Глава 5

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь безупречно чистые окна просторного кабинета, рисовали на полированной поверхности стола два идеальных прямоугольника света.

Анна Витальевна Кобрук задумчиво смотрела на этот геометрический покой, который так сильно контрастировал с бурей, разыгравшейся в стенах ее больницы. Она медленно положила дорогую перьевую ручку на стопку документов.

Щелчок показался в оглушающей тишине кабинета неестественно громким.

Перед ее столом стоял Игорь Степанович Шаповалов. Его лицо, обычно живое и выразительное, сейчас походило на гранитную маску, и лишь в глубине серых глаз бушевала плохо скрытая, холодная ярость. Ярость на себя, на своих подчиненных, на весь этот мир.

Рядом с ним, словно его жалкая тень, стояла Алина Борисова. Вернее то, что от нее осталось. Идеально уложенные утром волосы растрепались, макияж был безнадежно испорчен размазанными по щекам слезами, а тонкие пальцы, стиснутые в кулаки, мелко и непрерывно дрожали.

Она смотрела в пол, боясь поднять глаза.

— Игорь Степанович, — голос Кобрук был ровным и спокойным. Эта выверенная годами интонация действовала на подчиненных хуже любого крика. — Объясните мне, как в вашем, образцово-показательном хирургическом отделении стала возможной подмена результатов анализов с риском для жизни пациента?

Шаповалов сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Анна Витальевна, я сам в шоке. Я клянусь, никогда бы не подумал, что она способна…

— Достаточно, — Кобрук подняла свою изящную руку с безупречным маникюром, обрывая его на полуслове. — Вы — заведующий. Это произошло под вашим руководством. Полная и безоговорочная ответственность лежит на вас. Точка.

Борисова вздрогнула и что-то пролепетала. Голос сорвался, превратившись в жалкий, прерывистый шепот. Она откашлялась и предприняла вторую, более успешную попытку.

— Я… я была уверена в своем диагнозе… — выдавила она, наконец осмелившись поднять на главврача свои заплаканные глаза. — Системный васкулит… все симптомы совпадали… а Разумовский… он же просто адепт…

Кобрук медленно повернула к ней голову. Ее взгляд, словно два осколка льда, впился в лицо девушки.

— Вы были настолько уверены, что решили подделать результаты анализов?

Борисова съежилась, словно от физического удара.

— Я думала… время уходит… Пациент умирал… Я просто хотела… помочь…

— И вы решили сыграть в Бога? — голос Кобрук стал еще тише, почти неразличимым, и от этого по кабинету словно пронесся могильный холод. — Вы решили, что имеете право вершить судьбу человека, основываясь на своих догадках и вранье?

В дверь тихо, но настойчиво постучали. Не дожидаясь ответа, она открылась, и в кабинет вошел Корнелий Фомич Мышкин.

Строгий костюм сидел на нем безупречно, в руках он держал объемистую кожаную папку, а на его лице, как всегда, не отражалось ни единой эмоции.

Кобрук даже не посмотрела в его сторону.

— Корнелий Фомич. Как всегда, вовремя.

Мышкин подошел к столу и положил на него свою папку. Щелкнули металлические замки. Он достал официальный бланк.

— Борисова Алина Сергеевна, — его голос был ровным и безжизненным, как у автоответчика. — Подмастерье хирургического отделения. По факту умышленной подмены результатов медицинских анализов, повлекшей за собой угрозу жизни пациента Сергея Петровича Шевченко…

Борисова шумно всхлипнула, прижав руку ко рту.

— … Отделом внутреннего расследования Гильдии Целителей возбуждается служебное расследование. До его окончательного завершения вы отстранены от любой медицинской практики.

Мышкин открыл папку и достал оттуда два хорошо знакомых всем присутствующим предмета — пару антимагических блокирующих браслетов. Металл тускло поблескивал в лучах солнца.

Борисова отшатнулась, прижавшись к стене.

— Нет… пожалуйста… не надо…

Мышкин, не обращая внимания на ее мольбы, обошел стол и подошел к ней. Взял ее запястье… раздался тихий щелчок замка.

Анна Витальевна почти физически ощутила, как девушка вздрогнула. В ее глазах на мгновение вспыхнул ужас. Она почувствовала, как ее Искра, ее дар, то, что делало ее Целителем, внезапно погасла, оставив внутри звенящую, мертвую пустоту.

Второй браслет. Щелк. Теперь она была просто обычным человеком. Напуганным, сломленным, растерянным.

— Уведите ее, — без тени эмоций приказала Кобрук Мышкину. — И проследите, чтобы она сдала пропуск и покинула территорию больницы в течение часа.

Борисову вывели. Шаповалов тяжело опустился на стул. Несколько минут в кабинете стояло долгое, тяжелое молчание.

— Разумовский предотвратил смерть пациента и потенциальный скандал, который мог бы дорого нам стоить, — наконец произнесла Кобрук, снова беря в руки свою ручку. — Передайте ему мою личную благодарность, Игорь Степанович. Он ее заслужил.

* * *

Я вернулся в ординаторскую и буквально рухнул на свой стул. Адреналин, который до этого бил фонтаном, схлынул, оставив после себя лишь звенящую пустоту и тяжелую, свинцовую усталость. Я потер виски, пытаясь унять гул в голове.

Вот и все. Алина Борисова сама себя похоронила. Своими собственными руками, с упорством, достойным лучшего применения, рыла себе яму и, наконец, в нее свалилась. И, что самое паршивое, на душе не было ни капли злорадства. Только горечь.

Глупая девчонка.

Перед глазами все еще стояло ее лицо — перекошенное от слез, униженное, с размазанной по щекам косметикой. Она ведь могла стать хорошим врачом. Знания у нее были, не отнять. Способности, упорство — тоже. Но ее сожрала гордыня. Уверенность в собственной непогрешимости, помноженная на зависть, — гремучая смесь.

Она была так уверена в своем диагнозе… Но вера, не подкрепленная фактами, — это не медицина. Это фанатизм. А фанатизм на операционном столе всегда приводит к смерти. В этот раз — к ее профессиональной смерти.

— Чего нос повесил? — на моем столе из ниоткуда материализовался Фырк, нарушив тишину. — Жалко дуру белобрысую?

Я даже не посмотрел на него. Сил не было спорить.

Дверь в ординаторскую тихо скрипнула.

Вошли Фролов и Величко, последние оставшиеся «хомяки». Они выглядели потерянными, словно солдаты, вернувшиеся с проигранной битвы. Молча, стараясь не смотреть ни на меня, ни друг на друга, они разошлись по своим углам и сели за столы.

Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Она давила, заставляя переваривать произошедшее снова и снова. Каждый думал о своем, но, уверен, мысли у всех были примерно об одном и том же.

Первым не выдержал Фролов.

— Не верю… — тихо произнес он, глядя в стену. — Алина не могла…

— Могла. Мы все сами видели, Макс, — еще тише ответил Величко. В его голосе не было и тени сомнения.

— Ты доволен? — спросил меня резко обернувшись, Фролов.

— С чего бы? — я поднял на него тяжелый усталый взгляд.

— Избавился от конкурентки! Теперь на одного кандидата на место меньше!

Я медленно покачал головой. Идиот. Неужели он до сих пор не понял? Думает, все так просто.

— Фролов, она сама себя уничтожила. Сама. Подменила анализы, чуть не угробила пациента, солгала заведующему. Я просто не дал ей утащить на тот свет еще и Шевченко. Вот и вся моя роль.

Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но не нашел слов. Только сжал кулаки и снова отвернулся.

— Мы… мы не думали, что она на такое способна, — нарушил тишину Величко. — Она всегда была такой… правильной.

И в этом была вся суть. Милая, умная, амбициозная Алиночка. Никто не думал.

— Да все вы, двуногие, способны на любую гадость! — презрительно фыркнул Фырк, который с интересом наблюдал за нашей сценой. — Просто не у всех хватает смелости или глупости, чтобы решиться!

Он был прав. К сожалению.

Я поднялся со стула, решительно встряхнув головой. Хватит рефлексировать. Пора возвращаться к реальности, в которой пациенты все так же ждут помощи, а болезни не берут выходной.

— Хватит ныть, — мой голос прозвучал неожиданно жестко, разрезав вязкую тишину. — У нас под завязку забито отделение, работы — выше крыши. А вы тут сопли на кулак наматываете из-за чужой глупости.

Я подошел к шкафу, вытащил первую попавшуюся стопку историй болезни и демонстративно положил на свой стол. Рутина — порой лучшее лекарство от тяжелых мыслей. Она не требует эмоций, только концентрации.

Фролов и Величко вздрогнули от моего тона, посмотрели на меня, потом друг на друга. Поколебавшись пару секунд, они нехотя последовали моему примеру, тоже взявшись за дела. Жизнь в отделении продолжалась, и ей было совершенно наплевать, с Борисовой она будет или без.

Я открыл первую карту, погружаясь в сухой, безэмоциональный мир цифр и фактов. Анализы, назначения, динамика, план лечения… Только эта работа имела сейчас хоть какой-то реальный, неоспоримый смысл.

До конца моего странного, похожего на марафон, рабочего дня оставалось еще несколько часов, и я полностью ушел в работу, стараясь не думать ни о кадровых перестановках, ни о будущем Алины Борисовой.

К обеду я чувствовал себя выжатым, но удовлетворенным. Я просмотрел всех пациентов, оставленных мне «на хозяйство», скорректировал назначения и подготовил отчеты для утренней пятиминутки.

Я шел по больничному коридору, направляясь в неврологию. В руках у меня была папка с результатами анализов и скорректированным планом лечения пациентки Антоновой. Рутина, необходимая бумажная работа, которая следовала за любой, даже самой громкой победой.

На душе было на удивление спокойно. Я сделал то, что должен был, а остальное — уже просто формальности.

Когда я сворачивал в боковой коридор, из-за угла, словно тень, шагнула знакомая фигура. Корнелий Фомич Мышкин. Судя по тому, как он появился, он не просто проходил мимо. Он меня ждал.

— Илья. Минутку вашего времени.

Его голос, как всегда, был ровным и лишенным эмоций, но то, что он назвал меня по имени, а не фамилии, было своего рода знаком.

Я остановился. Чего ему еще от меня надо? Казалось бы, дело Борисовой — его прямая обязанность, ко мне тут вопросов быть не должно.

Мышкин огляделся по пустынному коридору и едва заметно кивнул на дверь ближайшего кабинета для осмотров. Мол, не здесь.

Мы зашли внутрь. Он плотно прикрыл за собой дверь, отрезая нас от остального мира. Воздух в маленьком помещении сразу стал тяжелым и густым.

— Красиво ты эту девчонку, Борисову, — он не стал ходить вокруг да около, сразу переходя на «ты». — Чисто. Без лишнего шума.

Я пожал плечами. Звучало так, будто я спланировал какую-то изощренную интригу.

— У меня не было цели ее топить. Просто спасал пациента.

Мышкин изучающе посмотрел на меня, его глаза-буравчики, казалось, пытались заглянуть мне прямо в душу.

— Не любишь пафосных речей? Правильно. Лишние слова только мешают.

Он неторопливым, отточенным движением достал из внутреннего кармана пиджака плоский серебряный портсигар. Открыл его с глухим, дорогим щелчком. Внутри ровными рядами лежали тонкие, аккуратные сигареты.

Мышкин кончиками пальцев извлек одну, но закуривать не стал. Просто вертел ее между пальцев, и серебряная инкрустация на крышке портсигара на мгновение поймала тусклый свет лампы.

Я ждал. Знал, что это была лишь прелюдия.

— Ты тратишь больше времени, чем мы договаривались, Илья, — его голос был по-прежнему ровным, но в нем прорезались нотки металла. — Я ждал от тебя вестей по делу Волкова и Сычева. А вместо этого — тишина.

Я напрягся. Он пришел не из-за Борисовой. Точнее, не только из-за нее.

— Я помню о нашем уговоре, — ответил я.

— Помнишь? — он скептически хмыкнул. — Этого мало. Я слышал, ты тут всех на уши поставил. Пациента Шевченко с того света вытащил, подлог раскрыл… Времени, я так понимаю, у тебя не было?

Его тон был обманчиво-мягким, но это был вызов. Он проверял, не решил ли я соскочить с крючка после своих недавних побед.

— У меня действительно был сложный пациент, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Решение его проблемы было в приоритете.

Мышкин усмехнулся одними уголками губ.

— И Борисова со своими фокусами. Понимаю. Сначала — неотложные дела. Но Шевченко спасен. Борисова обезврежена. Она, кстати, уже дает показания. Очень интересные. И пытается выторговать себе сделку, свалив все на старших товарищей. Но сейчас не об этом.

Он убрал так и не прикуренную сигарету обратно в портсигар. Его тон снова стал жестким, пропала даже тень этой издевательской вежливости.

— Что дальше, Илья? Времени у нас больше нет…

— А он чертовски прав, двуногий, — прошептал у меня в голове Фырк. — Крысы очень хорошо чуют, когда корабль, на котором они столько времени жрали припасы, начинает тонуть. Один неверный шаг, и они либо сбегут, либо попытаются сожрать тебя самого.

Мышкин подошел к двери и, уже взявшись за ручку, остановился.

— Я жду движений, Илья, — бросил он через плечо. — Информация. Она мне нужна.

Он вышел, оставив меня одного в тишине.

Я несколько секунд стоял, переваривая услышанное. Долг платежом красен. Кристина помогла мне, рискуя всем. Теперь моя очередь делать ход. И, судя по всему, Мышкин не даст мне просто так соскочить с этого крючка. Придется действовать.

Времени на раскачку больше не оставалось.

Кристину я нашел там, где и ожидал — на сестринском посту хирургического отделения. Она сидела за столом и сосредоточенно заполняла какие-то журналы, высунув от усердия кончик языка. Она была так поглощена работой, что даже не заметила, как я подошел.

— Кристина.

Она вздрогнула и подняла глаза. Увидев меня, она тут же расплылась в своей фирменной, немного кокетливой улыбке.

— О, Илья! Герой дня! Я уж думала, ты пошел отдыхать и праздновать победу.

Но улыбка ее тут же медленно угасла, когда она увидела выражение моего лица.

— Что… что-то случилось?

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал я ровным, лишенным эмоций голосом. — После твоей смены. Очень серьезно.

В ее глазах тут же мелькнула тревога.

— Что… что-то серьезное? Я что-то сделала не так?

— В кафе напротив. Через дорогу. Не опаздывай, это важно.

Я развернулся и ушел, не дожидаясь ответа. Я знал, что она придет. Любопытство и тревога всегда сильнее страха.

Вечером в маленьком, полупустом кафе пахло горьким кофе и сладкой корицей. Я выбрал самый дальний столик в углу, погруженный в полумрак, откуда было хорошо видно весь зал, но сам я оставался неприметной тенью. Идеальное место для разговора не для чужих ушей.

Кристина вошла через десять минут после назначенного времени. Она успела переодеться. Мешковатый медицинский халат сменила яркая шелковая блузка с таким глубоким вырезом, что он был на грани приличия. На лице — аккуратный вечерний макияж, распущенные волосы мягко обрамляли плечи. Приготовилась. Значит, все-таки до последнего надеялась, что это свидание. Мне стало ее почти жаль. Этот вечер определенно разрушит ее ожидания.

Она подошла, села напротив, и я тут же почувствовал волну ее духов — сладких и немного дурманящих. Мы заказали кофе. Молчание, повисшее между нами, было вязким и тяжелым. Она теребила край салфетки, я — просто смотрел на нее, давая ей возможность занервничать еще сильнее.

Я незаметно активировал свой «Сонар». Ее пульс был учащенным, где-то в районе девяноста ударов в минуту. Она ждала. Волновалась.

— Я знаю про схему твоего дяди, Кристина. Про ворованные лекарства.

Я сказал это тихо, без нажима, просто констатируя факт. Но эффект был как от взорвавшейся бомбы.

Ее рука, державшая изящную кофейную чашку, дрогнула. Пульс на моем внутреннем мониторе тут же скакнул до ста двадцати ударов. Она замерла, как пойманная на горячем кошка. Затем попыталась выдавить из себя улыбку, но получилось жалко и неубедительно.

— Какую… какую схему, Илья? Я, право, не понимаю, о чем ты говоришь. Наверное, это какое-то недоразумение.

— Врет! — тут же прокомментировал Фырк у меня в голове. — Еще как врет! Аж сердце из груди выпрыгивает! На воре и шапка горит! Дави ее, двуногий, дави!

Я наклонился к ней через стол, понижая голос.

— Кристина, не нужно этого спектакля. Не трать ни мое, ни свое время. Твой дядя, Федор Максимович Волков, вместе с Григорием Сычевым организовали канал по сбыту списанных и просроченных лекарств. Я прав?

Она сдулась. Буквально за несколько секунд из уверенной в себе красавицы превратилась в нашкодившего ребенка. Плечи опустились, надменность исчезла. Она смотрела в свою чашку, будто там было написано ее будущее.

— Откуда… — прошептала она, не поднимая головы. — Откуда ты мог узнать?

— Скажем так, у меня есть… информатор. Но это сейчас не имеет значения. Важно другое. Ты в курсе их дел? Ты им помогаешь?

Долгая, мучительная пауза.

— Да, — наконец выдохнула она, не поднимая головы. А затем, уже громче, с нотками отчаяния и вызова: — Но разве ты не понимаешь? Они же людям помогают! Ты вообще знаешь, сколько стоят нормальные лекарства⁈ Мои родственники с Урала, тетя Галя, у которой сердце больное после инсульта, дядя Саша с его диабетом… кто бы им помог, если бы не дядя Федя⁈ Он эти лекарства не ворует, он покупает их за копейки там, где их просто списывают или выкидывают! А потом передает тем, кто без них просто умрет!

Она оправдывалась. Неистово, сбивчиво, цепляясь за эту искаженную логику как за последнюю соломинку. Значит, в глубине души все прекрасно понимает.

— Помогать людям, давая им препараты с истекшим сроком годности? Кристина, это не помощь, это русская рулетка. Просроченный антибиотик может не сработать. А может вызвать анафилактический шок. Ты, как медсестра, должна это понимать лучше меня.

— Они не все просроченные! — выкрикнула она шепотом. — И дядя Федор сам каждый флакон проверяет на складе скорой! Он же не дурак, он сам бывший целитель, он знает, на что смотреть! Он никогда бы не дал людям то, что может им навредить!

— Это преступление, — жестко отрезал я, пресекая ее попытки себя обелить. — Неважно, какими благими намерениями вы это прикрываете. А то, что ты обо всем знаешь и молчишь, делает тебя соучастницей.

Лицо ее стало белым как бумага. Кажется, до нее наконец-то дошло в полной мере.

— Ты… ты донесешь?

— Я хочу это остановить. И мне нужна твоя помощь. Если ты поможешь мне собрать доказательства и вывести их на чистую воду, я сделаю все, чтобы твое имя в этом деле не фигурировало. Будешь молчать или покрывать их… тогда, извини, пойдешь по этапу вместе с ними. Выбирай.

Она закрыла лицо руками. Ее плечи мелко дрожали. Молчание длилось, наверное, целую вечность, нарушаемое лишь тихим звоном ложечек за соседними столиками.

— Что… — она глубоко вздохнула, убирая руки от лица. В глазах стояли слезы. — Что я должна сделать?

— Рассказать все, что знаешь, — повторил я. — Все детали. Имена, места, схемы. Помочь мне собрать неопровержимые доказательства. Это единственный способ для тебя выйти из этой истории чистой.

Кристина снова закрыла лицо руками. Ее плечи мелко дрожали. Плакала ли она? Или это были просто сдали нервы? Я терпеливо ждал, не подгоняя.

Наконец, она медленно опустила руки. Глаза были сухими, но красными от сдерживаемых слез. Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, будто впервые видела по-настоящему.

— Хорошо, — ее голос был тихим, но на удивление твердым. — Я помогу.

Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее меня всего, немного отпустило. Получилось. Мне не придется ломать ей жизнь и передавать ее дело Мышкину.

— Это правильное решение, Кристина.

Она криво усмехнулась, в этой усмешке не было ни капли веселья.

— У меня ведь особо и выбора не было, правда? Ты не оставил.

Она сделала большой глоток уже остывшего кофе и поморщилась.

— Только… есть одна проблема.

Я напрягся. Что еще? Казалось, я предусмотрел все.

Кристина смотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде появилась какая-то новая, мрачная глубина.

— Серьезная проблема, Илья. Которая может все испортить. Вообще все.

— Не нравится мне ее тон, двуногий! — встревоженно пискнул у меня в голове Фырк. — Что-то она темнит!

Я ждал, не произнося ни слова. Молчание в маленьком кафе стало густым и тяжелым. Она, казалось, собиралась с духом, готовясь выложить на стол свой последний, самый веский козырь.

Наконец, она выдохнула, словно сбрасывая с себя непосильную ношу.

— Дело в том, что…