Глава 11

Весь вчерашний день я проспал, а вечер… вечер провел с Вероникой. Тихий и уютный.

Но все когда-то заканчивается и вот на следующее утро я сидел на кухне, за столом, а девушка хлопотала у плиты, раскладывая по тарелкам румяные, шипящие драники. Запах жареной картошки смешивался с горьковатым ароматом свежесваренного кофе, создавая ту самую простую, почти осязаемую атмосферу домашнего уюта, которой мне так отчаянно не хватало в этой, вечно спешащей жизни.

— Держи, — Вероника поставила передо мной тарелку с аккуратной горкой драников, рядом — маленькую пиалу с густой, деревенской сметаной. — И сырники на десерт. Нужно восстанавливать силы.

— Ты меня балуешь, — искренне улыбнулся я, подцепляя вилкой первый, обжигающе-горячий драник и щедро окуная его в сметану. Вкус был идеальным. Простым и настоящим.

— Она тебя балует! — раздался возмущенный, почти истеричный писк откуда-то сверху. — А где мое печенье⁈ Где моя законная доля за ночные подвиги⁈

Я медленно поднял глаза.

Фырк, материализовавшись в самом неудобном месте, висел вниз головой на дверце навесного кухонного шкафа, отчаянно пытаясь своей крошечной лапкой подцепить и открыть ручку.

— Тут должно быть печенье! Я чувствую запах! Оно там! Я знаю!

Бурундук, поняв тщетность своих усилий, ловко перепрыгнул на соседний шкаф, оттуда — на открытую полку со специями, сбив при этом тяжелую керамическую солонку. Раздался громкий стук.

— Что это упало? — Вероника, стоявшая спиной к нам, обеспокоенно обернулась.

— Солонка, — я встал и, подняв ее с пола, поставил на место. — Наверное, плохо стояла. Морковка ночью, скорее всего, уронила.

Морковка, мирно дремавшая на подоконнике, недовольно дернула ухом, но глаз не открыла.

Фырк тем временем, оставив в покое печенье, обнаружил на столе сахарницу и с восторженным писком нырнул в нее головой, вынырнув через секунду отряхнулся как будто был весь в сахаре и лизнул кусочек.

— Рафинад! Тоже сойдет! Хоть что-то!

Вероника села напротив меня, налила себе кофе и с какой-то новой, задумчивой нежностью посмотрела на меня.

— Слушай, я все думаю… — начала она, медленно помешивая сахар в своей чашке. — Зачем Борисовой вообще понадобилось убивать Яну? Это же безумие какое-то. Я понимаю — карьера, интриги, подставить кого-то… Но убийство? Ради чего?

Я отложил вилку.

Вопрос был абсолютно логичным. Для человека, не знавшего всей подоплеки, поступок Борисовой выглядел как действие сумасшедшей. Нужно было объяснить ей все так, чтобы она поняла логику преступника, не напугав ее при этом еще больше.

— Борисова работала на того же человека, что и Волков с Сычевым, — сказал я осторожно, решив пока не упоминать прозвище «Архивариус». Это слово казалось слишком неприятным, чтобы произносить его здесь, на залитой солнцем кухне. — А это значит только одно — Яна застала ее за каким-то очень грязным делом. Настолько грязным, что проще было убрать свидетеля, чем рисковать разоблачением.

— Но что это могло быть? Что такого можно найти, за что убивают?

— Пока не знаю. Вчера я не стал расспрашивать Яну — на ней лица не было после всего пережитого. К тому же она наверняка все рассказала полицейским и Мышкину. Пусть они занимаются официальным расследованием, собирают формальные показания. А я расспрошу ее сегодня, когда она немного придет в себя, в спокойной обстановке. Иногда в личной беседе человек вспоминает детали, которые упускает на допросе.

Вероника нахмурилась и решительно отставила в сторону свою чашку с кофе. Ее взгляд стал серьезным и полным тревоги.

— Илья, пожалуйста, не лезь в это. Я боюсь за тебя. Эти люди… они же готовы убивать! Они чуть не убили Яну прямо в ординаторской! Что им стоит сделать то же самое с тобой где-нибудь в темном переулке?

— Это мой долг, — твердо сказал я, накрывая ее холодную руку своей. — Они угрожают не только мне. Они угрожают моим коллегам, моим пациентам. И возможно я смогу вывести их на чистую воду.

Она долго смотрела мне в глаза, и я видел в ее взгляде всю ту борьбу, что бушевала у нее внутри — страх за меня и понимание того, что я не отступлюсь. Наконец она тяжело, почти обреченно вздохнула.

— Ладно. Я понимаю. И буду поддерживать тебя в любом случае. Только… будь осторожен, хорошо? Пожалуйста.

— Обещаю.

— Двуногий! — Фырк, наконец, вынырнул из сахарницы с кусочком рафинада, зажатым в зубах, и возмущенно уставился на меня. — Я все проверил! Печенья нет! Это возмутительно! Я требую компенсации! И моральной, и материальной!

Я допил остывший кофе и встал из-за стола. Разговор был тяжелым, но необходимым. Теперь она знала, и мне не придется врать ей или скрываться.

— Спасибо за завтрак. Было очень вкусно.

— Приходи на обед в столовую, если сможешь вырваться, — Вероника поднялась следом и, подойдя, коротко, но крепко обняла меня, а потом легонько чмокнула в щеку. В этом простом жесте было больше поддержки, чем в сотне слов.

Я кивнул и направился к выходу. Веронике нужно было на работу, но позже.

День обещал быть долгим. И начинать его нужно было с разговора с Яной.

По дороге на работу, когда я свернул на тихую, безлюдную улочку вдоль которой выстроились старые липы, я начал разговор с Фырком.

— Ну что, дорогой друг, — начал я, понизив голос. — За завтраком с Вероникой не удалось обсудить. Рассказывай сейчас! Что удалось выяснить?

Фырк, который до этого дремал у меня в кармане, тут же материализовался и важно уселся мне на плечо, распушив хвост.

— Похоже, за район где шаурмичная идет настоящая война между диаспорами! — доложил он громким шепотом мне в мысли. Ну и заговорщик. Сегодня у него особенно игривое настроение. — Я видел, как вчера вечером там, за углом, встречались какие-то типы. Говорили на разных языках — одни на армянском, как твой Ашот, другие, кажется, на азербайджанском. Ругались, жестикулировали! Явно территорию делили! Имен и фамилий пока не знаю, но обязательно узнаю!

— Война диаспор… — я задумчиво потер подбородок. — Это многое объясняет. Конфликт из-за точки, рэкет… Ашот мог просто оказаться между молотом и наковальней. Отказался платить новым «хозяевам», и его решили показательно наказать.

— Готов продолжить слежку! — Фырк вскочил и принял на моем плече настоящую боевую стойку. — Я им всем надеру хвосты! Выведу на чистую воду!

— Возможно, ты будешь нужен в больнице, — охладил я его пыл. — У нас там тоже неспокойно.

— Ты всегда можешь меня вызвать, и я прилечу! — гордо заявил бурундук, выпятив грудь. — У нас же теперь связь! Я почувствую твой зов, даже если буду на другом конце города выслеживать какого-нибудь бандита!

Я усмехнулся.

— Классная функция. Жаль, что ты сразу о ней не сказал. Сколько времени и нервов могли бы сэкономить.

Фырк обиженно фыркнул и отвернулся, демонстративно разглядывая пролетавшего мимо воробья.

— Я долго учился доверять тебе, двуногий! — пробурчал он. — Ты бы мог использовать это, чтобы гонять меня по каждому чиху! «Фырк, принеси кофе!», «Фырк, найди мои носки!». Так что не надо ля-ля!

— Ладно, не обижайся, — примирительно сказал я. — Как будешь нужен, я тебя вызову. А пока продолжай следить за ситуацией вокруг шаурмичной. Собери как можно больше информации.

— ЕСТЬ! — Фырк радостно взмыл в воздух, сделал прощальный круг над моей головой и невидимой молнией умчался в сторону злополучной закусочной.

Я проводил его взглядом, думая о том, что бедолага действительно засиделся в четырех стенах больницы. Теперь, когда он мог свободно летать по городу, бурундук буквально светился от счастья и предвкушения приключений.

У стойки регистрации на входе в больницу меня, словно поджидая, встретил растрепанный Семен Величко. Волосы у Пончика торчали во все стороны, под глазами залегли темные круги, а белоснежный халат был накинут как попало, поверх вчерашней мятой рубашки.

Видимо, ночное дежурство выдалось не из легких.

— Илья! — он схватил меня за рукав, и в его глазах, несмотря на усталость, горел огонек возбуждения. — Твой Ашот… он пришел в себя!

Я замер на полуслове.

— Минут двадцать назад! Начал реагировать на голоса, пытается дышать сам!

* * *

В это же время, в дорогом, залитом утренним светом ресторане «Золотой фазан» в городе Владимир, за уединенным столиком у панорамного окна сидели двое солидных, безупречно одетых мужчин.

Магистр второго класса Аркадий Платонович Журавлев, глава Владимирской Гильдии Целителей, с преувеличенной, почти хирургической аккуратностью разрезал на своей тарелке стейк, отправляя в рот маленькие сочные кусочки.

Напротив него Магистр третьего класса Алексей Петрович Воронцов, худощавый мужчина с острыми, хищными чертами лица, лениво потягивал из пузатого бокала дорогой утренний коньяк.

— Удалось узнать, что там за история с полицией в Муроме? — спросил Журавлев, не поднимая глаз от тарелки и промокнув идеально выбритые губы накрахмаленной салфеткой. — Мои люди говорят, вчера ночью там был какой-то переполох. Кажется, снова в хирургическом отделении.

— Нет, — Воронцов медленно покачал головой, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет маслянистые следы на стенках бокала. — Полиция не дает официальной информации. Следователь, который ведет дело, говорит крайне расплывчато — якобы лекарь-ординатор и медсестра что-то не поделили. Бытовая ссора. Дрались так, что чуть не поубивали друг друга.

Журавлев нахмурился, его идеальные манеры дали трещину. Он с легким раздражением отложил вилку.

— Меня все больше напрягает такое положение дел в Муроме. Слишком много инцидентов за последнее время. Аресты, скандалы… Теперь вот драки медперсонала. Это бросает тень на всю Гильдию. Нужно брать ситуацию на особый контроль. И начать с главврача. Кобрук, кажется? Она явно не справляется.

— Давай дадим Крылову еще один шанс, — примирительно предложил Воронцов. — Перед тем как приступать к крайним мерам. Он только начал работать, пусть освоится, соберет больше информации. Или тебе так охота самому ехать в эту муромскую глушь и лично разбираться?

Журавлев брезгливо поморщился, словно ему предложили съесть что-то несвежее.

— Нет, не охота. Хотя, признаться, у меня есть один проверенный человек, которого можно было бы отправить туда в случае чего. Жесткий, исполнительный. Навел бы там порядок за пару недель.

— Оставь это на крайний случай. Пусть пока Крылов проявит себя. Дадим ему неделю.

— Он уже проявил, — со значением посмотрел на Воронцова Журавлев. — И ничего не получилось. Обвели как лоха вокруг пальца.

— Это был пробный раз. Нужно уметь давать людям второй шанс.

— Согласен, — кивнул Журавлев, возвращаясь к своему прерванному завтраку. — Но нужно усугубить ситуацию, подтолкнуть их к ошибке. Заведующий этот… Шаповалов, кажется? Начальник хирургии. Похоже, он, вместе с Кобрук, хочет инициировать процедуру внеочередного присвоения ранга Разумовскому. Этого на данный момент допустить никак нельзя.

— Да, — Воронцов сделал небольшой глоток коньяка, и его глаза холодно блеснули. — Иначе все пойдет по одному очень неприятному месту. Совершенно неизвестно, что будет делать барон фон Штальберг, когда узнает, что его протеже Разумовскому официально разрешено оперировать на уровне Целителя. Лишнее внимание из столицы нам сейчас совершенно ни к чему. А оно точно будет, когда Разумовский развернется в полную силу и начнет привлекать к себе влиятельных пациентов. И это внимание неминуемо нарушит все наши планы.

Журавлев поднял свой бокал с апельсиновым соком.

— За то, чтобы все шло по плану.

— За план, — тихо откликнулся Воронцов, приподнимая свой бокал с коньяком.

Они чокнулись. Легкий, мелодичный звон хрусталя на мгновение нарушил респектабельную тишину дорогого ресторана, но никто из присутствующих не обратил на это внимания.

Никто и не догадывался, что в этот самый момент решалась судьба не только одного талантливого лекаря, но и всей медицинской системы целого города.

* * *

Я стоял у кровати Ашота, и мой взгляд был прикован к мониторам над его головой. Реанимация жила своей собственной, размеренной жизнью под аккомпанемент тихого писка и шипения аппаратуры.

Частота сердечных сокращений — семьдесят два удара в минуту, ровный, синусовый ритм. Сатурация — девяносто четыре процента. Артериальное давление — сто десять на семьдесят. Не идеально, конечно, сатурация на нижней границе нормы, но это был не просто прогресс. Это была вселенная, отделявшая его от того состояния, в котором он поступил вчера — на самой грани смерти.

Ашот лежал неподвижно, опутанный проводами и трубками. Но глаза его были открыты. Взгляд блуждающий, неосознанный, скользящий по белому потолку, но это уже было что-то. Это была не глубокая, беспросветная кома. Это был выход.

— Как же так, дружище, — тихо сказал я, беря его большую, сильную руку в свою. Кожа была теплой, пульс на запястье прощупывался четко, уверенно. — Как до такого дошло? Эх…

Ашот моргнул. Один раз. Медленно. Возможно, это было простое совпадение, рефлекторное движение. А может — реакция на мой голос, на знакомое прикосновение. Этого было достаточно.

— Ничего, я тебя вытащу, — сказал я тверже, сжимая его пальцы. — Обещаю, я тебя вытащу.

Профессионализм взял свое.

Я отпустил его руку и начал осторожно проверять рефлексы. Достал из кармана диагностический фонарик. Зрачки сузились, реагируя на яркий свет — хороший, очень хороший знак.

Ствол мозга жив, он борется.

Роговичный рефлекс, когда я коснулся края его роговицы кончиком стерильной салфетки, был сохранен. Глубокие сухожильные рефлексы на руках и ногах были заметно снижены, но они присутствовали.

Нервная система отвечала.

Я взял из процедурного лотка стерильный шприц и сделал забор крови из центрального венозного катетера. Нужно было проверить все: уровень токсинов, функцию печени и почек. Если они начали восстанавливаться после шока, то его шансы на полное восстановление резко возрастают.

— Держись, друг, — прошептал я, выходя из палаты и осторожно прикрывая за собой стеклянную дверь. — По текущим показателям надежда есть. И я сделаю все, чтобы ее оправдать.

Я вышел в коридор реанимации и отдал последние указания дежурной медсестре — контроль витальных функций каждый час, анализы с пометкой CITO немедленно в лабораторию, и при малейших негативных изменениях в неврологическом статусе пациента звонить мне лично, в любое время дня и ночи.

Удовлетворенный хотя бы тем, что Ашот пошел на поправку, я направился в кабинет заведующего. Нужно было узнать про Яну. Ее показания были сейчас ключевыми.

Шаповалов сидел за своим массивным столом, уткнувшись в какую-то толстую папку с отчетами. Когда я вошел, он медленно поднял голову.

— Разумовский, как там твой друг?

— Пришел в себя. Есть положительная динамика.

— Хорошие новости, — сухо кивнул Шаповалов, но тут же посерьезнел, отложив ручку в сторону. — Есть какие-то вопросы ко мне?

— Да. Я насчет медсестры Смирновой.

Шаповалов откинулся в своем скрипучем кресле, сцепив пальцы в замок на животе. Он смотрел на меня долго, изучающе.

— У нее сегодня выходной. Официальный. После вчерашнего… — он сделал паузу, подбирая слова. — Я и сам не понимаю, как так получилось. Точнее, у меня есть догадки, но…

Он замолчал, явно не желая озвучивать свои подозрения вслух. Он знает больше, чем говорит. Или, по крайней мере, догадывается.

— Но о них вы не можете говорить, — закончил я за него, давая понять, что не собираюсь лезть ему в душу.

— Именно, — в его голосе прозвучало облегчение. — Когда у нее будет следующий рабочий день, я и сам не прочь узнать, что там на самом деле происходило. Может, вместе её и расспросим.

— Договорились.

Шаповалов снова взял в руки ручку и полистал бумаги на столе, возвращаясь к роли строгого начальника. Сегодня он был именно в этом настроении.

— А пока у нас полно текущей работы. Вот список пациентов, которых нужно осмотреть в первую очередь. И еще…

— Я возьму всех пациентов Борисовой, — закончил я за него.

Шаповалов удивленно поднял брови, его начальнический тон на мгновение сменился искренним изумлением.

— Всех? Это же двадцать три человека.

— Я считаю это своим долгом, — спокойно ответил я. Эти люди, проходившие у нее лечение, сейчас фактически оказались брошены. Они не виноваты, что их лечащий лекарь оказалась… такой. Они заслуживают нормального отношения, а не того, чтобы стать жертвами административного хаоса. Я справлюсь.

— Как скажешь, — Шаповалов протянул мне толстую стопку историй болезни. — Но не перерабатывай. Ты нам еще живым нужен.

Следующие два часа я с головой погрузился в спасительную рутину.

Обход за обходом, палата за палатой. Шум в голове постепенно стихал, уступая место привычному ритму работы: анализ симптомов, изучение историй болезни, короткие, деловые разговоры с пациентами.

Большинство подопечных, оставшихся после Борисовой, были со стандартными, не требующими особого внимания диагнозами — вялотекущие пневмонии, обострения гастритов, остеохондрозы.

Я быстро корректировал назначения, отвечал на вопросы, двигаясь по списку с механической эффективностью. Но один случай заставил меня остановиться.

Рустам Шахназаров, сорок два года.

Поступил неделю назад с жалобами на неопределенные боли в животе. Борисова, судя по записям, поставила ему дежурный и очень удобный диагноз: «синдром раздраженного кишечника» и назначила стандартный набор спазмолитиков и успокоительных.

Но что-то в его анализах меня насторожило. Лейкоциты были на самой верхней границе нормы, СОЭ слегка повышена.

— Ну-ка, ну-ка, — пробормотал я себе под нос, листая страницы с результатами. — Это не похоже на СРК. При «раздраженном кишечнике» воспалительных изменений в крови быть не должно.

Я зашел в палату. Шахназаров, крепкий мужчина с густыми черными усами, лежал на кровати, с интересом читая какую-то потрепанную книгу.

— Здравствуйте, Рустам. Я подмастерье Разумовский, буду вести вас вместо госпожи лекаря Борисовой.

— А где она? — спросил мужчина с легким, певучим акцентом, откладывая книгу.

— У нее возникли… непредвиденные личные обстоятельства, — я выбрал самую нейтральную формулировку. — Расскажите, как вы себя чувствуете? Лечение помогает?

— Боли стали поменьше, это правда. Но все равно есть. Особенно вот здесь, — он показал рукой на правую подвздошную область.

Тревожный звоночек. Очень тревожный. Просканировал его «Сонаром», но ничего не увидел. Новое зрение попробовал включить, только он не включилось. Странно. Возможно, на него требуется присутствие Фырка. Надо будет с этим еще разбираться.

Я попросил его лечь на спину и согнуть ноги в коленях. Начал пальпацию. Живот был мягким, безболезненным, но когда мои пальцы надавили на точку Мак-Берни, он поморщился. Симптом Щеткина-Блюмберга, указывающий на раздражение брюшины, был отрицательным, но это ни о чем не говорило.

— Рустам, я назначу вам дополнительные анализы. Кровь, мочу. И УЗИ брюшной полости. Сегодня же.

— Что-то серьезное, господин лекарь? — он встревоженно посмотрел на меня.

— Просто хочу перепроверить диагноз. Для надежности, — успокоил его я.

Я вышел из палаты и, отойдя в сторону, сделал размашистую пометку в его истории болезни.

Если мои подозрения подтвердятся, у него не СРК, а хронический, вялотекущий аппендицит. Опасная, коварная штука, которая в любой момент может рвануть, вызвав перитонит.

Борисова могла просто пропустить это из-за невнимательности. А могла и намеренно проигнорировать, не желая возиться со сложным случаем. В любом случае, это нужно было проверить.

И как можно скорее.

Мелкая бытовая проблема — закончились бланки направлений на ультразвук, которая, однако, вырвала меня из диагностических размышлений и заставила спуститься на первый этаж.

Я шел по лестнице, мысленно прокручивая в голове симптомы Шахназарова, когда гул приемного покоя ударил по ушам. Там царила какая-то нездоровая суета — топот множества ног, возбужденные, обрывающиеся на полуслове голоса, хлопанье дверей.

Я выглянул в коридор. Мимо, едва не сбив меня с ног, пробежала запыхавшаяся медсестра из нашего отделения.

— Что там? — окликнул я ее.

— «Скорая» привезла кого-то! Тяжелый случай! Говорят, прямо с колес в операционную!

Медперсонал, до этого дремавший на постах, оживился и потоком устремился вниз, к лестнице. Любопытство — профессиональная болезнь медиков.

Все хотят посмотреть на что-то необычное, поучиться, просто быть в курсе. Я тоже спустился, больше из профессионального интереса, чем из реальной необходимости.

Я ускорил шаг, потом побежал, расталкивая любопытных санитарок и зевак в больничных пижамах.

— Дайте пройти! Расступитесь!

Я буквально распихал плотную толпу у приемного покоя и замер, как вкопанный.

Вероника, бледная, вела каталку. На каталке…

— Нет, — вырвалось у меня сдавленным шепотом.

На каталке, похожая на сломанную куклу, лежала Яна Смирнова.

Ее лицо было залито кровью, светлые волосы спутались в грязный, бордовый колтун. Одежда была порвана и испачкана грязью, а правая нога вывернута под совершенно неестественным углом.

Монитор, прикрепленный к каталке, надрывно пищал, показывая критические значения — давление восемьдесят на пятьдесят, пульс сто сорок, сатурация — восемьдесят шесть.

— Сбил автомобиль, — четко, без единой лишней эмоции, доложила Вероника, профессионально маневрируя каталкой в сторону операционного блока. — Политравма. Подозрение на внутреннее кровотечение. Состояние критическое.

В одну секунду мир для меня щелкнул, переключившись в другой режим. Шок, ужас, личная привязанность — все это было безжалостно скомкано и отодвинуто в самый дальний ящик сознания.

Там не было Яны, испуганной медсестры. Был пациент, девушка, приблизительно двадцати пяти лет. Политравма. Геморрагический шок. Угроза жизни. Время пошло на секунды.

— В травматологическую операционную, быстро! — скомандовал я, и мой голос прозвучал чужим — громким, резким, звенящим абсолютной властью. Я подхватил каталку с другой стороны, помогая Веронике. — Кровь на группу и совместимость! Готовьте четыре дозы эритроцитарной массы! Вызывайте дежурного травматолога и анестезиолога! Живо!