, молча, как робот, забрал у меня пробирку и вставил ее в анализатор. Несколько секунд напряженного ожидания. Аппарат пискнул и выдал результат на экран.

Глаза Филатова полезли на лоб. Я подошел и посмотрел на цифры. Уровень гормонов в крови барона превышал норму… в пятьдесят раз.

— Что… что там? — прохрипел барон, видя реакцию лекаря.

Я развернул к нему монитор. Он несколько секунд смотрел на зашкаливающие показатели, потом перевел взгляд на меня. И вдруг… он громко, от души расхохотался. Это был не смех радости. Это был смех шока, облегчения и горького понимания.

— Вот оно что… — выдохнул он, утирая выступивший пот. — Значит, этот мальчишка все-таки был прав. А ну-ка, лекарь… продолжай! Интересное кино получается!

Я кивнул.

— Мастер Филатов. А теперь, пожалуйста, сделайте барону еще одно КТ. Но на этот раз — не только брюшной полости. Мне нужно тотальное сканирование всего тела с контрастом. От шеи до таза. Ищите внимательно.

Барона снова уложили в аппарат, и гул томографа наполнил комнату. В этот раз Филатов работал совершенно по-другому. От его былой самоуверенности не осталось и следа. Он сидел у пульта управления с предельным, почти мучительным вниманием, медленно, срез за срезом, прокручивая на экране изображение тела барона.

Исследование было долгим. Минуты тянулись, как часы. Я стоял за его спиной, глядя на экран, и мысленно проклинал отсутствие Фырка.

Этот пушистый засранец нашел бы эту дрянь за три секунды. Просто просветил бы его как лампочкой и ткнул лапой в нужный срез. А вместо этого я вынужден стоять здесь и ждать, пока этот эскулап просеет тонну породы в поисках одного маленького алмаза. Хотя с другой стороны, не нужно выслушивать его ворчание о том, что ему скучно.

— Илья, — шепотом спросил Михаил. — А эта… феохромоцитома… почему ее так трудно найти, если она так опасна?

— Потому что она может быть где угодно, — так же тихо ответил я. — От шеи до таза. И чаще всего она очень маленькая, размером с вишневую косточку. Не зная точно, что ищешь, ее можно принять за обычный лимфоузел или просто пропустить.

Филатов на пульте тяжело вздохнул, вглядываясь в очередной срез.

— Ну что, долго он еще там возиться будет? — снова прошептал Михаил, с ноткой ехидства в голосе. — С таким усердием он скоро у барона и кариес на зубах найдет.

Я только хмыкнул.

Филатов, видимо, услышал, потому что его спина напряглась еще сильнее. Он снова начал прокручивать изображение, возвращаясь к уже просмотренным срезам… И вот, когда сканер был на уровне грудной клетки, там, где аорта делает дугу… он замер.

Его палец медленно, почти неуверенно, потянулся к экрану.

— Вот… вот же она… — прошептал он, и в его голосе смешались шок и облегчение. — Боже мой…

Я подался вперед, вглядываясь в монитор. Туда же склонился и Михаил.

Там, на фоне серого позвоночника, едва заметно притаившись сбоку от аорты, светилось на контрасте небольшое, овальное пятнышко. Маленькое, размером не больше фасолины, но яркое и совершенно инородное.

Та самая вненадпочечниковая феохромоцитома. Моя «бомба замедленного действия».

Барон неуклюже выбрался из кольца томографа и, кряхтя, подошел к нам. Он не смотрел на экран. Он смотрел на наши лица.

— Ну что там? — деловито спросил он, хотя в его голосе я уловил дрожащие нотки.

Я промолчал, лишь едва заметно кивнув в сторону Мастера-целителя. Мяч был на его стороне. Он должен был сам объявить о своем поражении.

Филатов шумно сглотнул. Он выглядел так, будто ему только что сообщили, что всю его клинику продали за долги.

— Ульрих Адольфович… — начал он, и голос его предательски скрипнул. — Проведенное… э-э… тотальное сканирование, а также повторный экспресс-анализ крови, взятый во время спровоцированного криза… кхм… подтвердили первоначальный диагноз подмастерья Разумовского. У вас действительно феохромоцитома. Я… я немедленно разработаю для вас схему лечения, мы подключим лучших…

— Заткнись, — тихо, но веско произнес барон. Филатов осекся на полуслове. — Раз диагноз нашел этот молодой человек, — он кивнул в мою сторону, — значит, и лечение назначать будет он. А вам, Мастер Филатов, я больше не верю. Как, впрочем, и всем лекарям в этом городе, да и в столице, пожалуй, тоже.

Он горько усмехнулся.

— Я мучился столько лет! Столько денег потратил на ваши дурацкие обследования, а вы только и делали, что разводили руками и прописывали мне успокоительное!

Он повернулся ко мне. В его взгляде больше не было угрозы. Только отчаянная надежда пациента.

— Лечи.

Я кивнул.

— Первое, что вы должны понять, барон, — начал я спокойно. — Многие симптомы, которые вы и ваши врачи списывали на ваш, скажем так, вспыльчивый характер, на самом деле — прямое следствие болезни. Ваши приступы гнева, внезапная головная боль, дикое сердцебиение, потливость — все это вызвано неконтролируемыми выбросами адреналина. И как только мы уберем опухоль, все это пройдет. Вы станете гораздо спокойнее. Уверен, ваша семья это оценит.

Он смотрел на меня, и я видел, как эта информация переворачивает его мир.

— Как… как от нее избавиться?

— Путем операции, — ответил я. — Но сразу оперировать нельзя, это смертельно опасно. В момент удаления опухоль может выбросить в кровь последнюю, гигантскую дозу гормонов, и ваше сердце и сосуды просто не выдержат этого удара. Поэтому сначала — примерно две недели медикаментозной подготовки. Я подберу вам специальные препараты, альфа-блокаторы, чтобы полностью стабилизировать давление и защитить сердечно-сосудистую систему.

— А потом?

— А потом — сама операция. Она будет малоинвазивной, лапароскопической. Небольшой разрез, через который мы войдем в брюшную полость и удалим это образование. Восстановление будет быстрым. Через пару недель вы забудете об этом, как о дурном сне.

Когда я закончил свой короткий ликбез, барон Ульрих фон Штальберг выглядел абсолютно ошарашенным. Он несколько секунд молчал, переваривая услышанное, а потом, кажется, принял какое-то внутреннее решение. Весь его аристократический апломб куда-то улетучился, уступив место почти детскому восторгу.

Он подошел ко мне и с силой, по-свойски, хлопнул по плечу.

— Все! Решено! С этого дня я нашел своего единственного и самого грамотного лекаря в мире! И буду лечиться только у тебя! — он обвел нас торжествующим взглядом. — Более того, все мои друзья, все мое окружение будет лечиться только у тебя!

Он, не дожидаясь моего ответа, достал из внутреннего кармана пухлую чековую книжку и дорогую ручку.

— А это, — он быстро расписался и протянул мне чек, — моя личная благодарность. И аванс за твое будущее лечение. Возьми, не стесняйся.

Я взял чек.

Началось.

Не могут они просто сказать «спасибо». Обязательно нужно продемонстрировать свое богатство, измерить благодарность в денежном эквиваленте. Чтобы не доставлять ему лишнего удовольствия наблюдать за моей реакцией, я, не глядя на сумму, просто сложил его вдвое и убрал в карман брюк.

— И запиши мой личный номер, — продолжал он. — Если тебе что-то, когда-нибудь понадобится — звони в любое время дня и ночи. У меня везде есть связи. Помогу, чем смогу.

Мы обменялись номерами. Я быстро, на обычном бланке, набросал для него схему медикаментозной подготовки с названиями препаратов и дозировками.

— Начнете принимать с завтрашнего утра. Через две недели — встретимся и обсудим операцию.

— Будет сделано! — твердо кивнул барон. Он повернулся к все еще бледному Филатову. — Мастер-целитель. Я ожидаю от вас полного содействия моему новому лечащему лекарю. Все необходимые препараты, палата, подготовка к операции — все должно быть на высшем уровне. Ясно?

— Т-так точно, Ульрих Адольфович, — пролепетал тот.

— Вот и отлично. Я останусь здесь до утра, под вашим наблюдением. На всякий случай, — он бросил на меня взгляд. — А вы, — он кивнул нам с Михаилом, — свободны. Мой водитель отвезет вас, куда скажете.

Мы с Михаилом вышли из стерильной прохлады клиники в сырую ночную улицу, оставив барона в руках униженного, но теперь предельно исполнительного Филатова.

— Это… это было сильно, — выдохнул Михаил, когда мы сели в подъехавшее авто. — Просто невероятно. Я, если честно, вымотался, как будто сам трое суток дежурил. Денек выдался еще тот.

— Да уж, — согласился я. — После такого дня впору на месяц в отпуск уходить. Желательно куда-нибудь, где нет ни больниц, ни аристократов.

Когда машина Филатова остановилось у нашей гостиницы, и мы вышли на тротуар, Михаил толкнул меня локтем.

— Ну так что там? — он с любопытством посмотрел на карман моего халата. — Не томи, показывай, во сколько барон оценил свою спасенную шкуру.

— А, точно, — я и забыл.

Я достал из кармана чек, развернул его и невольно присвистнул. На чеке, выведенная твердым, уверенным почерком, стояла сумма: десять тысяч имперских рублей.

— Ничего себе… — только и смог выдохнуть Михаил.

Это была почти моя зарплата адепта за четыре года. Целое состояние.

— Что ж, вполне заслуженно, — кивнул Михаил, и в его голосе не было ни капли зависти. — Он ведь все это время ходил по лезвию ножа. Эта его феохромоцитома могла «взорваться» в любой момент, и все. Поэтому десять тысяч — это даже не очень-то и большая плата за спасенную жизнь. Ты молодец, Илья. Правда.

Мы разошлись по своим номерам. За дверью меня встретила взволнованная Вероника. Она не спала. Сидела в кресле, укутавшись в плед, и ждала. Было видно, что она извелась от переживаний, но сознательно не дергала меня звонками.

— Ну как? — тихо спросила она.

Я молча подошел, сел рядом и просто обнял ее. Она прижалась ко мне.

— Все в порядке. Жив барон. И мы тоже.

Она выдохнула с таким облегчением, что, казалось, выпустила из себя все напряжение последних часов.

— Слава богу. Я тут с ума сходила.

Она настояла на том, чтобы накормить меня остатками ужина, который принесла с собой из местной столовой. Есть совершенно не хотелось, но я понимал, что организму это нужно.

— Ну и денек выдался, — сказал я, механически пережевывая бутерброд, который казался совершенно безвкусным на фоне пережитых событий. В голове была абсолютная пустота. И меня это даже радовало.

— Ты ужасно выглядишь, — тихо сказала Вероника, забирая у меня из рук тарелку. — Иди спать. Тебе нужно отдохнуть.

Она была права.

Мы легли в кровать, и я почувствовал, как ее тепло согревает меня. Она просто обняла меня, ничего не спрашивая, и это было именно то, что мне сейчас требовалось.

Не слова, а молчаливая поддержка. Я почти мгновенно провалился в тяжелый, беспокойный сон, который то и дело прерывался вспышками воспоминаний: разъяренное лицо барона, холодные глаза следователя, писк реанимационной аппаратуры…

Казалось, я только закрыл глаза, но безжалостный звон будильника возвестил о том, что эти несколько часов забытья подошли к концу. Пора было вставать. Пора было собираться в Муром.

На пороге, когда я уже был одет и с сумкой на плече, Вероника крепко обняла меня. В ее глазах была тревога.

— Я сегодня снова к отцу, — сказала она. — Не могу оставить его одного. Позвони мне, пожалуйста, как только доберешься. Чтобы я знала, что у тебя все в порядке.

— Обязательно. И ты напиши, как у него дела, — я поцеловал ее.

Дорога до Мурома прошла как в тумане. Я то проваливался в дрему, то просто смотрел на мелькающие за окном пейзажи. Где-то на полпути телефон пискнул. Сообщение от Вероники: «Состояние стабильное. Без ухудшений. Сказали, твоя тактика работает. Спасибо тебе.»

Я улыбнулся и откинулся на сиденье. Хоть где-то все шло по плану.

Дом встретил меня требовательным мяуканьем Морковки и благословенной тишиной. Хоть где-то есть уголок стабильности, где ничего не меняется. Я насыпал ей корма, принял контрастный душ, пытаясь смыть с себя остатки владимирских приключений.

Состояние было отвратительным. Тело ломило от усталости, голова гудела от недосыпа. Но пациенты не ждут. Я мужественно начал натягивать на себя чистую рабочую форму.

И тут зазвонил телефон. На экране высветилось: «Шаповалов». Чего ему от меня в такую рань?

Я приготовился к очередному спектаклю, но его голос прозвучал на удивление спокойно.

— Разумовский, до меня тут слухи дошли. Говорят, ты не только ранг новый привез, но и во Владимире шороху навести успел. Поздравляю.

— Спасибо, Игорь Степанович.

— Так вот, — он сделал паузу. — Судя по этим же слухам, последние пару суток ты толком не спал. Это правда?

— Есть немного.

— Тогда слушай мою команду. Сегодня у тебя официальный, принудительный выходной. Марш в кровать и отсыпаться. Чтобы завтра на работе у меня был свежий, соображающий подмастерье, а не ходячий зомби с мешками под глазами.

Я даже растерялся.

— Но… как же так? Работа, пациенты…

— Спасать сегодня особо некого, все под контролем, — отрезал он. — А заповедь «лекарь, исцелися сам» никто не отменял. Мне в отделении нужны здоровые лекари, а не кандидаты на койку. Все, отдыхай.

И он повесил трубку.

Я несколько секунд стоял посреди комнаты с телефоном в руке.

Хм. Ну что ж, приказ есть приказ. И, если быть до конца честным с самим собой, спорить с этим приказом у меня не было ни малейшего желания. Я был вымотан до предела.

Пожалуй, впервые за долгое время стоит прислушаться к мудрому начальству. Здоровье… оно все-таки не казенное.

Я подошел к книжной полке, нашел самый скучный и толстый учебник по биохимии, который только у меня был, лег на кровать и открыл его на первой попавшейся странице.

Я не дочитал и до конца второго абзаца.

* * *

Шаповалов медленно положил трубку и с каким-то странным, задумчивым выражением лица посмотрел на своих оставшихся в строю ординаторов.

— Ну что, хомяки, — протянул он. — Наше главное «вундерваффе» я, так и быть, отправил на однодневную перезарядку. А это значит, что сегодня придется вам отдуваться за себя, за того парня, и еще во-о-он за ту пустую койку, — он кивнул на бывшее место Борисовой. — Работы много, так что шевелите булками. В целом, в отделении все спокойно, не считая этой проклятой «стекляшки». Говорят, во Владимире из-за новой вспышки вообще рук не хватает. Так что нам еще повезло. Но ждите, скоро и нас непременно накроет.

— Как будто мы и так мало работаем, — проворчал Фролов себе под нос, перебирая истории болезней.

— Ничего, Игорь Степанович, справимся, — бодро отрапортовал Величко, пытаясь подбодрить и себя, и коллегу.

И именно в этот момент дверь в ординаторскую тихо открылась. И на пороге, с легкой, уверенной улыбкой на лице, появилась Алина Борисова.

Свежая, отдохнувшая, в идеально отглаженном халате и с безупречным макияжем. Как будто она не была на днях с позором изгнана из больницы, а просто возвращалась из отпуска.

У Шаповалова глаза стали размером с пятирублевые монеты. Он несколько секунд молча смотрел на нее, не в силах подобрать слов.

— Борисова? А ты… ты что здесь делаешь?

— В смысле, что я здесь делаю? — она удивленно приподняла идеально выщипанную бровь. — Я здесь работаю, Игорь Степанович. Или вы уже забыли?

Шаповалов медленно поднялся из-за стола.

— Насколько я помню, тебя отстранили от работы до окончания расследования. Почти арестовали.

— Ах, это… — она беззаботно махнула рукой. — Так вы что, не в курсе? Расследование закрыто. Меня полностью оправдали, я не совершала ничего противозаконного. Так что я вернулась.

В ординаторской повисла оглушительная тишина.

Величко ошарашенно смотрел то на сияющую Борисову, то на окаменевшего Шаповалова, то перевел взгляд на Фролова. А Фролов… он съежился, втянул голову в плечи и уставился в свой стол, делая вид, что он — просто часть мебели. Он боялся даже поднять глаза, чтобы не встретиться взглядом ни с кем из присутствующих.

Величко же, не в силах скрыть своего изумления, только и смог выдохнуть:

— Вот это поворот…

Шаповалов медленно выпрямился, и его лицо из удивленного стало яростным. Он оперся костяшками пальцев о стол и посмотрел на Борисову так, будто она была не ординатором, а особо устойчивой к антибиотикам бактерией.

— Мне, — процедил он, — совершенно не волнует, какие там бумажки тебе подписали твои покровители в Гильдии. Может, ты им там станцевала или нагадала на кофейной гуще — мне плевать. Но в моем отделении, Борисова, работают лекари, а не серийные убийцы в белых халатах. Тебе здесь не место.

— Игорь Степанович, — она даже не дрогнула, глядя ему прямо в глаза. — Вы, кажется, забыли. Существует такая вещь, как презумпция невиновности. Моя вина не была доказана. А раз так — значит, я невиновна. И имею полное право здесь находиться.

— Невиновна⁈ — он чуть не задохнулся от такой наглости. — Да мне достаточно того факта, что ты чуть не отправила на тот свет пациента! Это, знаешь ли, на сто процентов больше, чем положено по уставу! Мы здесь вообще-то пытаемся смертность в больнице снижать, а не выполнять план покойницкого бюро! Так что разворачивайся и топай отсюда, пока я не забыл, что я интеллигентный человек и Мастер-целитель! Ноги твоей в моем отделении не будет! — уже откровенно кричал он. — Я сейчас же пойду к Кобрук и решу этот вопрос раз и навсегда!

— Пробуйте, конечно, — Борисова пожала плечами. — Но сомневаюсь, что у вас получится отстранить меня от работы. Это будет… не совсем законно. Уверена, Анна Витальевна, как грамотный руководитель, это прекрасно понимает.

В ординаторской повисла тяжелая, почти звенящая тишина. Было слышно лишь, как испуганно моргает Величко, переводя взгляд с одного на другого, и как скрипят от сдерживаемой ярости зубы Шаповалова.

А Борисова стояла, слегка покачиваясь на каблуках, и на ее губах играла легкая, торжествующая усмешка.

— Кстати, — произнесла она, нарушая тишину. Голос ее был полон сладкого яда. — А где же наш герой? Где наш гениальный, прозорливый Разумовский? Неужели спрятался, едва поняв, что справедливость восторжествовала?