Глава 13

Он впервые обратился ко мне по имени. Это было уже нечто личное, выходящее за рамки отношений лекаря и пациента.

Барон фон Штальберг лежал в кровати, выглядя хрупким и измученным, но в его глазах, когда он смотрел на меня, уже пробивались первые проблески прежней, несгибаемой властности.

— Илья, — он снова заговорил, собрав остатки сил. Его голос был все еще слаб, но уже без хрипа. — Очень прошу… задержитесь во Владимире на несколько дней. Хочу… как следует отблагодарить.

— Ваше сиятельство, благодарность не требуется. Я выполнял свою работу.

— Нет-нет, — барон слабо, но настойчиво покачал головой. — У меня для вас сюрприз. Вы еще не знаете… что вас ждет. Но поверьте… стоит задержаться.

В его голосе звучала загадочная, интригующая нотка. Что он задумал?

— Хорошо, ваше сиятельство. Я останусь и лично прослежу за вашим восстановлением.

— Вот и… славно… — веки барона дрогнули, отяжелев. — Мельников… все устроит…

Сказав это, он окончательно выдохся.

Веки его дрогнули, отяжелели и закрылись. Дыхание выровнялось — он снова уснул, на этот раз спокойным, целебным сном. А я еще несколько секунд постоял у его кровати, прокручивая в голове его странные слова.

— Спи-спи, аристократишка, — прокомментировала Шипа, невидимо устроившаяся на резном изголовье кровати. — Интересно, что за сюрприз он приготовил?

Мы с Артемом тихо вышли из палаты. Оказавшись в гулком мраморном коридоре, мой спутник остановился и, с кривой усмешкой посмотрев на закрытую дверь, скрестил руки на груди.

— Ну что ж, вся слава, как обычно, достается хирургам, — сказал он с легкой, деланной досадой в голосе. — Тебя благодарят, сюрпризы обещают. А скромный труженик эфира и морфия, который вытаскивал его сиятельство с того света, пока ты там ковырялся, остается в тени. Классика.

— Артем, он только что пришел в себя. Он даже не знает, что ты был в операционной.

— Да знаю я, знаю, — он усмехнулся и отмахнулся. — Ворчу по-стариковски. Просто констатирую факт несправедливости нашего ремесла. Вы режете — вы герои. Мы следим, чтобы пациент не умер от ваших манипуляций — мы обслуживающий персонал.

— Я донесу до его сведения, что без «обслуживающего персонала» его сиятельство сейчас бы давал аудиенцию на том свете, — заверил я его абсолютно серьезным тоном. — И подробно опишу, как этот самый персонал героически действовал во время криза.

Артем хмыкнул, и его лицо окончательно расслабилось.

— Ну, раз так, то ладно. Тогда моя тонкая душевная организация спасена. А если серьезно — главное, что вытащили.

В этот момент к нам бесшумно подошел Евгений Аркадьевич Мельников. Безупречный костюм, ни единой морщинки, свежий и собранный, словно он не провел всю ночь в больнице, а только что вышел из своего кабинета.

— Господа лекари, если его благородие уже можно оставить одного, прошу следовать за мной. У меня есть распоряжения барона касательно вашего размещения.

Я переглянулся с Артемом.

— Да, его можно оставить. Состояние стабильное, медсестры проинструктированы.

— Превосходно. Тогда прошу.

Он провел нас к служебному выходу, где нас уже ждал знакомый черный представительский автомобиль. Дверца бесшумно открылась, и мы погрузились в тишину и прохладу кожаного салона.

Автомобиль двигался по улицам Владимира с неестественной плавностью. Ни шума мотора, ни тряски, ни звуков города. Толстое, тонированное стекло отсекало внешний мир, превращая его в беззвучное кино.

Я откинулся на мягкую кожу сиденья, невольно сравнивая эту поездку с сотнями других, в дребезжащей, пропахшей медикаментами карете скорой помощи…

Та была инструментом для выживания. Этот автомобиль был инструментом для демонстрации статуса, коконом, созданным для того, чтобы оградить своего владельца от хаоса реальности.

Через пятнадцать минут мы остановились у ярко освещенного входа в «Гранд Палас» — самый роскошный отель города, о котором я слышал еще в Муроме. Его название не лгало.

— Ого! — присвистнул Артем, прилипнув к окну. — Да тут одна ночь проживания стоит как моя месячная зарплата! Если не больше!

Я молча смотрел на величественный фасад.

Это был мир других людей, мир больших денег и больших возможностей, в который мне, обычному хирургу, вход был заказан. Пока что…

И вот теперь я входил в него через парадную дверь. Не потому, что разбогател. А потому, что обладал единственным навыком, который нельзя было купить — умением спасать жизнь тому, кто мог позволить себе все остальное. Ирония судьбы.

Мельников, сидевший напротив, позволил себе лишь тень улыбки.

— Барон фон Штальберг ценит профессионализм. Прошу за мной.

Мы поднялись на самый верхний этаж в бесшумном, отделанном карельской березой и зеркалами лифте. Его двери открылись не в коридор, а прямо в просторный холл пентхауса.

Я невольно замер.

Это было не просто жилье. Это была демонстрация силы.

Панорамные окна от пола до потолка превращали стену в живую картину улиц Владимира, усыпанного мириадами огней. Огромная хрустальная люстра отбрасывала на полированный мраморный пол и стены радужные блики.

В центре гостиной стоял элегантно накрытый стол с бутылкой шампанского в серебряном ведерке со льдом и высокой вазой со свежими, экзотическими фруктами. Роскошь была не кричащей, а продуманной, абсолютной.

Это место давило своим совершенством, давая понять гостю насколько оно шикарно.

— Вот это да! — Артем, забыв обо всем, крутился посреди гостиной как ребенок, попавший в магазин игрушек. — Илья, смотри, тут даже камин! Настоящий, с дровами!

Я понимал его восторг, но воспринимал все это иначе.

Это не был подарок. Это была золотая клетка.

Очень комфортная, очень дорогая, но клетка. Барон не просто благодарил нас. Он привязывал нас к себе, демонстрируя, какой уровень комфорта он может обеспечить ключевым для него специалистам. Он покупал не наше время. Он покупал нашу лояльность.

— Это ваши апартаменты на время пребывания во Владимире, — пояснил Мельников своим ровным, безэмоциональным голосом. — Завтра в восемь утра за вами приедет машина и отвезет в больницу. Вечером — обратно. Все услуги отеля включены в ваше распоряжение — рестораны, спа, все, что пожелаете. Барон фон Штальберг таким образом выражает свою глубочайшую благодарность.

Рестораны, спа… Белый шум.

Единственное, что имело значение — это неявное обещание, скрытое за этими словами: «любые медикаменты и оборудование по первому вашему требованию». Вот настоящая роскошь для лекаря.

Возможность работать, не оглядываясь на бюджет и наличие препаратов на складе.

Мельников направился к выходу, но Артем, опомнившись, его остановил.

— Эй, погодите! — он с сомнением указал на ведерко с шампанским. — А это… это можно на водку поменять? Я, если честно, шампанское не очень.

Я мысленно усмехнулся. В этом весь Артем. Простой, прямой, без малейшего желания подстраиваться под чужие стандарты.

Он не пытался казаться аристократом в аристократической обстановке. Он просто хотел водки. И я это уважал.

Мельников даже бровью не повел. Его лицо осталось абсолютно непроницаемым — признак высшей школы для персонала такого уровня.

— Разумеется, господин лекарь. Обратитесь на ресепшен по внутреннему телефону, и вам немедленно заменят на любые напитки по вашему выбору из бара отеля.

— Вот это сервис! — искренне восхитился Артем, когда секретарь, едва заметно поклонившись, вышел и бесшумно прикрыл за собой дверь.

Через полчаса, как и было обещано, в дверь номера тихо постучали.

Вошедший официант в белоснежной форме бесшумно поставил на стол тяжелый хрустальный графин с водкой, запотевший от холода, и две тарелки с закуской — крупно нарезанные соленые огурцы и толстые ломти черного хлеба.

Просто, по-мужски, без изысков. Именно то, что нужно.

— За успешную операцию! — Артем с видимым удовольствием разлил прозрачную жидкость по массивным стопкам.

— Я пас, — спокойно отказался я. — Завтра рано вставать, голова должна быть ясной.

Я не осуждал его.

После такого стресса ему была необходима разрядка, и это был его способ ее получить. Но для меня операция не заканчивалась с последним швом. Она заканчивалась, когда пациент на своих ногах уходил домой. До этого момента я должен был быть в полной боевой готовности.

— Ну как хочешь, — он ничуть не обиделся. Сделал глубокий вдох, одним махом опрокинул стопку и с хрустом закусил огурцом. — М-м-м, хороша! Не то что наша больничная самогонка!

— У вас в больнице гонят самогон? — раздался в моей голове изумленный, аристократический голос Шипы. Она совершенно неожиданно материализовалась на спинке дивана рядом со мной, с нескрываемым любопытством разглядывая графин.

Я не ожидал ее появления так далеко от больницы.

— Что ты здесь делаешь? — мысленно спросил я. — Мой фамильяр в Муроме не может покидать территорию больницы далеко. А ко мне домой он вообще зайти не мог, говорил, что защитные заклинания не пускают.

— Во-первых, это не дом, а отель, — фыркнула она, грациозно укладываясь на мягкую обивку. — Здесь нет никакой защитной домовой магии, только безликая аура сотен временных постояльцев. А во-вторых… — она сделала паузу, с интересом разглядывая хрустальную люстру, — … я просто сильнее твоего бурундука. И мне было любопытно посмотреть на всю эту вашу человеческую роскошь. У нас в больнице все такое… белое и скучное. Так что там с самогонкой?

— Ничего. У Артема фигура речи такая, — мысленно ответил я, решив пока не развивать тему ее способностей.

Артем тем временем, не заметив моего короткого внутреннего диалога, налил себе вторую стопку и с наслаждением откинулся в глубоком кожаном кресле.

— Слушай, а ведь круто получилось! Приехали на одну ночь, а в итоге остаемся в таких хоромах! Жизнь иногда выкидывает забавные кренделя.

— Барон умеет быть благодарным, — согласился я, наливая себе стакан минеральной воды.

— И что завтра делать будем? Ну, с ним? — спросил он уже более серьезным, профессиональным тоном.

— Стандартный послеоперационный протокол. Контроль витальных функций каждые два часа, особенно артериального давления. Профилактика тромбоэмболических осложнений — компрессионный трикотаж он уже носит, завтра добавим низкомолекулярные гепарины. Антибиотикотерапия широкого спектра еще на пять дней. Главное — следить, чтобы не было рецидива гипертонического криза на фоне послеоперационного стресса.

Пока я говорил, я мысленно прокручивал в голове эту программу, которую в прошлой жизни повторял тысячи раз. Это была азбука, рутина, но именно от точности ее соблюдения зависело девяносто процентов успеха.

— Думаешь, опухоль всю убрал? — спросил Артем. Это был не праздный вопрос. Он, как анестезиолог, понимал, что даже крошечный оставшийся фрагмент мог свести на нет все наши усилия.

— Уверен, — твердо ответил я. — Но чтобы подтвердить это документально, нужно будет сделать контрольный анализ суточной мочи на метанефрины. Не раньше, чем через неделю, когда организм полностью очистится от остаточных катехоламинов.

Мы еще немного поговорили о медицинских деталях, обсуждая нюансы ведения пациентов после подобных вмешательств. Затем Артем громко зевнул.

— Ладно, я спать. Завтра большой день, нужно быть в форме.

— И я. Спокойной ночи.

Он ушел в одну из спален, а я еще на минуту задержался в гостиной.

Я смотрел на огни вечернего города за панорамным окном, но думал не о них. Завтрашний день действительно обещал быть интересным. И дело было не только в бароне, но и в его загадочной, недосказанной просьбе.

* * *

Кабинет главы Владимирского отделения Гильдии Целителей был обставлен с подчеркнутой, давящей солидностью. Все здесь говорило о незыблемости власти и традиций.

За столом, в массивном кожаном кресле, сидел сам хозяин кабинета, Магистр Аркадий Платонович Журавлев — мужчина с проницательными, никогда не улыбающимися глазами. Напротив него расположились Павел Андреевич Демидов и Илларион Вессимирович Харламов.

— Итак, господа, — Журавлев сцепил короткие, пухлые пальцы в замок. — У нас проблема. И имя у этой проблемы — Илья Разумовский.

Журавлев мысленно поморщился.

Он планировал сделать этого талантливого мальчишку своим личным, ручным гением. Его успехи должны были стать успехами Журавлева, укрепить его власть и влияние в Гильдии.

Он хотел вырастить его, направить, а потом, в нужный момент, предъявить столице как свое главное достижение.

— Мальчишка спас барона фон Штальберга, — пожал плечами практичный Демидов. — По-моему, это не проблема, а триумф.

— Триумф, который нам не нужен! — Журавлев повысил голос, ударив ладонью по столу. — Ты не понимаешь, Павел! Скоро вся Москва будет знать о чудо-лекаре из Мурома! У барона язык без костей и серьезные связи в столице. Он уже наверняка раструбил всем, как провинциальный Подмастерье спас его там, где столичные Магистры оказались бессильны! И это внимание, этот яркий свет, неминуемо упадет на нас!

— И что в этом плохого? — искренне не понял Демидов. — Наоборот, это же престиж для нашего отделения.

— Плохо то, что внимание Москвы нам не нужно! — рявкнул Журавлев. — У нас здесь тихий, устоявшийся мир! Свои порядки, свое хрупкое равновесие, свое тонкое понимание с местной знатью. А этот выскочка, этот неконтролируемый фактор, может разрушить все одним своим существованием!

— Но вы же сами хотели его приблизить, Аркадий Платонович, — удивился Демидов. — Сами вызывали из Мурома.

— Хотел! Приблизить к себе! А не к барону и московским интриганам! — Журавлев едва сдерживал ярость. — Я хотел, чтобы его лавры стали нашими! А теперь получается, что мы здесь и ни при чем! Он — гений, а мы — просто статисты, которые стояли рядом. Если Москва про него узнает, нам эту славу себе уже никак не пришить. Он становится самостоятельной фигурой.

Харламов, который до этого молча сидел с каменным лицом, наконец подал голос.

— Аркадий Платонович прав. И мне, откровенно говоря, совершенно не нравится, что какой-то провинциал провел уникальную операцию в МОЕЙ больнице, командуя МОИМИ людьми. Это подрывает мой авторитет.

Журавлев мысленно усмехнулся. Хорошо. Уязвленная гордость Харламова — лучший союзник в таких делах.

— Вот именно, — он с удовлетворением откинулся в кресле. — Нужно что-то предпринять. Осторожно, разумеется. Барон сейчас на нем буквально помешан. Любое прямое действие против Разумовского вызовет гнев фон Штальберга.

— Может, просто предложить ему постоянное место здесь? — предложил Демидов. — Дадим хорошую должность, зарплату. Будет работать под нашим контролем.

— Не примет, — устало покачал головой Харламов. — Я вижу его насквозь. Упрямый, принципиальный, себе на уме. Таких не купишь должностью или деньгами.

— Тогда будем действовать иначе, — на губах Журавлева появилась загадочная, хищная улыбка.

Если человека нельзя купить, его нужно поставить в такие условия, где он сам придет и попросит о помощи. Или сломается. Нужно лишь найти его слабое место и аккуратно, незаметно надавить. Осторожно, конечно. Барон сейчас на нем помешан. Но барон не вечен. А Гильдия — вечна.

* * *

Телефонный звонок вырвал меня из тяжелого, неглубокого сна ровно в семь утра. Я протянул руку к тумбочке, нащупал аппарат и, не открывая глаз, принял вызов. На экране высветилось — Вероника.

— Алло?

— Илья! Наконец-то! — в трубке звучало такое искреннее облегчение, что я тут же окончательно проснулся. — Сутки от тебя ни слуху ни духу! Я уже думала, с тобой что-то случилось!

— Прости, телефон сел, а потом экстренная операция, и…

— Знаю-знаю! — перебила она, и в ее голосе послышались нотки гордости. — Вся больница только об этом и говорит! Как тебя среди ночи на черных джипах увезли, потому что барон фон Штальберг лично потребовал, чтобы оперировал только ты! Шаповалов сегодня на утренней пятиминутке всем рассказывает, какой ты герой!

Я невольно улыбнулся. Шаповалов в своем репертуаре. Создает легенду, чтобы и себе очков прибавить. Что ж, это мне только на руку.

— Преувеличивает, как всегда. Обычная операция.

— Ага, обычная! Феохромоцитому с неконтролируемым кризом удалил! Мне Артем уже успел в двух словах рассказать, пока ты спал. Я ему первому дозвонилась. Даже Кобрук на планерке обмолвилась, что ты молодец и гордость нашей больницы.

— Как у тебя дела? Смена спокойная была? — я перевел разговор в привычное, рабочее русло.

— Да как обычно, — вздохнула она. — Пара пьяных драк, один гипертонический криз у бабушки, которая забыла выпить свои таблетки, да дед с тяжелейшим желудочным кровотечением. Но ничего я справляюсь.

— Рад слышать. Хорошо, что у тебя все идет своим чередом.

— Когда вернешься?— спросила она, сменив тему.

— Через пару дней, думаю. Нужно проследить за самым критическим послеоперационным периодом.

— Понятно, — в ее голосе проскользнуло легкое разочарование. — Ну, береги себя там. И… я скучаю.

Последние два слова она произнесла совсем тихо, почти шепотом, и от них по телу разлилось неожиданное тепло.

— Я тоже. Скоро увидимся.

Я закончил разговор и еще несколько минут постоял у окна, глядя на залитый утренним солнцем город. Среди всей этой круговерти из операций на грани жизни и смерти, интриг магистров и капризов аристократов ее голос был как глоток свежего воздуха.

Простой, понятный, родной. Тихая гавань, куда хотелось вернуться после любого шторма. И я действительно соскучился.

Этот короткий разговор придал сил. Я быстро принял душ и спустился вниз, в холл отеля.

Ровно в восемь, ни минутой раньше, ни минутой позже, черный представительский автомобиль снова бесшумно подкатил к входу. Артем, который только спустился, несмотря на вчерашнюю водку, выглядел свежим и бодрым, готовым к новому рабочему дню.

— Как спалось в королевских покоях? — спросил он, когда мы удобно устроились на заднем сиденье.

— Отлично. А ты храпел так, что, по-моему, было слышно через стену.

— Да ладно! — он дружески толкнул меня в плечо. — Не храплю я!

— Храпишь, — раздался в моей голове бархатный голос Шипы, которая невидимо устроилась между нами. — Я ночью летала посмотреть. Как медведь в берлоге! Спать не давал!

В больнице нас уже ждали.

Общая атмосфера была совершенно другой. Никакой паники, никакой суеты. Барон выглядел значительно лучше — на смену громоздкой кислородной маске пришла тонкая назальная канюля, а серо-землистый оттенок кожи сменился здоровой бледностью.

Но говорить ему было все еще тяжело, поэтому большую часть времени он дремал.

— Давление? — спросил я у дежурной медсестры, изучавшей показатели на мониторе.

— Сто пятнадцать на семьдесят пять, господин лекарь. Стабильно всю ночь.

— Отлично. Диурез?

— Почти полтора литра за ночь.

Мы с Артемом занялись рутинной, но жизненно важной работой — проверка состоятельности дренажей, оценка отделяемого, коррекция инфузионной терапии, детальный разбор свежих лабораторных показателей.

Работать с Артемом было легко. Не нужно было ничего объяснять дважды.

Он видел то же, что и я, и делал выводы с той же скоростью. Редкое и ценное качество.

Обычно в Муроме мне приходилось буквально тащить коллег за собой, объясняя каждый шаг. Как будто я играю в шахматы с соперниками, знающими только правила игры в шашки.

Но Артем был другим. Он был исключением. Здесь, во Владимире, я наконец-то почувствовал, что рядом со мной не просто ассистент, а полноценный партнер.

— Смотри, — Артем показал мне на своем планшете результаты биохимии. — Креатинин в норме. Почки вчерашний криз пережили без малейших последствий.

— Хорошие новости, — кивнул я. Мозг тут же обработал данные и выдал следующее действие. — Значит, можем начинать потихоньку снижать дозы антигипертензивных препаратов. Организм справляется сам.

Мы работали слаженно, как единый механизм, периодически обмениваясь короткими профессиональными замечаниями. К обеду барон уже мог не только говорить, но и самостоятельно попросил воды. Динамика была отличной.

— Кстати, — сказал я, когда мы вышли во внутренний дворик больницы, чтобы глотнуть свежего воздуха. — Раз уж мы во Владимире, хочу машину посмотреть. Здесь выбор должен быть больше, чем в Муроме.

Это была практическая необходимость. Сбережения, пополненные «подарком» барона, наконец-то позволяли перестать зависеть от общественного транспорта и собственных ног.

— О, машины — это ко мне! — он тут же оживился, и в его глазах загорелся азартный огонек. — Я в них шарю! У меня дядька в автосервисе всю жизнь проработал, я с детства в моторах и карбюраторах ковырялся! Какую хочешь?

— Что-нибудь надежное, практичное и не слишком дорогое. Чтобы не ломалась через день.

Мои требования были простыми, продиктованными логикой, а не желаниями. Автомобиль — это инструмент, а не роскошь. Он должен быть эффективным и надежным.

— Понял! Практично и надежно! — он с энтузиазмом отозвался. — После смены поедем в самый крупный автосалон! Я тебе такую тачку выберу — закачаешься! Будешь потом меня всю жизнь добрым словом вспоминать.

Я позволил себе легкую внутреннюю усмешку. Было приятно поговорить о чем-то настолько приземленном.

* * *

Федор Максимович Волков проснулся от того, что голова, казалось, вот-вот расколется на две половинки от тупой, пульсирующей боли. Во рту было так сухо, словно он всю ночь жевал вату, пропитанную пылью.

— Твою мать… — простонал он, с трудом отрывая голову от подушки и пытаясь сесть.

Из ванной донесся аналогичный, полный страдания стон — Григорий Сычев тоже приходил в себя после вчерашнего.

— Гриша! Ты живой там?

— Вроде… — прохрипел тот из-за двери. — Федор, чего вчера пили-то? У меня такое чувство, будто по мне карета скорой помощи проехала.

— Да хрен его знает… Помню, что много… Давай-ка отрезвин примем, а то до работы не доберемся.

Кое-как поднявшись на ноги, Волков, держась за стены, дотащился до аптечки и достал знакомый пузырек с ярко-синими таблетками. Магическое средство от похмелья — дорогое, но эффективное. Через пятнадцать минут будешь как огурчик, по крайней мере, внешне.

Они молча проглотили по две штуки, запив остатками теплой минералки прямо из бутылки.

— О, отпускает! — Сычев вышел из ванной, потирая налитые кровью глаза. Он выглядел помятым, но уже более живым. — Слушай, а мы вчера ту сделку с Петровым из терапии записали?

— Какую еще сделку? — Волков нахмурился, пытаясь заставить свой мозг работать.

— Ну, он же брал иммуноглобулин, два флакона. Для какого-то своего «платного» пациента. Договаривались по 40 рублей за флакон.

— Черт! — Волков хлопнул себя по лбу. В памяти всплыли обрывки вчерашнего вечера. — Точно! Совсем из головы вылетело! Забыли записать! Пойдем, внесем, пока я снова не забыл.

Они прошли в кабинет.

Волков подошел к массивному сейфу, привычными движениями набрал код на панели и открыл тяжелую дверцу. Внутри ровными пачками лежали деньги и их главный актив — толстая тетрадь в черном кожаном переплете. Он потянулся за ней и замер.

— Гриш, иди-ка сюда. Глянь.

— Что там?

— Наша тетрадка… она не на своем месте! — в голосе Волкова появились тревожные нотки. — Я ее всегда справа кладу, у дальней стенки. Всегда. А она лежит слева, прямо у дверцы! Ты брал?

Может, он сам вчера по пьяни переложил? Да нет… он всегда кладет ее справа. Это уже рефлекс, привычка, выработанная годами.

Сычев подошел ближе и заглянул в сейф.

— Нет, Максимыч, я в твои вещи не лезу. Ты же знаешь.

— А кто тогда? — Волков взял тетрадь, нервно пролистал страницы. — Вроде все на месте… ничто не пропало…

— Погоди, — Сычев прищурился, о чем-то вспоминая. — А Кристинка твоя вчера тут была. Когда мы уже совсем никакие были. Укладывала нас спать.