Глава 10

— Мог, Алина. И сделал, — спокойно ответил я. — Всегда делаю, когда имею дело с такими, как ты. Называй это профессиональной паранойей.

Яна, все еще прижимая салфетку к шее, смотрела то на меня, то на Борисову, и в ее глазах медленно разгоралось понимание. Шок сменялся праведным гневом.

В этот момент дверь ординаторской распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял дежурный администратор — бледный и взъерошенный мужчина средних лет, а за его спиной маячили двое охранников больницы, крепкие мужчины в форме.

— Что здесь происходит? — спросил администратор, обводя взглядом странную сцену: меня, стоящего в центре, перепуганную медсестру с окровавленной салфеткой на шее и Алину Борисову, застывшую, как соляной столб.

— Покушение на убийство, — ровным тоном сообщил я, кивнув на Борисову. — Госпожа лекарь Борисова пыталась ввести своей коллеге сильнодействующий нейротоксин. У меня есть полная видеозапись ее признания. Прошу задержать ее до прибытия следователей из Гильдии. И изолировать. Она может быть опасна.

Слова «покушение на убийство» и «следователи Гильдии» подействовали на них как удар дефибриллятора. Сонливость мгновенно улетучилась.

— Взять ее! — скомандовал администратор, и охранники, не церемонясь, ворвались в помещение.

Первый, коренастый детина с бритой головой, схватил Борисову за правую руку, второй — повыше и пожилистее — за левую. Но девушка оказалась на удивление сильной. В ней словно проснулся дикий зверь. Она извивалась как змея, брыкалась, пытаясь укусить державшего ее охранника за руку.

— Да стой же ты, дура! — прорычал бритоголовый, пытаясь заломить ей руку за спину.

Борисова вывернулась каким-то немыслимым, противоестественным образом и, изловчившись, с силой ударила его локтем в солнечное сплетение.

Охранник охнул и на секунду ослабил хватку. Этого хватило. Она почти вырвалась, сделав отчаянный рывок к двери.

— Ну уж нет, милочка! — прошипел у меня в голове Фырк. — Хватит с нас твоих фокусов!

Я увидел, как воздух перед Борисовой едва заметно дрогнул, словно от раскаленного асфальта. Это был Фырк.

В следующее мгновение она согнулась пополам, хватаясь за грудь, как будто получила удар невидимым кулаком. Дыхание со свистом вырвалось из ее легких.

Не упустить момент.

Я шагнул вперед и положил руку ей на плечо, активируя свою усиленную после ритуала целительскую силу. Только не для лечения — для усыпления. Поток успокаивающей энергии хлынул через мою ладонь, окутывая ее взбудораженную нервную систему, как теплый компресс.

— Спи, — тихо произнес я.

Борьба прекратилась. Борисова обмякла в руках ошарашенных охранников, ее взгляд стал пустым и безвольным.

— Вот это да, — присвистнул бритоголовый, потирая ушибленное солнечное сплетение. — Как вы это сделали, господин лекарь?

— Профессиональный секрет, — сухо ответил я. Внутренне я отметил, что применил ровно столько силы, сколько было необходимо. Чистый, точечный нейропаралитический импульс. Хирургическая работа, даже без скальпеля. — Уведите ее в изолятор и держите под усиленным наблюдением. Она опасна.

— Хех, «профессиональный секрет»! — раздался у меня в голове довольный голос Фырка. — Хорошо сказал! Пусть теперь думают, что ты владеешь секретным усыпляющим ударом «Пять пальцев спящего дракона»!

Охранники, все еще с опаской поглядывая на меня, закивали и потащили бессознательное тело Борисовой к выходу. Когда за ними закрылась дверь, и в ординаторской воцарилась относительная тишина, я повернулся к Яне.

Медсестра сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Ее мелко трясло, как в лихорадке. Взгляд был странным — смесь шока, безмерной благодарности и еще чего-то, что я не сразу смог определить. Благоговейного трепета. Почти страха.

— Яна, как ты? — я присел рядом с ней на корточки, профессионально нащупывая пульс на ее запястье. Частый, нитевидный. Классическая реакция на острый стресс.

— Я… я в порядке, — выдавила она сквозь стучащие зубы. — Спасибо, Илья Григорьевич. Если бы не вы…

Она замолчала, явно хотела что-то добавить, но передумала. Просто смотрела на меня этим странным, новым взглядом, будто видела впервые. Не лекаря, не коллегу. А кого-то другого.

Странный взгляд. Не просто благодарность.

Похоже на то, как смотрят на… фокусника, который только что вытащил кролика из шляпы. Она увидела нечто, выходящее за рамки ее понимания.

— Ого, двуногий! — хихикнул Фырк. — А любовь-то продолжается! Скоро будешь твою личную секту основывать «Свидетели Святого Разумовского»!

— Нужно тебя успокоить, — сказал я, уже протягивая руку к ее плечу. — Могу применить ту же технику, что и с Борисовой. Мягко, разумеется.

Яна нервно хихикнула и инстинктивно отстранилась от моей руки, словно боясь обжечься.

— Нет-нет, спасибо! Лучше чаем. Обычным чаем с валерьянкой. Без всяких… техник.

— Как скажешь, — я посадил ее на диван, чувствуя, как она старается избегать моего прикосновения. Боится. Не меня. А того, что я могу. Надо запомнить. Это может стать проблемой. — У нас в ординаторской есть запасы успокоительного чая. Сейчас налью.

Не прошло и десяти минут, как в отделении началась настоящая суматоха. Первыми прибыли полицейские — двое в форме и один в штатском, видимо, следователь.

Они действовали профессионально, но с той долей безразличия, которая свойственна людям, для которых чужая трагедия — ежедневная рутина.

Они сразу принялись опрашивать свидетелей, которыми были только я и Яна, фотографировать место происшествия, аккуратно упаковывать в пластиковый контейнер шприц с остатками яда.

— Ну вот, началось… — с тоской протянул у меня в голове Фырк. — Бумажки, протоколы, вопросы… Скукотища! Сейчас будут три часа выяснять то, что и так всем ясно!

Следователь, представившийся лейтенантом Вороновым, задавал вопросы коротко и по существу.

Я отвечал так же, мысленно выстраивая официальную версию событий, которая выглядела бы убедительно и не вызывала лишних вопросов. Как Борисова потеряла сознание? Яростно сопротивлялась, в ходе борьбы потеряла равновесие, ударилась головой.

Стресс-индуцированный обморок. Медицински безупречно. Лжи, по сути, нет. Лишь небольшое умолчание о деталях.

Дверь в ординаторскую распахнулась без стука. В проеме возник Корнелий Фомич Мышкин. Инквизитор выглядел взъерошенным и запыхавшимся, словно бежал сюда со всех ног с самого другого конца города.

— Разумовский! — он проигнорировал присутствие полиции и быстрым шагом направился прямо ко мне, тяжело дыша. — Цел?

В его голосе слышалось неподдельное беспокойство, и я внутренне это отметил. Значит, он рассматривает меня не просто как источник информации, а как ценный актив, который нужно беречь.

— В полном порядке, господин инквизитор, — спокойно кивнул я. — А вот с лекарем Борисовой все гораздо интереснее. У меня есть для вас кое-что.

Я достал из нагрудного кармана телефон. Вот она, неопровержимая улика. Теперь ей не отвертеться. А заодно и небольшой «привет» Мышкину, который ее так бездарно прошляпил.

Я включил видеозапись.

Мышкин и следователь склонились над экраном, и с каждой секундой их лица становились все мрачнее. Он видел все: как Борисова хвастается подменой анализов Шевченко, как признается в использовании магии забвения на лаборанте Стасике, как, наконец, с безумной ухмылкой выдвигает свою версию о том, что мы с Яной любовники.

Каждое ее слово было отчетливо слышно.

Когда видео закончилось, инквизитор с такой силой хлопнул себя по колену, что звук получился как от выстрела.

— Вот же ж зараза такая! — выругался он сквозь зубы, и его лицо исказилось от досады. — Обвела меня вокруг пальца, значит. Я думал, она просто амбициозная карьеристка, а она…

— Господин инквизитор, — вмешался до этого молчавший следователь Громов, и в его голосе прозвучали стальные нотки. — Меня сейчас больше интересует другой вопрос. Откуда у простой ординаторши запрещенные магические артефакты? Эти штуки же под строжайшим контролем Гильдии должны быть!

Мышкин, раздраженный своим промахом и уязвленный тем, что его тычут носом в провал, мгновенно перешел в контратаку.

— А это уже вопрос к вам, господин следователь, — язвительно парировал он, поворачиваясь к Воронову. — Инквизиция контролирует лицензированных магов. А полиция должна следить за нелегальным оборотом запрещенки на черном рынке. Где ваш хваленый контроль?

— Эй, полегче! — следователь покраснел от возмущения. — Не наглей тут! Мы свою работу делаем!

— Да? И как же хорошо вы ее делаете, если артефакты стирания памяти и подавления воли свободно гуляют по городу и попадают в руки к таким, как она?

— ХОРОШО ЖЕ ТЫ ДЕЛАЛ СВОЮ, МЫШКИН! — злорадно фыркнул у меня в голове Фырк. — ПРОХЛОПАЛ БОРИСОВУ ПОД САМЫМ НОСОМ, А ТЕПЕРЬ НА ДРУГИХ СТРЕЛКИ ПЕРЕВОДИШЬ!

Я молча наблюдал, как два представителя конкурирующих ведомств готовы вцепиться друг другу в глотки. Типичная межведомственная грызня. Каждый пытается спихнуть ответственность на другого, чтобы прикрыть собственный провал. Идеальный момент, чтобы вмешаться и взять контроль.

— Господа, — мой спокойный, ровный голос прозвучал в наступившей тишине неожиданно громко. — Может, стоит объединить усилия? Дело лекаря Борисовой все равно придется вести совместно. Здесь и магические преступления, подсудные Инквизиции, и покушение на убийство — это уже ваша, господин следователь, юрисдикция.

Мышкин и Воронов осеклись и нехотя переглянулись. Они оба понимали, что я прав. Никто не хотел отдавать такое «жирное» дело конкурентам, но и в одиночку распутать этот клубок они не смогут.

Инквизитор первым нарушил молчание. Он тяжело вздохнул, признавая мою правоту, и протянул руку следователю.

— Корнелий Мышкин, Следственный отдел Инквизиции.

— Следователь Громов, уголовный розыск, — полицейский с явной неохотой пожал протянутую руку. — Ладно, будем работать вместе.

Перемирие было заключено, но оно было хрупким, как первый лед.

Через пару часов, когда наступило утро, Борисову увезли. Она уже пришла в себя, но молчала как рыба, только провожала каждого, кто входил, взглядом, полным холодной, концентрированной ненависти.

Когда полицейская машина наконец скрылась за поворотом, увозя с собой главную проблему этой ночи, Мышкин подошел ко мне. Напряжение спало, и на его лице проступила глубокая усталость.

— Это моя ошибка, — тихо сказал он, глядя в темное окно, словно говорил сам с собой. — Надо было глубже под нее копать после того случая с Шевченко. Я ее недооценил. Думал, максимум на что она способна — это мелкие подлости ради карьеры.

— Все мы ошибаемся, — я пожал плечами. — Главное, что ее поймали до того, как она успела закончить начатое.

— Да, но… — Мышкин помялся, явно не решаясь озвучить главную тревогу. — Она ведь говорила про каких-то покровителей. На видео это отчетливо слышно. Как бы ее не отмазали.

— Вот это уже серьезнее, — согласился я. — Судя по ее уверенности и артефактам, у нее явно есть крыша. Мощная и непробиваемая.

— Постараюсь не допустить, чтобы ее выпустили, — твердо пообещал инквизитор. — Я лично буду вести ее дело. Но эти покровители… Они меня достали. То у Волкова и Сычева были, теперь вот у Борисовой. Такой маленький, в сущности, город, а в местной медицине столько…

Он резко оборвал себя на полуслове.

Мы посмотрели друг на друга, и я увидел в его глазах то же самое озарение, которое в этот момент посетило и меня. Разрозненные точки на карте внезапно соединились в одну уродливую фигуру.

— Думаешь о том же, о чем и я? — почти шепотом спросил Мышкин.

— Да. Это не разные крыши, — сказал я, озвучивая нашу общую мысль. — Это одна и та же. Архивариус прикрывает и тех, и других.

Мышкин медленно, почти торжественно кивнул.

— Именно. Это он и есть. Похоже, он творит в медицине Мурома полный беспредел, расставляя своих людей на ключевые посты и снабжая их артефактами. И Борисова — это не конечная цель. Это всего лишь ниточка. Теперь надо через нее выйти на Архивариуса.

— А Волков и Сычев? — спросил я. — Они что-нибудь говорят?

— Вот в том-то и дело, что нет, — Мышкин нахмурился, и его лицо снова стало озабоченным. — С тех пор, как их перевели в следственный изолятор Гильдии, у них как-то… плохо с головой стало. Многое забывают, путаются в датах, не помнят ключевых событий. Все думают, что они кривляются, симулируют деменцию, чтобы избежать наказания. Но я начинаю сомневаться.

Проблемы с памятью у двух ключевых свидетелей, появившиеся почти одновременно. Слишком удобно, чтобы быть совпадением. Магия? Или фармакология?

— Интересно… — задумчиво произнес я. — Может, можно с ними встретиться? Осмотреть их?

— А что ты хочешь там увидеть? — Мышкин с любопытством посмотрел на меня.

— Проверить, нет ли на них магического или лекарского воздействия. Стирание памяти — это ведь не только магия. Есть и препараты, которые могут вызвать стойкую ретроградную амнезию. Я бы мог это определить.

Мышкин задумался. Я почти видел, как мысли крутятся в его голове, сталкиваясь и порождая новые идеи. Он был хорошим следователем, но мыслил категориями Инквизиции. Мой, чисто медицинский, подход давал ему совершенно новый, неожиданный угол зрения.

— Постараюсь это устроить, — наконец сказал он. — Но не обещаю, что быстро. Доступ в изолятор строго регламентирован.

В этот момент в коридоре появился Шаповалов. Он выглядел собранным, как всегда, но в его глазах читалась тревога. Он явно уже был в курсе всего произошедшего.

— Илья, — он подошел к нам, проигнорировав Мышкина. — Как ты?

— В полном порядке, Игорь Степанович.

— Мышкин, — Шаповалов повернулся к инквизитору, и его тон стал жестким и официальным. — Отпустите моего сотрудника. Ему нужен отдых после всего этого.

— Да я и так уже все выяснил, что нужно, — кивнул Мышкин, не став пререкаться. — Мне пора ехать, нужно лично заняться Борисовой.

Инквизитор коротко пожал мне руку и быстрым шагом направился к выходу. Мы с Шаповаловым остались одни в гулком коридоре.

— Пойдем, — сказал он тише. — Тебе нужно выпить кофе. И рассказать мне все. Без утайки.

В ординаторской уже собрались все — Фролов, Величко, Муравьев и даже Крылов. Судя по их возбужденным, бледным лицам, новости разлетелись по больнице со скоростью лесного пожара.

— Вся больница гудит! — выпалил Пончик, как только мы вошли. — Говорят, Борисова чуть медсестру не убила! Прямо здесь, в ординаторской!

— Так и есть, — коротко подтвердил Шаповалов, проходя к кофеварке. — Илья вовремя вмешался.

— Более того, — добавил я, глядя прямо на притихших ординаторов. — Борисова призналась, что это она подменила анализы пациента Шевченко. И она же стерла память лаборанту Стасику с помощью запрещенного артефакта.

При этих словах Фролов побледнел как полотно. Он схватился за голову и тихо застонал.

— Боже… Это же я! Я привел к ней Стасика!

— Что? — Шаповалов резко повернулся к нему, держа в руках дымящуюся чашку.

— Она попросила меня… сказала, что хочет просто поговорить со Стасиком, убедить его, — затараторил Фролов, и его голос срывался от паники. — Я думал, она просто хочет, чтобы он подтвердил, что она не меняла анализы! Я не знал! Клянусь, не знал, что она собирается сделать! А она его, видимо, обольстила, а потом стерла память! Я должен пойти в полицию! Признаться во всем!

— Да успокойся ты уже, Суслик! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Тоже мне, преступник века нашелся!

— Стоп, — я поднял руку, останавливая его истеричный поток слов. — Фролов, успокойся. Ты знал, зачем она на самом деле зовет Стасика? Знал про артефакт?

— Нет! Нет, не знал! Думал, просто поговорить…

— Значит, ты ни в чем не виноват, — властно отрезал Шаповалов, ставя чашку на стол. — Прекрати панику. Ты стал жертвой ее манипуляции, не более того.

— Но я должен рассказать полиции… Я соучастник!

— Рассказывай, если хочешь, — я пожал плечами. — Но это лишнее. Ты ни в чем не виноват. Борисова использовала тебя втемную. Твое признание ничего не изменит, кроме того, что ты выставишь себя идиотом.

Фролов немного успокоился, хотя все еще выглядел убитым. Его трясло, но уже не так сильно.

— Так, — Шаповалов властно хлопнул в ладоши, прерывая гнетущую тишину. — Всем за работу! Хватит обсуждать. В больнице эпидемия, а вы тут сплетни собираете. А тебя, Илья, — он снова обратился ко мне по-деловому, — положен выходной. Ты пережил достаточно для одного дня.

Я не стал спорить.

Честно говоря, я чувствовал себя выжатым как лимон. Ритуал связывания с Фырком отнял больше сил, чем я ожидал, а схватка с Борисовой, хоть и была короткой, истощила нервную систему до предела.

Выходя из больницы, я глубоко вдохнул прохладный утренний воздух, пахнущий озоном после недавней грозы и легким запахом сырой земли. Чувствовалось облегчение, но оно было горьким.

— Слетай проверь Ашота, — мысленно позвал я Фырка, который до этого момента молча парил рядом со мной. — Как он там?

— Да, капитан! — фамильяр исчез с молниеносной скоростью. Он вернулся через минуту, материализовавшись прямо у меня на плече. Его маленькие глазки-бусинки светились энергией. — Стабилен. Изменений нет. Ни в лучшую, ни в худшую сторону. Крепкий мужик.

— Хоть что-то, — вздохнул я, продолжая брести по освещенной фонарями улице.

Мы шли в тишине, я — физически, Фырк порхал рядом, невидимый для всех остальных, кроме меня.

— Нужно найти того, кто избил Ашота, — сказал я, озвучивая мысли, которые не давали покоя.

— Вот этим я и займусь! — Фырк буквально подпрыгивал от восторга. — Я теперь могу летать по всему городу! Давно так не делал! Соскучился! И вообще, теперь я не привязан к больнице, а привязан к тебе. Это куда интереснее!

— Хорошо, — я усмехнулся. Его энтузиазм был заразителен. — Начни с того района где он торговал шаурмой, а дальше проследи за местными диаспорами.

— Понял! — Фырк сделал в воздухе мертвую петлю от восторга. — Наконец-то настоящее дело! А не эти ваши скучные диагнозы! Лечу!

Бурундук исчез, превратившись в невидимое пятнышко на фоне неба, а я побрел домой. Усталость накатывала тяжелыми, свинцовыми волнами, угрожая сбить меня с ног. Каждый шаг требовал усилий.

Дома меня встретила Вероника. Она уже не спала, ожидая моего возвращения. Едва я успел войти, как она бросилась ко мне с порога, обнимая крепко, почти до боли.

— Илья! Я уже все знаю! Девочки-медсестры написали! — ее голос дрожал от волнения. Она обняла меня крепче, потом отстранилась, осматривая с ног до головы, словно проверяя целостность. — Ты точно в порядке? Не ранен?

— Все хорошо, — заверил я, чувствуя, как ее тепло разливается по телу, снимая часть напряжения. — Просто устал.

Вероника решительно взяла меня за руку и, не дав возразить, потащила в спальню.

— Спать. Немедленно. Ты еле на ногах стоишь.

Она была права.

В обычной ситуации после такого дежурства я бы терпел до ночи, чтобы не сбить режим сна. Но сейчас… Ритуал с Фырком высосал из меня слишком много энергии.

Да и нервное напряжение от схватки с Борисовой, от пережитого стресса давало о себе знать. Сопротивляться не было ни сил, ни желания.

Я лег на кровать и не заметил, как провалился в глубокий, целительный сон. Последнее, что помню — нежные руки Вероники, укрывающие меня теплым одеялом, и ее тихий вздох у моего виска. Мой личный, абсолютно надежный тыл.

* * *

Алина Борисова сидела на жесткой, холодной койке в камере предварительного заключения. Серые бетонные стены, казалось, медленно сжимались, выталкивая затхлый воздух.

Маленькое зарешеченное окно под самым потолком пропускало лишь узкую, пыльную полоску дневного света, которая бессильно растекалась по грязному полу. К казенной еды — серой, безвкусной каши в алюминиевой миске, — которую ей принесли час назад, она так и не притронулась.

Конец. Это конец. Он меня не вытащит. Он избавится от меня как от сломанного, скомпрометированного инструмента.

Внезапно в коридоре загремели шаги, и тюремный замок лязгнул с противным, режущим слух скрежетом. В дверном проеме появился молодой полицейский — младший сержант, судя по погонам.

Парень лет двадцати пяти, с наглой, самодовольной ухмылкой на небритом лице. Это был не тюремщик. Это был один из них.

— Ну что, красавица, — он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Готова поговорить?

Борисова медленно подняла на него холодный, ничего не выражающий взгляд.

— О чем?

— Не прикидывайся дурочкой, — сержант лениво оттолкнулся от косяка и шагнул в камеру, прикрыв за собой тяжелую дверь. Атмосфера мгновенно стала еще более гнетущей. — Ты сама знаешь, какую информацию от тебя ждут. Старик хочет знать, что именно ты успела раздобыть.

— Ничего я не раздобыла, — Борисова отвернулась к стене, демонстрируя полное безразличие, хотя сердце у нее колотилось, как пойманная в клетку птица.

— Да ладно? — полицейский присел на корточки прямо перед ней, заглядывая в лицо. От него пахло дешевым табаком и властью. — И про Разумовского ничего не нашла? Про все наши дела в больнице?

— Я не дура, чтобы топить себя еще глубже, — процедила она.

— Значит, нашла. Успела, — удовлетворенно кивнул сержант. — Это хорошо. Но старику нужны информация. А она есть теперь только у тебя.

— Передам только лично ему! — отрезала Борисова, пытаясь перехватить инициативу.

Полицейский громко рассмеялся.

— Ты че, совсем охренела? — его голос стал жестким, ухмылка сползла с лица. — Не ты тут устанавливаешь правила игры! А он!

— Пусть вытаскивает меня отсюда! — Борисова вскочила с койки, в глазах ее сверкнула ярость отчаяния. — Я выполняла все его поручения! Он обязан!

— Вряд ли, дорогуша, — сержант медленно поднялся, покачав головой. — Ты облажалась. Попалась. А старик не любит неудачников. Так что тебя ждет только смерть. Несчастный случай в камере. Или самоубийство от глубокого раскаяния. Варианты есть.

Борисова побледнела. Волосы на ее голове буквально встали дыбом от ледяного ужаса. Она знала — это не пустые угрозы. Архивариус действительно мог организовать ее смерть прямо здесь, в следственном изоляторе, и никто бы даже не стал разбираться.

Сержант, выполнив свою миссию, уже направился к выходу, когда она, собрав последние остатки воли, окликнула его.

— Подожди!

Он обернулся, лениво приподняв бровь.

— Что, передумала?

Думай, Алина, думай! У тебя есть только один козырь. Один-единственный. Разумовский.

— А что если… — Борисова облизнула пересохшие губы, и ее голос стал низким, заговорщицким. — Что если есть девочка, которая знает больше положенного?