Глава 14

Комната отдыха хирургического отделения больше напоминала чулан, в который наспех запихнули старый, продавленный дерматиновый диван, шаткое кресло и вечно урчащую кофеварку.

Но после трех сложнейших операций подряд даже этот тесный, пропахший кофе закуток казался настоящим раем. Я рухнул на диван, чувствуя, как каждая мышца в теле ноет и требует отдыха.

Артем устроился в кресле напротив, вытянув длинные ноги. Шаповалов, отказавшись садиться, прислонился к стене у дверного косяка, задумчиво потирая переносицу.

Некоторое время мы молчали, слушая лишь мерное гудение кофеварки и пытаясь переварить события последних, бесконечных часов.

— Знаешь, Илья, — наконец подал голос Артем, нарушив тишину. Его голос звучал хрипло и устало. — Я все прокручиваю в голове операцию Яны. Спленэктомия. Семь минут. В условиях практически нулевой видимости и массивной кровопотери. Я не понимаю, как ты нашел ножку селезенки. Наощупь, вслепую.

Он медленно покачал головой, глядя на меня с искренним, профессиональным недоумением.

— Это не просто «хорошие навыки». Это какой-то совершенно другой уровень пространственного мышления. Анатомический атлас в голове, который работает в трехмерном режиме. Откуда это у тебя?

«Из прошлой жизни, приятель, где не было „Сонара“, а были только руки, знания и сотни вскрытых животов», — пронеслась в голове мысль.

— Повезло с учителями во время практики, — сказал я вслух. — Нас заставляли препарировать на трупах до тех пор, пока топография органов не начинала сниться по ночам. Плюс много читал.

— И гениальный фамильяр! — тут же встрял у меня в голове Фырк. — Про фамильяра-то забыл! Я же тебе подсвечивал, куда зажим ставить! Вся слава тебе, а я тут в тени, понимаешь ли!

— Дело даже не в руках, — вмешался Шаповалов. Он отлепился от стены и подошел к столу, наливая себе чашку черного, как нефть, кофе. — Руки можно натренировать. А вот голову — нет. Я про Ашота. Про артерию Адамкевича.

Он сделал глоток и посмотрел на меня уже без тени сарказма.

— Понимаешь, в чем проблема… Мы все попали в ловушку очевидного. Черепно-мозговая травма, судороги — наш мозг тут же пошел по ложному следу: отек, повторная гематома, инфекция. Это называется туннельное мышление, профессиональная деформация. Мы лечили голову. А ты… ты сумел отбросить очевидное и посмотреть на всю систему целиком. Связать несвязуемое: сломанное ребро и эпилептический статус. Чтобы построить такую цепочку, нужен не просто опыт. Нужно совершенно иное качество мышления. Аналитическое, а не шаблонное.

Искренность в его голосе была абсолютной, неподдельной. Без тени сарказма, без привычной язвительности. Он говорил прямо, как мужчина говорит с мужчиной, признавая его превосходство.

И знаете что? Это было в тысячу раз приятнее.

Теперь и в другом мире, в другом теле, это было мое признание. Заслуженное. Выстраданное. И оттого — особенно ценное. И это было только началом.

— Ого! Старый ворчун рассыпается в комплиментах! — присвистнул Фырк. — Двуногий, запиши этот день в календаре! Кажется, лед тронулся!

«Да он уже давно тронулся, пушистый», — мысленно усмехнулся я. Настроение хотя бы немного поднялось. Но мысли о том, что Яна и Ашот в коме так и не покидали.

— Проверить бы пациентов, — сказал я, с усилием поднимаясь с дивана. — Хочу лично убедиться, что все стабильно.

— Идем вместе, — Шаповалов, допив свой кофе, решительно поставил чашку на стол. — Работа проделана великолепная, нужно её закрепить.

Реанимация встретила нас своей привычной, гнетущей симфонией — мерным шипением аппаратов ИВЛ и монотонным писком кардиомониторов.

Ашот лежал в первой палате, опутанный проводами и трубками. Его лицо так и оставалось синюшным, могучая грудная клетка поднималась и опускалась в такт ровному, глубокому дыханию.

Я проверил дренажи — и в грудной клетке, и в голове было чисто, без примесей свежей крови. Показатели на мониторах радовали глаз: давление сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят два удара в минуту, сатурация девяносто семь процентов. Идеально.

— Положительная динамика очевидна, — констатировал Шаповалов, заглядывая мне через плечо. На его лице было выражение глубокого профессионального удовлетворения. — Думаю, дня через три можно будет выводить его из медикаментозной комы и переводить в обычную палату.

Яна находилась через две палаты от него. Здесь картина была сложнее — она все еще была в глубокой коме, ее лицо было бледным и безмятежным, как у спящего ребенка. Но витальные функции, вопреки всему, стабилизировались. Внутричерепное давление в норме, признаков повторного кровотечения нет, все системы организма, пережив чудовищный стресс, держались.

— С ней дольше возиться придется, — вздохнул я, глядя на ровные кривые на мониторе. — Диффузное аксональное повреждение — это не шутки. Мозг — самая хрупкая и непредсказуемая вещь во вселенной. Но шанс есть. Она молодая, сильная. Она будет бороться.

Мы вернулись в ординаторскую. Шаповалов, сославшись на дела, ушел к себе в кабинет, а я, не чувствуя ног, завалился на диван, предвкушая хотя бы пятнадцать минут блаженного, тупого покоя.

— Ну что, герой дня? — Фырк материализовался и уютно уселся мне на грудь. — Неплохо сегодня сработали! Ты оперировал, я диагностировал. Идеальная команда!

— Согласен, — я усмехнулся и решил подбодрить его. — Вовремя ты успел. Без тебя с артерией Адамкевича я бы не разобрался. Ты был моими глазами. Кстати, что там с войной диаспор? Узнал что-нибудь новое?

— О, это целая криминальная сага! Оказывается, там…

Дверь в ординаторскую распахнулась без стука, и внутрь ввалилась шумная троица — Величко, Фролов и новенький Славик Муравьев. Фырк с раздраженным писком спрыгнул с меня и невидимой молнией метнулся на вершину высокого шкафа с документами.

— О, Илья! — Пончик с размаху плюхнулся в кресло. — А мы думали, ты еще в операционной, рекорды ставишь!

— Закончил уже, — я усмехнулся и сел прямо. — Вы чего такие веселые? Переработали?

— Да Славик тут анекдот рассказал, — Суслик утирал слезы, выступившие от смеха. — Про пациента, который жаловался на боли в животе, а оказалось, что он просто переел на поминках тещи!

Все трое снова дружно загоготали.

Я невольно улыбнулся — странное дело, но без Борисовой атмосфера в ординаторской действительно изменилась. Раньше эти трое едва перебрасывались словами, вечно конкурируя и косясь друг на друга. А теперь — хохочут, как старые приятели.

Удивительно. Как один токсичный человек может отравить целый коллектив, и как быстро заживают раны, когда яд убран.

— Кстати, Илья, — Славик, осмелев, устроился на подлокотнике дивана. — Ты сегодня сколько операций провел? Три? Четыре? Может, пора и нам, молодым, дать попробовать? Хотя бы на аппендиците каком-нибудь?

Я покачал головой.

— Славик, ты вообще только неделю как официально в отделении. Об этом и думать забудь первый месяц. А ребята уже ассистировали и не раз.

— Правила! Ха! — фыркнул у меня в голове Фырк. — Сказал тот, кто плюет на них с высоты, когда на кону жизнь!

— Разве неправильно делаю? — весомо спросил я у него.

— Правильно-правильно, — подтвердил Фырк. — Но кто тебе об этом лишний раз напомнит, кроме меня!

— Это несправедливо! — искренне возмутился Пончик. — Славик, молодец! Он очень головастый и подает большие надежды. А диагнозы он еще в терапии научился ставить.

— Справедливо-несправедливо, а правила есть правила, — я пожал плечами. — Вот вас двоих действительно пора натаскивать на самостоятельных операциях. Но пока, как назло, попадаются только критические случаи, где учиться некогда. Нужно спасать.

— Мы слышали про Яну, — притих Суслик. — И про армянина того… Ашота. Это правда, что у него артерия какая-то редкая пострадала?

— Адамкевича, — раздался голос. — Да, редкий случай.

Все обернулись.

В дверях ординаторской появился Шаповалов. В руках у него была тонкая папка с документами. Он обвел взглядом нашу компанию, и на его губах появилась привычная язвительная ухмылка.

— О, все в сборе! Отлично. Не нужно будет повторять дважды. А то я как раз собирался рассказать вам, что ваш скромный коллега сегодня сотворил. Так вот, слушайте и запоминайте. Господин лекарь Разумовский за один день вытащил с того света двух критических, практически безнадежных пациентов. Первая — политравма с разрывом селезенки, размозжением почки и острой эпидуральной гематомой. Второй — редчайший случай спинальной ишемии на фоне перелома ребра, осложненный эпилептическим статусом.

Он сделал театральную паузу, обводя ординаторов тяжелым, многозначительным взглядом. Пончик, Суслик и Славик сидели с открытыми ртами, забыв, как дышать.

— Так что берите пример. И да, Илья, поздравляю — с сегодняшнего дня ты старший ординатор. Я подписал приказ.

— Что⁈ — я подскочил с дивана.

— То, — Шаповалов усмехнулся, явно наслаждаясь моим изумлением. — И это не все. Госпожа главврач Кобрук лично работает над вашим внеочередным повышением до Целителя третьего класса. Документы уже отправлены в Гильдию во Владимир.

Я мгновенно насторожился.

Кобрук? Не Шаповалов, мой прямой начальник, который видел все своими глазами, а именно Кобрук, холодный администратор?

Интересно. Очень интересно. Это уже не просто признание заслуг. Это политическая игра. Хотя кто знает, может действовать и искренне. Но факт, что ценный инструмент для нее пока еще сохраняется. Нужно становится независимым от них всех и тогда можно будет понять кто настоящий друг, а кто враг.

— Ура! — Пончик вскочил со своего места с такой радостью, будто повышение получил он сам. — Значит, теперь в ординатуре три штатных места! И все достанутся нам!

— Не гоните лошадей, — Шаповалов тут же окатил его холодным душем сарказма. — Вы еще ординатуру не закончили. Три места — не значит, что все трое их и получат. Может, вообще никто не получит, если не будете стараться и продолжите путать истории болезни.

— Игорь Степанович, не будьте так строги, — неожиданно для самого себя вступился я за парней. — Они делают большие успехи. Особенно после ухода Борисовой. Атмосфера в коллективе стала здоровее.

— Согласен, — на удивление легко кивнул Шаповалов. — Но если дать раннюю надежду, расслабятся. А мне нужны лучшие из лучших.

— Я их натаскаю, — пообещал я, чувствуя на себе благодарные взгляды троицы.

— Тогда и меня заодно натаскай! — совершенно серьезно, но с усмешкой в глазах, сказал Шаповалов. — Потому что такого, как ты сегодня показал с артерией Адамкевича, я точно не умею.

Следующий час пролетел незаметно. Напряжение спало, и мы, уставшие, но довольные, просто сидели и травили байки. Пончик рассказал, как на прошлой неделе опрашивал пожилую пациентку с жалобами на боли в груди, а та полчаса в красках расписывала похождения своего неверного мужа.

— Я ей про сердце, про одышку, а она мне про то, как застукала его с секретаршей в кладовке! — Пончик картинно размахивал руками. — Говорю: где именно болит? А она мне: в душе болит, господин лекарь! В самой душе.

— А у меня была бабуля, — подхватил Суслик, который уже окончательно пришел в себя после утренней истерики. — Пришла с жалобами на жуткие головные боли. Оказалось, она новые очки купила, но стеснялась их носить, потому что муж сказал, что она в них на сову похожа! Неделю мучилась, но мужу не перечила!

— Любители вы легких случаев, — усмехнулся Славик. — Вот у меня на скорой был мужик. Вызвал, говорит — умираю, сердце. Приезжаем — а он икает уже три часа без остановки и думает, что это предынфарктное состояние!

— Двуногие, — философски заметил Фырк с высоты своего шкафа. — Удивительные создания. Могут умереть от страха перед икотой, но спокойно ходить с хроническим аппендицитом неделями, списывая все на несварение.

Постепенно все разошлись. Пончик и Суслик, отсмеявшись, ушли на вечерний обход, Славик побежал в приемный покой помогать с поступлением новых пациентов, Шаповалов, допив кофе, вернулся в свой кабинет.

Ординаторская опустела. Я остался один в тишине, нарушаемой лишь мерным гудением старой кофеварки.

— Ну, рассказывай, — обратился я к Фырку, когда шаги последнего ушедшего затихли в коридоре. — Что там с твоими диаспорами?

Бурундук спрыгнул со шкафа на стол и важно уселся, скрестив лапки на груди, словно докладчик на важном совещании.

— Короче, я все разузнал! Никакой войны диаспор нет. Вернее, она есть, но твоего Ашота избили не из-за нее. Это чисто экономический вопрос. Ашот задолжал крупную сумму. Не кому-нибудь, а главе местной армянской общины, некоему Артуру Мкртчяну.

— На операцию. Это я знаю, — кивнул я. — Но там же было время чтобы их отдать. Почему потребовали сразу?

— Не только операцию. Там были еще долги. За «защиту» и хорошее место для этой самой шаурмичной. Стандартная «крыша». Но тут случилось самое интересное — этому Мкртчяну срочно понадобились деньги. Прямо очень срочно. И он потребовал вернуть весь долг немедленно, одним платежом. Ашот, естественно, попросил отсрочку хотя бы на месяц, но Мкртчян решил выбить деньги силой.

— То есть это избиение было не уличной дракой, а целенаправленной акцией?

— Именно! Отправили натренированных отморозков. Я подслушал разговор двух его шестерок — Мкртчян нанял каких-то упырей со стороны, велел «тряхнуть как следует, чтобы понял». Но те, видимо, перестарались.

Я откинулся на спинку дивана, обдумывая полученную информацию. Глава диаспоры, который выбивает долги через наемных головорезов. Интересно.

— Знаешь что, Фырк? У меня есть план, как наказать этого Мкртчяна. И помочь семье Ашота.

— О! Будем подсыпать ему яд в кофе? — фамильяр оживился, его глаза загорелись азартным огоньком. — Или магически кастрируем? Я могу!

— Нет. Мы поступим изящнее. Мы заставим его оплатить лечение Ашота. Полностью. До последней копейки.

— И как ты это сделаешь? — в голосе Фырка прозвучал скепсис. — Придешь и скажешь: «Господин бандит, не будете ли вы так любезны оплатить счет за черепно-мозговую травму, которую нанесли ваши сотрудники?».

— У меня есть идеи, — я усмехнулся. — И для их реализации мне понадобится твоя помощь. И, возможно, помощь одного нашего общего знакомого из Инквизиции.

* * *

Камера номер восемнадцать в муромском следственном изоляторе была сырой.

Алина Борисова сидела на жесткой, холодной койке, бездумно разглядывая облупившуюся серую краску на стене. Прошло уже второй день с момента ареста, и с каждым мучительно долгим часом надежда таяла, как снег на весеннем солнце.

Он не придет. Он ее бросил.

Лязгнул замок. В дверном проеме появился уже знакомый младший сержант полиции — тот самый, с наглой ухмылкой и бегающими глазками.

— Привет, красавица, — он прошел в камеру, прикрыв за собой тяжелую дверь. — Есть новости.

— Какие? — Борисова не пошевелилась, даже не повернула головы. Голос ее был тусклым и безжизненным.

— Спасибо за наводку на медсестру. Организовали все по высшему разряду. Чисто, красиво, несчастный случай. Вот только твой дружок Разумовский опять все испортил. Спас ее. Девка жива, хотя и в коме.

Борисова медленно повернула голову. В ее до этого пустых глазах вспыхнул злой, нехороший огонек. Она сжала кулаки так, что побелели костяшки.

— Разумовский… Он и мне постоянно мешал. С самого первого дня. Путался под ногами, совал свой нос куда не просят, строил из себя великого.

— Да, неприятный тип, — лениво согласился полицейский, присаживаясь на край койки. — Упертый. Из-за него вся операция под хвост пошла.

Борисова медленно повернула к нему голову, и на ее губах появилась слабая, хищная улыбка.

— Так может, стоит закончить начатое? Пока девка в коме, самое время.

Сержант на мгновение замер, удивленный ее хладнокровием.

— А ты безжалостная сука…

— А почему нет? — безразлично пожала плечами Борисова. — Подушка на лицо, и дело с концом. Никто ничего не докажет. Спишут на осложнения после тяжелой травмы, отек мозга. Идеально. И свидетель исчезнет навсегда.

— Без тебя разберемся, как ее добить, — отмахнулся сержант, хотя в его глазах промелькнуло уважение к ее жестокости. — Ты лучше информацию давай. Старик ждет. Что там у тебя на Разумовского?

— Я же сказала — расскажу только Архивариусу лично! В обмен на свободу!

— Это исключено, — категорично покачал головой полицейский. — Он не станет светиться в СИЗО ради встречи с проштрафившейся сукой. Ты в своем уме?

— Тогда… — Борисова сделала вид, что на мгновение задумалась, просчитывая свой следующий, самый рискованный ход. — Тогда я расскажу все следователю. Или инквизитору Мышкину. Все расскажу. И про старика, и про его планы, и про тебя.

Сержант побледнел. Наглая ухмылка мгновенно сползла с его лица, сменившись выражением плохо скрытого страха.

— Ты что, совсем сдурела? — прошипел он. — Это же… это очень опасный путь. Для тебя в первую очередь.

— Мне терять нечего, — Борисова пожала плечами, и в ее голосе звенел холодный, отчаянный металл. — Либо старик вытаскивает меня отсюда в течение суток, либо я топлю всех. Передай ему это дословно.

Полицейский некоторое время молчал, обдумывая ситуацию. Он смотрел на нее уже не как на сломленную жертву, а как на опасную, непредсказуемую змею.

— Я… я подумаю, что можно сделать. Узнаю у него, — наконец выдавил он. — Но ты играешь с огнем, детка.

— Я уже обгорела, — криво усмехнулась Борисова. — Так что мне бояться пепла?

Сержант, не сказав больше ни слова, вышел, с силой хлопнув дверью. Борисова откинулась на жесткую подушку, чувствуя, как по венам разливается ледяной прилив адреналина.

Она набивала себе цену, и пока, кажется, это работало. Архивариус не мог позволить, чтобы она заговорила. Он был вынужден играть по ее правилам. Хотя бы на время.

«Я еще вернусь, Разумовский, — подумала она, глядя в серый потолок. — И тогда мы с тобой посчитаемся за все».