Глава 15

Утреннее солнце пробивалось сквозь неплотно задернутые занавески, расчерчивая кухонный стол золотистыми полосами. Я сидел за завтраком, наблюдая, как Вероника колдует у плиты.

Сырники шипели на сковородке, источая сладкий аромат ванили и теплого творога, который смешивался с горьковатым запахом свежесваренного кофе.

Я, намазывая масло на хрустящий тост, гонял мысли в голове.

Странно. Даже не помню, когда мы последний раз завтракали с Вероникой отдельно друг от друга. И знаете что? Меня это полностью устраивает.

Мы не обсуждали это. Не было никаких пафосных разговоров о совместной жизни, планах на будущее или «серьезности наших намерений». Просто в какой-то момент Вероника стала приходить с дорожной сумкой, потом в стаканчике у раковины появилась ее зубная щетка, потом половина моего одинокого шкафа незаметно заполнилась ее одеждой.

Все произошло естественно, без лишних слов и надуманной драмы. И это было идеально. Потому что она была идеальный партнером.

— Знаешь, я тут подумала, — Вероника аккуратно переложила последнюю партию сырников на тарелку и поставила ее передо мной. — Давай на выходные выберемся на природу? На речку, порыбачить.

— Отличная идея, — кивнул я, с удовольствием вдыхая аромат. — Надоело торчать в четырех стенах.

— У моей подруги со скорой — Ленки Соколовой — у ее мужа есть лодка. Моторка небольшая, но на двоих с удочками вполне хватит. Могли бы по Оке поплавать, найти какое-нибудь тихое место.

— Договаривайся, — я отпил горячий, крепкий кофе. — Если разрешит, я заберу и все организую.

Идеально.

Лодку и снасти искать времени нет, а тут готовый вариант. Можно будет отдохнуть, перезагрузить голову и заодно, в спокойной обстановке сложить мысли в кучу.

План с Мкртчяном к тому времени уже должен быть реализован. Мозг, даже в атмосфере домашнего уюта, продолжал работать, раскладывая все по полочкам.

— РЫБАЛКА! — Фырк материализовался прямо посреди стола, едва не угодив лапой в сметану, и принялся танцевать какой-то дикий, восторженный джиг. — Я обожаю рыбалку! Знаю все клевые места на Оке! Там где сомы по два метра водятся!

Я скептически хмыкнул.

— Два метра? Не загибаешь? Сейчас похож на того самого рыбака, который все время ловит больших рыб, но никому их не может показать.

— Ну, может метр восемьдесят, — ничуть не смутившись, поправился он. — Но все равно огромные! Настоящие речные монстры! И я знаю, где раки зимуют! В буквальном смысле!

— Ладно! С тобой никакой сонар не нужен. Сможешь действительно все клевые места указать.

Мы с Вероникой доели завтрак, и я, попрощавшись, вышел из дома. Воздух был свежим и прохладным, город только-только просыпался, и на улицах было почти безлюдно. Идеальное время.

По дороге на работу, когда я свернул в тихий, пустынный переулок, то начал отдавать указания Фырку.

— Фырк, задание, — сказал я мысленно. — Отправляйся в логово армянской диаспоры. Их офис, рестораны, места, где они собираются. Нужно все разузнать про их расклад сил, привычки Мкртчяна, его слабые места. Кто его боится, кто ненавидит, у кого на него есть зуб. Ищи все.

Идти на Мкртчяна в лоб — глупость, граничащая с самоубийством.

Он — не просто бандит, он — центр целой социальной структуры. У него есть деньги, связи, люди, готовые выполнить любой приказ. Местная полиция, скорее всего, либо куплена, либо просто не хочет связываться с такой силой.

Значит, действовать нужно асимметрично. Как в хирургии — если опухоль нельзя вырезать напрямую из-за риска повредить жизненно важные органы, нужно найти обходной путь.

Перекрыть сосуды, питающие ее, лишить ее ресурсов, ослабить, и только потом нанести точный, выверенный удар. Мне нужна была информация. Детальная, проверенная информация, чтобы найти его ахиллесову пяту. Рычаг, на который можно надавить.

— Операция «Возмездие» начинается? — бурундук азартно потер свои крошечные передние лапки. — Будем мстить за Ашота?

— Будем восстанавливать справедливость, — поправил я. — Но аккуратно и изящно. Никакого лобового столкновения. Мы ударим там, где он не ждет. Это будет не драка, а хирургическая операция.

— Понял! Разведка боем! То есть без боя. То есть тайная разведка! — Фырк сделал в воздухе сальто. — Есть, командир!

Бурундук с радостным гиканьем умчался, превратившись в невидимую точку. Я остался один.

Но информации от Фырка было недостаточно. Это была бы лишь тактическая разведка. Для самой операции нужен был силовой и, что важнее, юридический ресурс.

Инструмент, который не побоится ни денег, ни влияния Мкртчяна. И такой инструмент у меня был только один. Инквизиция.

Я достал из кармана телефон и набрал номер Мышкина. Пошли длинные, упрямые гудки. Один, второй, третий… Никто не отвечал. Звонок сорвался.

Странно. Обычно он отвечал сразу или, по крайней мере, быстро перезванивал. Я нахмурился, глядя на темный экран телефона. Может, на совещании. Или на важном задании. Вполне возможно.

Но неприятное, холодное предчувствие, обостренное событиями последних дней, шевельнулось где-то внутри. А может… его тоже «убрали» из игры? За то, что слишком близко подобрался к «Архивариусу»?

Я тряхнул головой, отгоняя параноидальные мысли. Слишком рано делать выводы. Нужно просто подождать. Но осадок остался. План был запущен, но мой ключевой союзник внезапно стал недоступен. А это означало, что проблемы могли быть гораздо серьезнее, чем я думал.

В больнице у поста регистрации меня встретили старые знакомые Леночка и Машенька. Обе, увидев меня, радостно заулыбались и замахали руками.

— Доброе утро, Илья Григорьевич! — пропели они хором.

— И вам доброго, — кивнул я.

Но отличились не только они. Все кто мне встретился приветствовали с каким-то особенным радушием. Слухи о ночных событиях, очевидно, разлетелись по больнице, и теперь я в глазах персонала был не просто новым лекарем, а кем-то вроде местного героя-мстителя. Не самая удобная роль, но выбирать не приходилось.

В коридоре хирургического отделения меня перехватила Кристина. Выглядела она неважно — бледная, с темными кругами под глазами. Видимо, новость об аресте дяди и последующие допросы дались ей нелегко.

— Илья, можно поговорить? — спросила она тихо, почти шепотом, нервно теребя край своего халата.

— Что-то срочное? — я внутренне напрягся.

После истории с ее дядей и Борисовой любая просьба о «разговоре наедине» вызывала автоматическую настороженность. Я уже был готов к тому, что она начнет просить за дядю или, наоборот, попытается выведать какие-то детали расследования.

— Нет, не срочное. Но важное. Для меня. В обед можно? В столовой?

— Хорошо, — согласился я, мысленно отмечая ее странную нервозность. Это было не похоже на просьбу. Скорее на какое-то предложение, которое она долго обдумывала и наконец решилась озвучить.

В ординаторской уже собрались все. Шаповалов, как всегда, стоял у белой маркерной доски, на которой был расчерчен новый график дежурств.

— Так, господа — начал он, когда я вошел. — Хорошие новости. Эпидемия пошла на спад, можем вернуться к нормальному режиму работы. Величко, Фролов, Муравьев — сегодня в вашем распоряжении старший ординатор Разумовский. Будете ассистировать ему на обходах и в перевязочной. Учитесь, пока есть возможность.

— Есть! — хором, почти по-военному, ответили хомяки, с энтузиазмом глядя в мою сторону. Еще одно последствие моего нового статуса. Из конкурента я превратился в наставника, и, судя по их лицам, они были этому только рады.

— Крылов, — Шаповалов повернулся к нашему столичному гостю, который сидел с демонстративно скучающим видом. — Вы сегодня свободны. Можете заняться своими делами. Или, если будет желание, помочь коллегам с бумажной работой.

Тонкий, почти незаметный укол. Шаповалов предлагал ему не ассистировать на операциях, а заниматься самой унизительной для любого хирурга работой — заполнением историй болезни. Мастер сарказма, как всегда, в своем репертуаре.

Но Крылов как будто и не обратил внимание на этот подкол. Странно. А когда все уже начали расходиться, Крылов неожиданно остановил меня за руку.

— Игорь Степанович, Илья Григорьевич, можно вас на пару слов?

Мы с Шаповаловым переглянулись. Это было неожиданно. После нашего разговора в процедурной я ожидал, что он будет избегать меня, как огня. А он сам проявляет инициативу. Интересно, что задумал наш сломленный, но, видимо, не до конца раздавленный шпион?

* * *

В камере номер восемнадцать муромского следственного изолятора Алина Борисова доедала роллы. Одноразовые деревянные палочки неуклюже держались в ее тонких пальцах — в тюрьме не часто подают японскую кухню.

Напротив, на шатком табурете, сидел уже знакомый младший сержант полиции с широкой, самодовольной улыбкой. На полу стоял фирменный бумажный пакет из лучшего в городе ресторана.

— … и вот после этого-то я и поняла, что эта медсестра, Яна, теперь наша главная помеха, — заканчивала Борисова свой рассказ, тщательно макая ролл «Филадельфия» в соевый соус. — Потому что она все знает, так же как и я. Ну вот эта информация про Разумовского, которую я тебе только что рассказала… Ой!

Она замерла с палочками на полпути ко рту, осознав, что только что сказала лишнее. Сержант улыбнулся еще шире, обнажив неровные, прокуренные зубы.

— Нравится мне именно этот момент, — произнес он с неподдельным, садистским наслаждением. — Когда жертва, болтавшая без умолку, вдруг понимает, что попалась.

— О чем ты? — Борисова побледнела, ролл выпал из палочек и шлепнулся обратно в пластиковый контейнер.

— Сульбирохмия, — сержант лениво откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Удивительное магическое растение, растет только в восточных болотах Империи. Его нектар обладает поразительным эффектом сыворотки правды. Причем жертва до поры до времени совершенно не понимает, что рассказывает то, чего никогда бы не сказала в здравом уме. Я добавил пару капель в твой васаби и соевый соус.

Борисова в ужасе уставилась на маленький зеленый комочек рядом с имбирем, потом на него, потом снова на васаби. Она сидела в полном шоке, лихорадочно прокручивая в голове последние полчаса и с ледяным ужасом осознавая, что выложила этому ублюдку абсолютно все, что знала. Все свои козыри. Включая самую главную тайну. А он так просто подкупил ее шикарным обедом. Она и повелась. Дура самонадеянная. Думала всех переиграла. Черт!

— Да-да, ты мне все рассказала, — его голос сочился фальшивым медом, под которым скрывался яд. — Про планы. Про схемы. Про твой маленький склад артефактов. И, конечно, про нашего дорогого господина лекаря Разумовского, который всем так нужен. Про его настоящее и прошлое. Ты была очень, очень откровенна. Не понадобилось даже звать старика, как ты просила. Все что нужно, у меня теперь есть.

— Ты… ты меня обманул! — Борисова вскочила так резко, что пластиковый контейнер с недоеденными роллами полетел на пол.

— Садись, — холодно, без малейшего намека на улыбку, приказал сержант. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. — И доедай. Это твой последний ужин.

— Что⁈

— У Сульбирохмии есть побочный эффект, — он говорил так, словно читал лекцию по фармакологии. — Небольшой, но неприятный. Через полчаса после того, как основной эффект сыворотки правды перестает действовать, нектар начинает разрушать высшие нервные центры. Жертва начинает терять рассудок. Мысли становятся вязкими, как смола. Воспоминания стираются. Сначала только мычит, потом перестает говорить, а потом и думать. Превращается в бледную тень, пустую куклу. Ходячий овощ.

— Нет! — первобытный, животный ужас вытеснил из ее глаз все остальные эмоции. Она бросилась на него, раскинув руки, словно хищница, пытаясь вцепиться ему в лицо, в горло. — Ты меня обманул! Сволочь! Гад!

Сержант ловко, с отточенным движением профессионала, выскользнул из камеры, захлопнув тяжелую металлическую дверь прямо перед ее носом. Раздался оглушительный лязг. Борисова в ярости колотила по холодному металлу кулаками, выкрикивая бессвязные проклятия, ее голос срывался на отчаянный, полный боли и ненависти визг.

— Ничего личного, — сказал он спокойно через смотровое окошко в двери. — Просто бизнес. «Архивариус» не любит свидетелей. Особенно тех, кто слишком много знает и слишком громко требует. И да, не пробуй засовывать два пальца в рот. Это не поможет. Яд уже давно впитался.

Он достал из кармана небольшой, гладкий черный амулет и приложил его к двери. Камень тускло вспыхнул фиолетовым светом, и вокруг камеры, словно мыльный пузырь, возник невидимый магический купол, поглощающий все звуки. Крики Борисовой мгновенно стихли, сменившись абсолютной, неестественной тишиной.

— Эй, — окликнул он тюремного охранника, сидевшего за столом в конце коридора. — Заключенная в восемнадцатой снова буянит. Не трогай ее часа полтора. Лучше два. Потом сама успокоится.

— Понял, — равнодушно кивнул охранник, не отрываясь от чтения дешевой газеты.

Сержант, удовлетворенно кивнув, ушел по гулкому коридору, насвистывая какую-то веселую, легкомысленную мелодию.

Алина Борисова осталась одна. Одна в звуконепроницаемом коконе своего собственного ужаса. Она перестала кричать, поняв, что это бессмысленно. Прислонившись лбом к холодной двери, она пыталась думать, пыталась составить план, найти выход…

* * *

— Я слышал о ваших вчерашних операциях, — Крылов смотрел на меня с нескрываемым, почти жадным интересом, в котором восхищение боролось со страхом. — Артерия Адамкевича — это же казуистика чистой воды. В учебниках такой случай единичным описывают.

Что ему нужно? Новый способ сбора информации? Или вчерашняя демонстрация силы и последующий разбор полетов действительно что-то изменили в его столичной голове?

— Повезло с диагностикой, — пожал плечами я, не давая ему никакой зацепки.

— Я доложил магистру Журавлеву, — продолжил Крылов, и его голос стал тише, почти заговорщицки. — Как мы и договаривались. Сказал, что обе операции блестяще провел Игорь Степанович, а вы блестяще ему ассистировали.

Значит, урок он усвоил. Угроза трибунала и полного краха карьеры действует лучше любого словесного аргумента. Он держится сценария. Пока.

— Молодец, — коротко кивнул я, давая понять, что разговор окончен.

— У тебя какой-то перебор со словом «блестяще», — проворчал Шаповалов, не отрываясь от графика. — Звучит фальшиво.

— Илья Григорьевич, — Крылов проигнорировал выпад Шаповалова и повернулся ко мне. Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с духом. — Я буду с вами честен. Я хотел бы поработать с вами. Ассистировать, наблюдать, учиться. Хотя бы немного. То, что вы делаете… Я такого не видел и даже не слышал никогда. Ни в столичной клинике, ни на стажировках за границей. Это была бы честь для меня.

Интересный поворот.

Владимирская штучка, присланная шпионить, вдруг просится в ученики. Что это? Искреннее прозрение профессионала, который увидел уровень на порядок выше своего и захотел до него дотянуться? Или это более тонкая игра?

Попытка втереться в доверие, подобраться поближе, чтобы выведать мои секреты для своих хозяев во Владимире… Все может быть. Второй вариант казался куда более вероятным.

Но, с другой стороны, какая разница, каковы его истинные мотивы? Сломленный и контролируемый шпион, который думает, что он ученик, — это даже полезнее, чем просто сломленный шпион. Он будет предсказуем.

— Для этого вы должны сначала доказать свою верность, — сказал я прямо, глядя ему в глаза.

— Готов доказывать, — без малейшего колебания ответил Крылов. — Буду ждать столько, сколько потребуется.

Мы вышли из ординаторской. Шаповалов выждал, пока Крылов, ссутулившись, скроется за поворотом коридора.

— Веришь ему? — спросил он тихо, без своей обычной язвительности.

— Пока нет, — честно ответил я. — Но он подает надежды. Сломленный враг, мечтающий стать учеником, — это предсказуемый враг. Его можно контролировать. И использовать.

— Согласен, — кивнул Шаповалов. — Будем наблюдать. Пусть пока бумажки перебирает, пользу приносит.

Следующие два часа я гонял хомяков по палатам. Они ходили за мной гуськом, с блокнотами наперевес, ловя каждое слово. Для них это была не просто рутина, а настоящий мастер-класс.

Я же, в свою очередь, получал странное, почти забытое удовольствие от наставничества. В прошлой жизни я любил возиться с толковыми ординаторами, делиться знаниями. И эти трое, лишившись токсичного влияния Борисовой, оказались на удивление способными.

— Фролов, почему антибиотик широкого спектра? У пациента же четкая клиника стрептококковой ангины, подтвержденная мазком! Ты собираешься палить из пушки по воробьям, рискуя вызвать резистентность и побочные эффекты? Прицельный удар, Максим, всегда лучше ковровой бомбардировки.

Фролов кивал и записывал.

— Величко, СОЭ пятьдесят при абсолютно нормальных лейкоцитах. О чем думаем в первую очередь? Не спеши с воспалением. Подумай о том, что еще может так сильно влиять на скорость оседания эритроцитов. Например, белки. Аномальные белки. Какое обследование назначим?

Величко шкрябал ручкой в блокноте, высунув язык.

— Муравьев, пациентка жалуется на «голодные» боли в эпигастрии. Что назначаем в первую очередь, не дожидаясь анализов? Нет, не спазмолитик. Это лечение симптома, а не причины. Мы должны защитить слизистую. Ингибиторы протонной помпы. Просто, дешево и эффективно. Сначала защищаем, потом разбираемся.

Наконец, мы дошли до палаты Рустама Шахназарова. Я взял его историю болезни, еще раз пробежался по результатам обследований. УЗИ, которое ему успели сделать, показывало «умеренные диффузные изменения в стенке слепой кишки».

Классическая отписка узиста, который что-то увидел, но не смог понять, что именно, и решил не брать на себя ответственность. Бесполезная бумажка.

— Рустам, как самочувствие? — я зашел в палату. Хомяки остались в коридоре.

— Боли стали меньше, господин лекарь, но все равно тянет, — Шахназаров показал на правую подвздошную область.

Я положил ладонь ему на живот и активировал Сонар, сканируя брюшную полость. Картинка была размытой, мешали газы в кишечнике, но что-то там определенно было не так.

Стенка слепой кишки действительно выглядела утолщенной, отечной, а аппендикс… он был странным. Не воспаленным в классическом смысле, а каким-то плотным, ригидным. И что-то было вокруг него. Какая-то инфильтрация, которую я не мог четко дифференцировать.

— КТ брюшной полости с контрастированием, — сказал я, повернувшись к троице в коридоре. — Срочно. Фролов, Величко, подготовьте пациента и сопроводите в радиологию.

— Что-то серьезное? — забеспокоился Шахназаров, услышав команду.

— Нужно уточнить диагноз, — я ободряюще улыбнулся ему. — Не волнуйтесь, все под контролем. Просто хочу быть уверен на сто процентов.

Я вышел из палаты Шахназарова, оставив его на попечение Фролова и Величко, которые тут же принялись объяснять пациенту суть предстоящей процедуры КТ. Нужно было найти Шаповалова и согласовать срочное обследование, выбив для него «окно» в плотном графике работы томографа.

Я направился в сторону ординаторской, мысленно прокручивая в голове дифференциальный диагноз. Хронический аппендицит, болезнь Крона, опухоль слепой кишки… Вариантов было немного, но каждый требовал своего, особого подхода.

Едва я завернул в полупустой коридор, ведущий к хирургическому блоку, как буквально нос к носу столкнулся с инквизитором Мышкиным. Он шел мне навстречу быстрым, почти бегущим шагом, и выглядел крайне встревоженным.

Он был без своего обычного плаща, в строгом сером костюме, который был слегка помят, словно он провел бессонную ночь.

— Илья, привет! Срочно нужна твоя помощь, — сказал он без лишних прелюдий, протягивая мне руку.

— Что случилось? — я сразу понял, что дело не терпит отлагательств. У Мышкина было такое лицо, тревожное. И рукопожатие было вялым

— Я организовал встречу с Волковым и Сычевым. Тебе нужно их проверить. То о чем мы с тобой говорили. Но нужно именно сегодня, сейчас. В следственном изоляторе Гильдии.

— Почему такая срочность? — я нахмурился, пытаясь уловить скрытый смысл в его словах.

Мышкин оглянулся по пустому коридору, словно переживая, что нас могут подслушать, хотя вокруг не было ни души. Он помолчал секунду, потом тяжело выдохнул:

— Ты еще не знаешь? Алина Борисова повесилась в своей камере. Два часа назад.

Я замер. Воздух в легких будто превратился в лед. Все звуки больницы — далекие голоса, шаги, гул вентиляции — мгновенно стихли, сменившись оглушительной тишиной в моей голове.

Повесилась. Сама? Или ей «помогли»? Второй вариант был куда более вероятным. Это меняло все.

Если Борисова мертва, значит, «Архивариус» не просто заметает следы. Он устраняет свидетелей. Быстро, жестоко и эффективно, даже в стенах следственного изолятора.

И теперь Волков с Сычевым могут быть следующие в списке. Их молчание больше не гарантирует им жизнь. Наоборот, оно делает их следующей мишенью.

— Едем, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо и незнакомо. — Немедленно.