Глава 16

Черный седан несся по улицам Мурома, игнорируя редкие сигналы светофоров. Мышкин вел машину сам — сосредоточенно, жестко, с той уверенностью, которая говорит о том, что он не доверяет водителям в таких деликатных делах.

Я смотрел в окно на мелькающие серые дома, но не видел их. В голове я снова и снова прокручивал события, пытаясь сложить их в единую, логичную картину.

— Как это произошло? С Борисовой⁈ — спросил я, наконец поворачиваясь к инквизитору.

— Зашли проверить утром, а она висит, — Мышкин сжал руль так, что побелели костяшки. — Уже мертвая. Часа два как минимум.

Повесилась? Вряд ли. Мой врачебный опыт из прошлой жизни кричал, что это слишком просто, слишком удобно. Самоубийство через повешение — это не просто акт отчаяния, это сложный физиологический процесс, который оставляет на теле совершенно определенные, четкие следы. И эти следы очень легко подделать, если знаешь как… но так же легко и разоблачить, если знаешь, куда смотреть.

Во-первых, петля. Она оставляет на шее след — странгуляционную борозду. Если человек действительно висел, то под тяжестью тела борозда будет идти косо вверх, к точке крепления веревки. Если же его сначала задушили, а потом повесили, чтобы инсценировать суицид, борозда будет горизонтальной, ровной. Это первое, что бросится в глаза любому грамотному патологоанатому. Направление борозды — это улика.

Во-вторых, признаки борьбы. Борисова была бойцом. Она не сдалась бы без сопротивления. Если на нее напали, она бы отбивалась, царапалась. А значит, под ее ногтями могли остаться микрочастицы кожи или волокон одежды убийцы. Если их нет — это еще не доказывает самоубийство, но если они есть — это стопроцентное доказательство убийства.

В-третьих, признаки асфиксии. При удушении от недостатка кислорода лопаются мелкие сосуды. В глазах появляются крошечные красные точки — петехии. А в шее есть маленькая, хрупкая подъязычная кость. При повешении она ломается редко. Но при ручном удушении, когда давят на горло, — почти всегда. Сломана эта кость или нет? Это еще одна улика, которую нельзя подделать.

Направление следа от петли, содержимое под ногтями, состояние сосудов в глазах и одна маленькая кость в шее… Слишком много «переменных» в этом уравнении. Слишком много деталей, в которых убийца мог допустить ошибку. И я не поверю в версию «самоубийство», пока лично не проверю каждую из них.

— Требую вскрытия, — отрезал я, как хирург, принимающий решение в операционной.

Мышкин удивленно покосился на меня.

— Зачем? Все же очевидно — самоубийство. Не выдержала давления, осознания того, что ее карьера разрушена. Классика.

— Это на нее не похоже, — я покачал головой. — Борисова была слишком самовлюбленной и амбициозной, чтобы так просто сдаться.

Нарциссы ее типа не убивают себя. Они обвиняют мир, строят планы мести, пытаются уничтожить тех, кто их унизил. Самоубийство — это признание полного, абсолютного поражения. Она бы на это не пошла. Это казнь, замаскированная под суицид.

— Ладно, — после долгой паузы согласился Мышкин. — Убедил. Вскрытие провести можно. Для очистки совести.

Я снова повернулся к окну. Они ее убрали. Быстро и тихо. В следственном изоляторе.

Значит, у Архивариуса есть свои люди везде — и в полиции, и в тюремной системе. А это значит, что Волков и Сычев… они не просто следующие в списке. Они уже, скорее всего, в процессе «ликвидации».

Их странная амнезия, о которой говорил Мышкин… Это оно и есть. Тот же метод. «Архивариус» не стал ждать, пока они заговорят. Он начал их «стирать» заранее. Медленно и методично.

А смерть Борисовой просто ускорила процесс. Теперь их могут убрать окончательно и в любой момент, инсценировав несчастный случай или внезапную остановку сердца.

Но в моих силах это остановить.

Мышкин мчится в изолятор не просто так. Он тоже это понял.

Смерть Борисовой стала для него сигналом, что его единственные оставшиеся свидетели — в смертельной опасности. Мы не просто едем на осмотр. Мы едем наперегонки со смертью, пытаясь успеть получить хоть крупицу информации, пока их не «стерли» окончательно.

— И когда местный патологоанатом ничего не найдет в теле Борисовой, дайте доступ к мне, — задумчиво произнес я.

Местный лекарь может быть некомпетентен. Или подкуплен. Или просто не станет искать следы тонкого яда или магического воздействия, которые не оставляют явных следов. Только я смогу увидеть то, что они попытаются скрыть.

— Ты чересчур самоуверен, Разумовский, — усмехнулся Мышкин. — Но если они действительно ничего не найдут — позову.

Машина свернула в узкий проулок и подъехала к мрачному, серому зданию следственного изолятора Гильдии. Я смотрел на решетки на окнах и понимал, что сейчас мне предстоит не просто медицинский осмотр, а гонка со временем, где на кону стояли жизни моих единственных свидетелей.

— Ну вот, приехали, — воклинкул Фырк. — Тюрьма, трупы, допросы… Обожаю твою работу, двуногий. Ни одного спокойного дня.

Следственный изолятор Гильдии встретил нас холодом и сыростью.

Серые каменные стены, пропитанные магическими барьерами подавления воли, давили на психику, вызывая неприятное, гнетущее ощущение. Тусклые магические светильники, вмонтированные прямо в потолок, бросали длинные, пляшущие тени, делая сводчатые коридоры еще более зловещими.

Интересно, какой спектр подавления? Только воля или эфирные потоки тоже? Долгое нахождение здесь может вызывать депрессивные состояния даже у здорового, психически стабильного человека.

— Веселенькое местечко, — мысленно прокомментировал Фырк, который материализовался на моем плече и ежился, словно от холода. — Прямо курорт для депрессивных. Интересно, у них есть спа-процедуры с пиявками?

Мышкин явно нервничал. Здесь он был на чужой территории, где его полномочия инквизитора имели ограниченную силу, уступая власти тюремной администрации.

— У нас не больше часа, — предупредил он тихо, когда мы шли за молчаливым охранником. — Тюремный лекарь, Мастер-целитель Рубин, считает меня идиотом. Уверен, что заключенные симулируют, чтобы избежать наказания. И он будет присутствовать при осмотре.

Мастер-целитель Рубин… «Мастер» — значит, опытный и уверенный в своей непогрешимости. Считать всех симулянтами — классическая профессиональная деформация для тюремного лекаря, который каждый день сталкивается с ложью и уловками. Он будет мешать.

— Пусть присутствует, — пожал плечами я. — Даже интересно посмотреть на местного эксперта.

Нас провели в стерильную, безликую комнату для допросов, в центре которой стоял тяжелый металлический стол. За ним сидели двое — Волков и Сычев. Вернее, то, что от них осталось.

Они выглядели ужасно. Не просто плохо — пусто. Кожа тусклая, сероватого оттенка. Глаза, раньше живые и хитрые, теперь были как два мутных стекла. Взгляды блуждали по комнате, не фокусируясь ни на чем, скользили по стенам, по нашим лицам, не узнавая и не проявляя ни малейшего интереса.

Это не симуляция. Я видел сотни симулянтов. Они переигрывают, давят на жалость, их реакции театральны. А это… это другое. Это органическое поражение. Глубокое.

Мышкин сел напротив них.

— Федор Максимович? Григорий? — он попытался говорить мягко, но в его голосе сквозило напряжение. — Вы меня помните?

Ноль реакции. Сычев продолжал раскачиваться на стуле, что-то бормоча себе под нос, а Волков смотрел в одну точку на стене.

— Федор Максимович, — повторил Мышкин громче. — Как вас зовут?

На простой вопрос «как вас зовут» Волков думал секунд десять, медленно поворачивая голову в сторону инквизитора. Потом его губы беззвучно зашевелились, и он, наконец, выдавил:

— Максим… Петрович…

Мышкин бросил на меня непонимающий взгляд.

— Это имя его отца, — констатировал он.

Я смотрел на своих бывших коллег, превратившихся в пустые сосуды, и понимал, что столкнулся с чем-то новым и зловещим.

Это не просто магия. Это полное, методичное разрушение личности. И мне нужно было понять, как это было сделано, пока то же самое не случилось с кем-то из моих союзников.

— Ну вот, смотрите, — раздался за спиной самодовольный, скрипучий голос. — Классическая симуляция с элементами истерии.

В комнату для допросов, не постучав, вошел тюремный лекарь Мастер-целитель Рубин —пузатый мужчина лет пятидесяти с редкими, неопрятными усиками и таким высокомерным выражением лица, будто он был по меньшей мере личным целителем Императора.

Его засаленный халат, некогда белый, приобрел желтоватый оттенок.

— Я таких сотнями видел. Прикидываются сумасшедшими, чтобы избежать наказания. Пара недель в карцере с ледяной водой — и вся дурь из головы вылетает.

Вот и местный «эксперт».

Самонадеянный, не способный допустить, что он может чего-то не знать. Спорить с таким бесполезно. Нужно давить авторитетом и формальностями.

Я молча достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги с гербовой печатью Инквизиции — официальное предписание от Мышкина — и, медленно, демонстративно развернув его, протянул Рубину.

Бумага. В мире бюрократии нет ничего сильнее правильно оформленной бумаги с нужной печатью. Для таких, как Рубин, это как крест для вампира.

— Независимая экспертиза по приказу Следственного отдела Инквизиции. Любое противодействие, устное или физическое, будет расценено как прямое препятствование следствию со всеми вытекающими последствиями.

Рубин побагровел, пробежав глазами по тексту.

Его маленькие глазки злобно сверкнули из-под набрякших век, но спорить с высшими чинами Инквизиции он не посмел. Скрипнув зубами, он отошел к стене, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что считает происходящее фарсом и ждет моего провала.

Я подошел к Волкову. Начнем с базовых тестов. Мне не нужно чудо. Мне нужны факты. Мелкие, неопровержимые факты, которые этот «Мастер» пропустил.

— Господин Волков, сожмите мою руку.

Он медленно, с заметной задержкой, перевел на меня свой пустой взгляд и выполнил просьбу. Хватка была слабой, вялой, как у ребенка.

Задержка реакции — около трех секунд. Снижение мышечной силы — примерно до двух баллов по пятибалльной шкале. Это уже не симуляция. Симулянт либо не сжал бы вообще, либо сжал бы нормально, чтобы показать, что он здоров. Такая «вялость» характерна для органического поражения.

— Теперь поднимите левую ногу.

Волков, после долгой паузы, неуклюже поднял правую.

Агнозия. Нарушение распознавания команд. Лево-право путает. Это уже корковые нарушения. Рубин, ты слепой или идиот?

— Покажите руки, — попросил я.

Когда он вытянул руки вперед, я заметил то, что, очевидно, ускользнуло от внимания «эксперта». Мелкий, высокочастотный тремор пальцев.

Не паркинсонический, не мозжечковый. Больше похоже на токсическое или метаболическое поражение. Уже теплее.

— Откройте рот, я посмотрю горло.

Главное — подобраться ближе, не вызывая подозрений. Мне нужно то, что не фиксируют приборы. Запах.

Волков послушно открыл рот. Я достал диагностический фонарик, делая вид, что осматриваю миндалины, и наклонился ближе. Именно в этот момент я уловил его.

— Эй, двуногий, понюхай-ка его получше! — мысленно предложил Фырк. — Пахнет как прогорклый марципан!

Вот оно. Слабый, но безошибочный. Горький миндаль… но не совсем. С какой-то затхлой, плесневой ноткой. Цианиды? Нет, клиника не та. Но что-то из этой группы. Какой-то растительный алкалоид со схожей химической структурой…

Я молча выпрямился, и мое лицо оставалось абсолютно невозмутимым. Но внутри у меня уже была рабочая гипотеза. Я посмотрел на Рубина, который все еще стоял у стены с презрительной ухмылкой, и понял, что сейчас начнется самое интересное. Интеллектуальное уничтожение.

Взяв руку Волкова якобы для проверки пульса, я внимательно осмотрел ногти. Легкая синюшность ногтевых лож — цианоз. Признак тканевой гипоксии. Еще один кусочек пазла. Тремор, спутанность сознания, атаксия, цианоз, специфический запах изо рта… Картина складывалась.

— Подмастерье, вы собираетесь весь день их щупать? — раздраженно бросил Рубин со своего места у стены. — Я не вижу здесь ничего, кроме плохой актерской игры.

Я полностью его проигнорировал. Он не видит. Или не хочет видеть. Его проблема.

В этот момент в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось «Фролов».

— Извините, это срочно, — сказал я, принимая вызов и прижимая трубку плечом к уху.

— Илья! — голос Фролова в трубке дрожал от плохо сдерживаемой паники. — Мы сделали КТ Шахназарову! Там… там что-то огромное в животе! Похоже на опухоль! Что нам делать⁈

Так, спокойно. Паника — худший помощник диагноста. «Опухоль» — это первое, что приходит в голову неопытному ординатору при виде любого непонятного образования. Нужно заставить его описывать факты, а не ставить диагноз.

— Без паники, Максим, — сказал я ровным, спокойным тоном, продолжая одновременно осматривать Сычева. — Диктуй, что видишь на срезах. Послойно. Начиная с купола диафрагмы.

— Червеобразный отросток… он… он очень сильно увеличен, сантиметров десять в длину, может, даже больше… стенки тонкие, не воспаленные… а внутри какая-то жидкость, однородная…

Параллельно с этим разговором я положил руку на лоб Сычева, активируя Сонар. Картина была такой же, как и у Волкова. Никаких следов магического воздействия, никаких печатей или проклятий. Но его нервная система…

Она словно была покрыта слоем мелкого песка. Импульсы проходили, но с чудовищными помехами, теряя силу и четкость на пути от мозга к периферии.

— Двуногий, тут нет ни капли магии! — подтвердил Фырк, который уже успел нырнуть внутрь пациента и вынырнуть обратно. — Но его нейроны… Они как провода со сгоревшей изоляцией! Сигнал просто рассеивается!

Я стоял посреди тюремной комнаты, держа телефон у уха. Мышкин и Рубин смотрели на меня с полным недоумением. В одно мгновение я разгадал две сложнейшие загадки.

— Плотность жидкости по Хаунсфилду? — спросил я в трубку, продолжая механически проверять рефлексы у безучастного Сычева.

— Эээ… — в трубке послышалось шуршание и щелканье мышки. — Секунду… от минус десяти до плюс двадцати единиц.

Такая плотность… Это муцин, слизь. Не гной, не кровь, не содержимое злокачественной опухоли. Пункт первый.

— Есть кальцинаты у основания отростка? Мелкие, плотные включения?

— Да! Есть! Несколько мелких! Как ты?..

Кальцинаты у основания… Это фекалиты, старые каловые камни, которые закупорили просвет аппендикса много лет назад. Причина хронического воспаления. Пункт второй.

— Стенки гладкие или бугристые? Контур ровный?

— Гладкие, ровные. Очень тонкие, прямо светятся…

Стенки гладкие, ровные… Значит, это не злокачественный процесс.

Рак дает бугристый, инфильтративный рост. Пункт третий. Картина ясна. Хроническая обструкция аппендикса фекалитом привела к скоплению слизи. Отросток растянулся, как воздушный шарик, превратившись в тонкостенный мешок, готовый лопнуть в любой момент. Мукоцеле.

— Максим, слушай внимательно, — четко произнес я, и мой голос прозвучал в тишине комнаты для допросов как удар хлыста. — Это не опухоль. Это мукоцеле червеобразного отростка. Редкое осложнение хронического аппендицита. И это очень опасно. Если лопнет — пациент погибнет от псевдомиксомы брюшины.

— Что делать⁈ — Фролов в трубке явно был на грани истерики.

— Немедленно изолировать пациента. Прекратить любую пальпацию живота. Повесить на дверь палаты табличку «Не кантовать!». Готовьте к экстренной операции. Скажи Шаповалову два слова: «тикающая бомба». Он поймет. Выполняйте.

Я завершил вызов и опустил телефон. Мышкин и Рубин смотрели на меня с открытыми ртами. Они только что стали свидетелями того, как я, находясь в тюремной камере, по телефону поставил редчайший диагноз и организовал экстренную операцию в больнице.

— Браво, двуногий! Вот это шоу! — самодовольно прокомментировал Фырк. — Эти двое сейчас, наверное, думают, что ты гений медицины. Хотя… так оно, в общем-то, и есть, когда я рядом!

Я, полностью проигнорировав ошеломленных зрителей, повернулся обратно к Волкову и Сычеву. Одна проблема решена. Теперь пора было заняться второй.

Я отключил телефон и повернулся к Мышкину и Рубину, которые с полным недоумением взирали на меня.

— Это не симуляция. Это отравление.

Рубин расхохотался. Громко, пренебрежительно, всем своим пухлым телом.

— Отравление? Чем? Скучной тюремной кашей? Молодой человек, не смешите меня! Мы проводили полные токсикологические тесты! Кровь, моча — все чисто, как слеза младенца!

Он даже не рассматривает такую возможность. Его разум закрыт. Но мы сейчас проведем небольшую образовательную процедуру.

— Потому что вы искали не то, — спокойно ответил я. — Стандартные тесты, даже с магическим усилением, рассчитаны на известные яды. Они не покажут алкалоиды Лепрариа Инкана. В просторечии — «Пепельная Плесень».

Тишина в комнате стала оглушительной. Рубин перестал смеяться и уставился на меня, его маленькие глазки сузились. Мышкин подался вперед, не пропуская ни слова.

— Это редкий лишайник, произрастающий только в магически аномальных зонах, в местах разломов эфирных планов, — продолжил я свою импровизированную лекцию. — Его споры содержат сложный нейротоксин, который при длительном, систематическом приеме в микродозах вызывает необратимое разрушение миелиновых оболочек нейронов. Внешне клиническая картина очень похожа на сенильную деменцию или болезнь Альцгеймера, но с характерными маркерами, которые вы, очевидно, пропустили. Например, периферический цианоз и специфический горьковато-миндальный запах метаболитов при выдохе.

Я смотрел прямо на Рубина, когда говорил это, подчеркивая, что он пропустил очевидные, классические симптомы, которые должен был заметить любой компетентный диагност.

— Это… это теория! — Рубин побледнел, его самоуверенность испарилась. — У вас нет доказательств!

А вот и финальный аккорд. Мало поставить диагноз, нужно указать точный метод его верификации.

— Токсин имеет свойство накапливаться в кератине. Нужен анализ образцов волос и ногтей. Не простой, а со спектральным магическим усилением по методике Гросса. Уверен, он покажет запредельные, несовместимые с нормальной функцией ЦНС концентрации.

— Красиво уделал, двуногий! — восхищенно прокомментировал Фырк. — Смотри, у него аж усики дергаются от злости! Полное интеллектуальное уничтожение!

— Мастер-целитель Рубин, — Мышкин, который до этого молча и внимательно слушал, повернулся к тюремному лекарю. Его голос был холоден как сталь. — Немедленно возьмите образцы волос и ногтей у обоих заключенных. Отправьте в центральную лабораторию Инквизиции с пометкой «Цито-Экстра». И с этой минуты обеспечьте заключенным Волкову и Сычеву полностью изолированное питание и питье. Лично.

Рубин молча, с лицом каменного изваяния, кивнул и, не проронив больше ни слова, вышел, с силой хлопнув дверью. Его поражение было полным и унизительным.

Мы с Мышкиным остались одни с 'овощами"-заключенными. Диагноз был поставлен, но главные вопросы оставались. Кто и, главное, как умудрялся травить их в стенах строго охраняемого изолятора? Расследование только начиналось.

— Можно их вылечить? — спросил он после долгой паузы, и в его голосе прозвучала нотка надежды.

Миелиновые оболочки — это изоляция для нервных волокон. Без них сигнал рассеивается. Мозг превращается в хаотичный набор коротких замыканий. Это структурное, необратимое повреждение. Это не лечится. Никогда.

Я медленно покачал головой.

— Повреждения миелиновых оболочек необратимы. Мы можем остановить дальнейшее отравление, но память, навыки, личность… им уже не вернуть. Архивариус не просто заставил их замолчать. Он стер их. Навсегда.

Мышкин с силой ударил кулаком по столу.

— Сволочь…

Я молчал. Это не работа импульсивного убийцы. Это действие холодного, расчетливого стратега. Он не убивает, потому что трупы оставляют следы и вызывают расследования.

Он «стирает». Превращает людей в пустые оболочки. Это чище.

И, пожалуй, гораздо страшнее. Он не просто преступник. Он системный игрок, который видит в людях лишь фигуры на доске, которые можно убрать, когда они выполнили свою функцию.

Человек, способный на такое, не остановится ни перед чем.

— Знаешь, двуногий, — мысленно заметил Фырк, и в его голосе не было ни капли привычного ехидства. — Этот Архивариус — настоящий монстр. Даже я, циничный бурундук с многовековым опытом, в шоке от такой методичной жестокости.

— Согласен. И нам нужно быть очень осторожными. Он играет на несколько ходов вперед.

Мы с Мышкиным покинули следственный изолятор и молча сели в машину. Гнетущая атмосфера тюрьмы, казалось, прилипла к одежде, и даже свежий воздух на улице не мог ее развеять.

— Ты гений, Илья, — инквизитор покачал головой, когда седан тронулся с места. Он был явно воодушевлен прорывом. — Теперь я знаю, что искать. Не мага-боевика, а тихого алхимика или травника. И утечку в системе тюремного снабжения.

Он радовался новой зацепке. А я думал о том, что только что видел две смерти, которые еще не наступили физически.