Глава 15

Следователь Корнелий Фомич Мышкин барабанил пальцами по обтянутому кожей рулю служебного автомобиля. Впереди, насколько хватало глаз, тянулась бесконечная, неподвижная вереница машин.

Дорожные работы в час пик — классическое проклятье всех автомобилистов.

«Можно и постоять,» — подумал он, поглядывая на часы на приборной панели. До назначенного адреса ехать от силы минут десять. До встречи с этой Кристиной еще было почти двадцать, успеет. Он специально назвал время в пути с запасом.

Но что-то внутри, в самой глубине его сознания, было не так.

Какое-то мелкое, зудящее чувство, похожее на забытое, но очень важное дело. Интуиция, выработанная столькими годами службы в самых грязных закоулках человеческих пороков, вдруг взвыла беззвучной сиреной.

«Поторопись! Немедленно!»

Мышкин нахмурился, вглядываясь в неподвижные стоп-сигналы впереди.

Откуда это чувство? Вроде бы совершенно рутинное дело — приехать, опросить свидетеля, забрать улики. Никакой видимой угрозы, никакой спешки. Но тревога, иррациональная и холодная, нарастала, как давление перед грозой.

«К черту,» — решил он, больше доверяя своему внутреннему голосу, чем дорожным знакам.

Резко вывернув руль вправо, он съехал с основной дороги на узкую, разбитую улочку, ведущую вглубь жилого квартала. Машина запетляла между унылыми панельными домами.

Узкие, заставленные машинами дворы, внезапно выбегающие на дорогу дети, ряды ржавых гаражей. Голос навигатора в телефоне начал истерично требовать вернуться на проложенный маршрут, но Мышкин упрямо игнорировал его, прокладывая свой собственный путь.

«Зачем я так спешу?» — снова и снова спрашивал он себя, объезжая очередную глубокую выбоину. — «Что меня гонит?»

Рационального ответа не было. Только это нарастающее, почти физически ощутимое чувство — надо успеть. Обязательно успеть.

* * *

Кристина смотрела в налитые кровью глаза дяди, и в голове, сквозь ледяную пелену ужаса, вдруг наступила странная, холодная ясность.

Страх никуда не делся, он тугим, тошнотворным комком стоял в горле. Но поверх него появилось что-то еще. Понимание.

Человек напротив, тяжело дышащий перегаром и злобой, сошел с ума. Жадность и паранойя окончательно съели того неуклюжего, доброго дядю Федю, который когда-то катал ее на плечах и дарил нелепые, но милые подарки на день рождения. Его больше не было.

Жалеть было некого.

— Дядя Федор, давай поговорим спокойно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и медленно, шаг за шагом, начала пятиться к двери. — Ты же знаешь, я бы никогда…

— Заткнись! — рявкнул Волков, и его лицо исказилось. — Сычев, хватай ее! — повторил он.

— Я ничего не брала! — Кристина продолжала отступать, ее рука нащупала за спиной холодную дверную ручку. — Проверь сам, если не веришь! Посмотри в сейфе, все на месте, каждая копейка!

Это была уловка. Отчаянная попытка заставить его на секунду задуматься, посеять зерно сомнения, выиграть мгновение.

Сычев неуклюже двинулся к ней, растопырив свои короткие, толстые руки, как медведь, идущий на таран.

Кристина дождалась, пока он подойдет почти вплотную, чувствуя его кислое дыхание. И в тот момент, когда его пальцы уже почти коснулись ее плеча, она резко дернулась в сторону, одновременно поворачивая ручку двери.

Усатый фельдшер, не ожидавший такого маневра, по инерции пролетел мимо и со всего маху врезался в высокую деревянную вешалку. Раздался оглушительный грохот — вешалка рухнула, погребая его под собой вместе с кучей старых пальто и курток.

Этого мгновения хватило. Кристина рванула на себя дверь и выскочила на лестничную площадку.

— Держи ее! — заорал сзади Волков, выбираясь из-под обломков.

Она неслась вниз по бетонным ступенькам, перепрыгивая через две, а то и через три сразу. Стук ее босых ног гулко отдавался в тишине подъезда, смешиваясь с тяжелым, топочущим грохотом погони — дядя и очухавшийся Сычев бежали следом.

Мелькали обшарпанные стены, почтовые ящики, тусклые лампочки. Первый этаж. Тяжелая входная дверь. Рывок — и она на улице!

Прохладный вечерний воздух ударил в лицо. Свобода!

Но тут ее ждал сюрприз. Прямо у подъезда, перегородив ей путь, стояла темная служебная машина, из которой как раз выходил солидный, незнакомый мужчина в строгом сером костюме.

Кристина замерла, понимая, что бежать некуда. В этот момент из подъезда вывалились ее преследователи.

Мужчина в костюме мгновенно оценил ситуацию — растрепанная, насмерть перепуганная девушка в одном халате и двое разъяренных мужиков, несущихся на нее.

Он не стал кричать или доставать оружие. Он просто сделал короткий, почти незаметный жест рукой в сторону Волкова и Сычева.

Воздух между ними словно на мгновение сгустился и пошел рябью. Едва заметная, почти невидимая искра сверкнула в сумерках.

Волков и Сычев, бежавшие на полной скорости, словно налетели на невидимую, абсолютно твердую стену. Раздался глухой, влажный звук удара, и два грузных тела, беспомощно взмахнув руками, с одинаковым грохотом рухнули на асфальт, как сбитые кегли.

— Именем закона Гильдии, вы арестованы! — спокойным, ледяным голосом произнес незнакомец, доставая из кармана не обычные наручники, а два тонких, светящихся голубым светом браслета. — Кристина, в машину, быстро!

Только сейчас, услышав свое имя, она поняла, кто это. Мышкин. Следователь.

Через минуту все трое сидели в салоне служебной машины. Кристина, дрожа всем телом, куталась в плед, который ей дал следователь. А на заднем сиденье, скованные магическими браслетами, тихо и бессильно матерились ее психически нездоровый дядя и его сообщник.

* * *

Я медленно обошел автомобиль, любуясь чистыми, плавными линиями кузова. Передо мной стоял практически новый белый лифтбек отечественного производства, в самой полной комплектации. Выглядел он солидно и, что важнее, практично. Не броский, но и не убогий. Идеальный баланс.

— Смотри, какой багажник! — Артем с энтузиазмом открыл заднюю пятую дверь, демонстрируя огромное пространство. — Сюда два трупа влезет! То есть, я хотел сказать, два очень больших чемодана!

Гагик раскатисто расхохотался, хлопнув Артема по плечу.

— Артем-джан, ты не меняешься! Все такие же шуточки у тебя!

Я заглянул в салон.

Просторно, идеально чисто, пахнет новой кожей и каким-то приятным, ненавязчивым освежителем. Сел на водительское сиденье, которое тут же услужливо приняло форму тела.

Мой мозг, привыкший к диагностике, тут же начал свою работу. Так, пластик на панели не скрипит, зазоры ровные. Запаха сырости или табака нет. Сиденья не просижены, руль не затерт.

Похоже, на ней действительно почти не ездили.

— Можно попробовать? — спросил я, обращаясь к Гагику.

— Конечно, дорогой! Зачем спрашиваешь! — он тут же протянул мне ключи. — Артем, садись рядом, покатаетесь, оцените!

Машина завелась с полоборота. Мотор работал ровно, тихо, без малейших посторонних звуков или вибраций. Я выехал со стоянки на прилегающую улицу, плавно нажав на газ.

— Вот это тачка! — восхитился Артем, когда мы легко набрали скорость. — Как идет! Как по маслу!

Управляемость действительно была отличной.

Машина послушно реагировала на малейшее движение руля, тормоза работали четко и предсказуемо, коробка передач переключалась мягко, без рывков.

Я не чувствовал восторга, как Артем. Я оценивал. Оценивал сложный механизм, который должен был стать моим надежным инструментом на ближайшие несколько лет. И пока этот инструмент показывал себя безупречно.

— А кондиционер есть? — поинтересовался я, возвращаясь на стоянку.

— Есть, дорогой! И магнитола хорошая! И подогрев сидений! — Гагик начал загибать пальцы, перечисляя опции. — И парктроники! Все есть, самая полная комплектация! Говорю же, для сына готовил!

Мы вернулись на стоянку. Я заглушил мотор и вышел из машины.

Забавно. В моем прошлом мире все гонялись за немецкими или японскими иномарками, а отечественный автопром считался синонимом ведра с болтами.

А здесь все было наоборот. Местные инженеры, не скованные патентными войнами и экологическими нормами, создавали простые, но невероятно надежные и мощные машины, которые уделывали зарубежные аналоги по всем статьям.

Решение было принято.

— Беру. Какая цена?

И тут началось. Классический восточный базар, спектакль, который, видимо, был неотъемлемой частью любой сделки в этом месте.

Гагик назвал сумму, которая была процентов на двадцать выше рыночной. Я молча посмотрел на Артема.

— Гагик, ну что ты как не родной! — картинно возмутился тот. — Ты что, забыл всё, что между нами было⁈ Дай другу хорошую скидку!

— Какую еще скидку, Артем-джан⁈ Я и так почти в убыток продаю, себе в минус! Это же не машина, это бриллиант!

Я наблюдал за этим представлением с легкой усмешкой.

Артем был великолепен в роли эмоционального адвоката, взывая к старой дружбе. Гагик не уступал ему в актерском мастерстве, играя роль разоряющегося торговца, который отдает последнее.

В конце концов, после десяти минут театральных вздохов, жалоб на тяжелую жизнь и апелляций к нашей «вечной дружбе», они сошлись на разумной цене — не задешево, но и без грабительской наценки.

Пока Гагик в своей маленькой конторке оформлял документы, Артем, сияя от гордости за успешно проведенные переговоры, не переставал восхищаться:

— Слушай, а давай обмоем покупку? Такое дело нельзя просто так оставить!

— Давай, — легко согласился я. После последних дней я это заслужил. — Но недолго, завтра рано вставать.

Мы оставили мою новую машину на охраняемой стоянке возле отеля и поймали такси. Артем назвал водителю адрес небольшого, неприметного бара недалеко от нашего отеля. По его словам, он был излюбленным местом местных лекарей. Где можно было спокойно пропустить кружку-другую после тяжелой смены, не натыкаясь на любопытных пациентов.

Внутри было шумно, немного накурено, но по-своему уютно. Тяжелые деревянные столы, приглушенный свет, тихий гул голосов. Мы нашли свободный столик в дальнем углу.

— Два по пятьдесят водки и соленых огурцов! — без меню заказал Артем подошедшей официантке и, когда она ушла, с довольным видом откинулся на спинку дивана. — Вот теперь можно и выдохнуть.

Через пару минут перед нами стояли две запотевшие стопки. Артем поднял свою.

— Ну, за новую машину! Чтоб не ломалась и возила долго!

— И чтоб местная Гильдия Безопасности Движения не останавливала, — добавил я, чокаясь своим стаканом с соком.

Мы выпили, закусили. Артем, расслабившись, уже начал строить грандиозные планы:

— Знаешь, на такой машине можно и в Москву съездить на выходные! Представляешь, какой кайф — своя тачка, сел и поехал, куда глаза глядят! Ни от кого не зависишь!

— Сначала до Мурома доехать бы без приключений, — усмехнулся я.

— Да ладно тебе! Что может случиться?

Знал бы он, как часто эта невинная фраза «Что может случиться?» становится началом больших проблем. Вселенная, кажется, обладает извращенным чувством юмора и обожает доказывать людям, насколько они ошибаются. Но говорить ему об этом я, конечно, не стал. Пусть порадуется.

* * *

Анна Витальевна Кобрук нервно теребила край бумажной салфетки, глядя на часы. Небольшое кафе в центре города было почти пустым — идеальное место для короткого и приватного разговора. Она заказала только кофе, он — бизнес-ланч, который ел быстро, почти не глядя в тарелку.

Мышкин видел ее нетерпение, но сам торопился еще больше. Ему едва удалось вырваться на этот поздний обед. В его кабинете сейчас сидели двое его помощников, опрашивая только что доставленных Волкова и Сычева, а на его столе лежала стопка распечаток с телефона Кристины. Он успел лишь бегло просмотреть их, но и этого было достаточно, чтобы понять — материалов хватит, чтобы упечь всю эту шайку за решетку надолго.

— Корнелий, я ценю, что ты нашел время, — начала она, едва он отставил тарелку с супом. — Расскажи, как продвигается дело?

Мышкин сделал большой глоток воды, давая себе секунду.

— Продвигается стремительно, Аня. Материалы, которые нам передали, оказались золотой жилой. У нас на руках их «черная» бухгалтерия. Вся цепочка — от поставщиков до конечных покупателей.

— И кто попадет под удар? — спросила она, и ее пальцы сжали салфетку еще сильнее.

— Многие из твоей больницы, — он не стал смягчать удар. — Панкратов точно — он организовывал транспортировку «товара» на машинах скорой. Лопухов из аптеки — через него шла реализация среди своих. Ну и по мелочи, несколько лекарей из терапии, которые выписывали липовые рецепты.

Кобрук заметно побледнела. Ее волновала не справедливость. Ее волновали последствия для идеально отлаженного механизма, которым она руководила.

— Корнелий, послушай… Может, притормозишь расследование? Хотя бы на пару недель?

— Зачем?

— У нас сейчас вспышка «стекляшки», какой не было за все это время! Половина персонала на больничном! Если сейчас еще и Панкратова с Лопуховым заберут — это будет катастрофа! Скорая встанет, аптека останется без руководства! Некому будет работать!

Вот оно.

Он знал, что этим кончится. Для нее угроза — не два негодяя, торгующих просрочкой. Для нее главная угроза — это коллапс всей больничной системы, который оставит без помощи сотни обычных пациентов. Она — руководитель. И она спасает свой корабль от пробоины, даже если для этого придется оставить на борту пару крыс. Он понимал ее логику. Но принять ее не мог.

Мышкин медленно покачал головой.

— Аня, я понимаю твое положение как руководителя. И я понимаю, что ты думаешь о других пациентах. Но я не могу. Закон есть закон. Они торговали препаратами, которые могли убить. Из-за них люди чуть не умерли. И это только те случаи, о которых мы знаем. Мы не можем закрыть глаза на одно преступление, чтобы предотвратить возможное другое.

— Но можно же подождать! — она повысила голос, но тут же спохватилась, испуганно оглянувшись по сторонам. — Несколько недель ничего не решат! Пожалуйста!

— Нет. Извини.

Кобрук резко отодвинула свою чашку с нетронутым кофе.

— Тогда мне здесь больше делать нечего, — холодно отрезала она.

Она встала, бросив скомканную салфетку на стол, и, не оглядываясь, быстрыми, отрывистыми шагами направилась к выходу. Мышкин остался один.

Он посмотрел на ее пустой стул, на свой наполовину съеденный ланч. Обед был безнадежно испорчен. И дело было не в работе.

Дело было в том, что он только что окончательно убедился — они по разные стороны баррикад. Он ловит преступников. А она — спасает систему. И эти две цели, как оказалось, несовместимы.

Он бросил на стол несколько купюр и тоже поднялся. Времени на рефлексию не было. В кабинете его ждали два задержанных и кипа неопровержимых доказательств. Работа сама себя не сделает.

* * *

— Ну как спалось на королевских перинах? — спросил я Артема, когда мы встретились в сияющем мрамором и позолотой вестибюле отеля.

— О-о-о! — он картинно закатил глаза, потягиваясь так, что хрустнули суставы. — Я думал, вообще не встану! Будто меня в эту кровать специально засасывало! Там какие-то специальные матрасы, наверное, с усыпляющей магией!

— Ортопедические, — усмехнулся я. — Без всякой магии, просто качественные материалы и правильная поддержка позвоночника.

— Да какая разница, как называется! — отмахнулся он. — Главное — выспался как младенец, впервые за последний год!

Его непосредственность подкупала. Он не пытался казаться тем, кем не является, не старался выглядеть искушенным в роскоши. Просто радовался жизни, как ребенок. Редкое и ценное качество.

Машина уже ждала нас у входа. По дороге в больницу Артем не переставал с восторгом рассказывать о сервисе:

— Представляешь, я вчера вечером из любопытства заказал завтрак в номер на семь утра. Думал, забудут или опоздают. Так нет же! Ровно в семь ноль-ноль — тихий стук в дверь. Принесли. И кофе какой! Настоящий, из зерен, а не та бурда, что у нас в столовой! А круассаны! Теплые еще!

— Ты прямо как ребенок в кондитерской лавке, — покачал я головой.

В больнице, едва мы вошли в знакомый гулкий коридор третьего этажа, нас уже встретила Шипа. Она не летела, а сидела на высоком постаменте со статуей какого-то древнего целителя и с видом полнейшего самодовольства вылизывала свою нематериальную лапку.

— А я все узнала! — объявила она, едва я подошел, и тут же бесшумно перелетела мне на плечо.

— Что узнала?

— С кем твой Харламов вчера совещался! Я за ним весь вечер следила, как тень. Он разговаривал со своим помощником, назначал встречи на завтра. И в конце обмолвился, дословно: «И обязательно согласуй мой визит к магистру Воронцову. Скажи, что это по тому самому, срочному вопросу, который мы обсуждали». Я этого Воронцова пару раз здесь видела, важный такой ходит.

Воронцов… Это имя показалось смутно знакомым. Воронцов… Где я слышал эту фамилию? Не пациент. Не коллега из Мурома. Владимир… Точно!

— Постой, это же дядя Волосенковой! Той девушки с аутоиммунным энцефалитом, которой я диагноз на экзамене ставил!

— Внв… вот он! — с удовлетворением подтвердила Шипа. — Толстенький такой, лысоватый, вечно недовольный.

Я вспомнил.

После того экзамена все вокруг — и Демидов, и Журавлев — говорили, что магистр Воронцов мне безмерно благодарен и обязательно свяжется, чтобы выразить признательность лично.

Но он так и не связался.

Ни звонка, ни сообщения. Просто тишина. Видимо, как только племянница пошла на поправку, его безмерная благодарность быстро испарилась. Или… или ее изначально и не было. А была лишь холодная констатация факта, что какой-то выскочка из провинции решил проблему, с которой не справились они.

— Так себе человек, — пробормотал я.

— Вот именно! — тут же согласилась Шипа. — И что-то они там замышляют против тебя, это точно! Я хоть и не слышала их мыслей, но аура в кабинете была гнусная. Сплетни, зависть и какая-то липкая интрига.

Значит, Харламов ищет союзников.

И нашел его в лице Воронцова, которого я, по сути, унизил, решив проблему, с которой не справились его хваленые столичные специалисты.

Интересно. Против кого они дружат? Против меня? Или против барона, который привел меня сюда и нарушил их уютный мирок? А может, и то, и другое? Нужно быть начеку.

Барон фон Штальберг встретил нас, сидя в высоком госпитальном кресле у окна. Всего два дня после тяжелейшей операции, а он уже выглядел почти здоровым — хороший, ровный цвет лица без намека на багровость, ясный, осмысленный взгляд, уверенные, хоть и медленные, движения.

— А, мои спасители! — он радушно улыбнулся, увидев нас. — Как вовремя! Прошу, присаживайтесь.

— Рад видеть вас в добром здравии, ваше благородие, — сказал я, подходя и привычным жестом беря его руку, чтобы проверить пульс. Ровный, спокойный, семьдесят ударов в минуту. Регенерация у него была отменная. Организм, избавленный от постоянного адреналинового отравления, восстанавливался с невероятной скоростью.

— Все благодаря вам, Илья. И вам, — он перевел взгляд на моего спутника, — господин лекарь Артем!

Артем, который до этого скромно стоял у двери, буквально просиял. Наконец-то его заметили и оценили по достоинству.

— Я хотел обсудить свою благодарность, — продолжил барон, откидываясь на спинку кресла. — Простого чека здесь недостаточно. Через неделю, может две, когда я полностью восстановлюсь и вернусь в свое поместье, я устраиваю прием. Большой бал в честь моего чудесного выздоровления. И вы оба — мои почетные гости!

— Ваше сиятельство, это большая честь, но мы простые лекари, и… — начал было я, пытаясь вежливо уклониться. Балы, высший свет — все это было бесконечно далеко от моего мира операционных и палат.

— Никаких «но»! — барон решительно, почти по-старому, взмахнул рукой. — Это не обсуждается! Я хочу, чтобы весь высший свет Владимирской губернии знал в лицо людей, которым я обязан жизнью! И я категорически бы не советовал вам пропускать этот прием. На нем будет много полезных знакомств, конкретно для вас.

Артем едва сдерживал восторг.

Бал в поместье барона фон Штальберга! Конечно, это не императорский прием, но для Владимира — событие значимое. Попасть на него — значит получить признание в высших кругах города, обзавестись полезными знакомствами. Для амбициозного лекаря, мечтающего о карьере, это был невероятный шанс.

— Благодарю за приглашение, ваше благородие, — сдержанно ответил я, понимая, что спорить бесполезно.

— И еще одно, — барон наклонился вперед, и его голос стал серьезным, деловым. — Отныне я и вся моя семья будем лечиться только у вас. Никаких других лекарей!

— Тогда добро пожаловать в Муром. У меня практика там, — с легкой иронией ответил я.

— Муром? — он поморщился так, словно я предложил ему лечиться в грязной придорожной канаве. — Илья, не глупите. Какой Муром? Переезжайте во Владимир! Я устрою вам место в лучшей клинике города, любые условия, какие только пожелаете!

Это было щедрое, почти королевское предложение. Шанс, за который любой другой лекарь вцепился бы зубами.

— Я подумаю над вашим предложением, — уклончиво ответил я.

На самом деле тут было о чем подумать.

Да, Владимир — это карьера, деньги, возможности. Лучшие клиники, современное оборудование, доступ к новейшим методикам. Но именно поэтому сюда и так рвутся все — за славой, за карьерой, за деньгами.

А кто останется там, в Муроме? Я вспомнил своих пациентов, которых уже успел вылечить и которые без меня скорее всего просто погибли. Во Владимире у таких, как они, был бы хоть какой-то шанс. В Муроме — никакого. Мои знания и опыт там — не просто конкурентное преимущество. Для многих пациентов это будет единственный шанс на правильный диагноз и, как следствие, на жизнь.

Такое решение нужно было тщательно взвесить.

Мы вышли из палаты барона. Артем, все еще переполненный эмоциями от приглашения на бал, отправился проверить другого пациента, которого консультировал вчера. Я же задержался в гулком, залитом утренним светом коридоре, прислонившись к холодной мраморной стене.

Предложение барона не выходило из головы. Так, теперь у меня есть могущественный покровитель. С одной стороны, это защита от таких, как Харламов и Журавлев. С другой — зависимость.

Барон щедр, но он из тех людей, которые привыкли, что их желания и приказы выполняются беспрекословно. Нужно будет соблюдать дистанцию, чтобы не превратиться из спасителя в личную собственность.

— Илья Григорьевич Разумовский?

Я обернулся.

Передо мной стоял полный, невысокого роста мужчина лет пятидесяти в дорогом, идеально сидящем костюме, который, впрочем, не мог скрыть внушительное брюшко.

Круглое, лоснящееся лицо, блестящие залысины и маленькие, хитрые глазки за толстыми стеклами очков в золотой оправе.

Я сразу узнал его.

А, вот и второй заговорщик, о котором говорила Шипа. Сам пришел. Интересно, что ему нужно?

— Да, это я.

— Алексей Петрович Воронцов, магистр третьего класса, — он широко, но совершенно неискренне улыбнулся и протянул мне свою пухлую, влажную руку. — Вы спасли мою племянницу, Катеньку Волосенкову. Хотел вас раньше отблагодарить, да все как-то недосуг было, дела, понимаете ли.

Я пожал его неприятно-мягкую ладонь, чувствуя легкое отвращение. Недосуг. Вот оно, ключевое слово.

Пока его племянница была на волосок от смерти, он, без сомнения, был готов отдать все. Но как только опасность миновала, благодарность тут же уступила место более важным делам.

Классика.

— Рад был помочь. Как поживает пациентка?

— Отлично! Полностью здорова, уже дома! — он засуетился, доставая из кармана платок и протирая и без того чистые очки. — Но я, собственно, не об этом. У меня к вам другое, более серьезное дело.

Его лицо мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, губы поджались, а взгляд стал серьезным, даже мрачным. Начинается. Сейчас будет давить на жалость или пугать. Посмотрим, какую тактику он выберет.

— Боюсь, у меня для вас плохие новости, коллега.

Я слегка напрягся, показывая, что его слова достигли цели, хотя внутренне оставался абсолютно спокоен. Что еще за новости?

Воронцов огляделся по сторонам пустого коридора, словно опасаясь невидимых ушей, шагнул ближе и понизил голос до заговорщицкого шепота:

— Это касается вашего будущего… в Гильдии целителей…