Глава 19

— Срочно в операционную! — заорал я, и мой голос эхом разнесся по тихой палате.

Медсестры, до этого стоявшие в оцепенении, среагировали мгновенно. Каталка с корчащимся Мкртчяном понеслась по коридору. Я бежал рядом, одной рукой придерживая стойку с капельницей. За мной, тяжело дыша и спотыкаясь, неслись капитан Громов и его сержант.

— Лекарь, что происходит⁈ — Громов задыхался, пытаясь не отстать. — Мы ждали чистосердечного признания!

— Происходит то, что ваш главный подозреваемый сейчас истечет кровью и умрет! — бросил я через плечо. — Признание придется отложить!

Я мысленно выругался, пока мы сворачивали к операционному блоку.

План был прост как три копейки. Лисовский, которому я доверял после истории с бароном, свел меня со своим, как он сказал, «надежным» товарищем — капитаном Громовым. Они установили аппаратуру в палате, я должен был разговорить Мкртчяна под сывороткой правды, получить официальное, записанное признание.

Но аллергический шок вызвал резкий скачок давления, и какая-то старая, скрытая болячка внутри него лопнула. Мерфи со своим проклятым законом просто отдыхает.

— Эй, двуногий! — Фырк летел рядом, невидимый для всех остальных. — Может, оставим его подыхать? Все равно гад! Сэкономим время и ресурсы больницы.

— Не могу. Я лекарь. Клятва Гильдии Целителей, помнишь?

— Тот кто придумал эту клятву был наивным дураком! Этот Мкртчян твоего друга чуть не убил!

Мы ворвались в предоперационную. Я начал отдавать команды направо и налево, полностью игнорируя полицейских, которые замерли у входа, не понимая, что происходит.

— Готовьте экстренную! Лапаротомный набор! Кровь на группу и совместимость, четыре дозы эритроцитарной массы, живо! Вызывайте дежурного анестезиолога!

Громов, наконец, осознал, что происходит что-то выходящее за рамки его понимания.

— Капитан, — я резко обернулся к нему, и мой голос стал ледяным. — Вы либо помогаете — катите эту каталку в операционную, либо не мешаете. Третьего не дано.

Сейчас не до юридических тонкостей. Сейчас — война с кровотечением. И в этой войне я — главнокомандующий.

— Двигай, сержант! — Громов, пораженный моей решимостью, наконец опомнился и сам подхватил каталку.

Двери операционной с шипением распахнулись и тут же захлопнулись, отрезая нас от растерянных полицейских. Я остался один на один со своим пациентом-врагом. Ирония судьбы во всей ее красе.

В операционной уже ждали. Шаповалов, вызванный как дежурный Мастер-целитель, заканчивал мыть руки. У наркозного аппарата стоял Артем, быстро проверяя показатели. Повезло. Лучшая команда, которую только можно желать в такой ситуации.

— Что у нас? — спросил Шаповалов, пока сестра на ходу натягивала на него стерильные перчатки.

— Внутреннее кровотечение после анафилактического шока, — коротко ответил я. Едва дождавшись как подействует наркоз, сделал разрез.

Брюшная полость была залита кровью. Литр, не меньше. Электроотсос захлебнулся, издав жалобный, булькающий звук.

Главное — найти источник. Быстро. Давление падает, каждая секунда на счету.

— Черт, забрюшинная гематома, — Шаповалов направил широкий ретрактор, создавая мне доступ. — Почка?

— Хуже, — я работал отсосом, пытаясь расчистить операционное поле. Не просто почка. Слишком много жировой ткани в гематоме. Это не похоже на простой разрыв паренхимы. — Разрыв опухоли.

И вот она — ангиомиолипома левой почки, разорванная практически пополам. Доброкачественная опухоль из сосудов, жировой и мышечной ткани, которая не выдержала резкого скачка артериального давления. Идеальный кандидат на спонтанный разрыв.

— Ну надо же! — раздался в моей голове голос Фырка, полный черного юмора. — У нашего бандита внутри была своя собственная бомба замедленного действия! Активировалась в самый нужный момент!

— Классика жанра, — пробормотал я. — Сидела себе тихо годами, а тут бах — и привет, массивное кровотечение.

Шаповалов, услышав диагноз, не задавал лишних вопросов. Он уже готовил длинные сосудистые зажимы. Мы понимали друг друга без слов. Теперь план ясен. Выделить почку, пережать сосудистую ножку, нефрэктомия. Быстро, чисто, без лишних движений. Он преступник, но сейчас он — мой пациент. И я спасу ему жизнь.

— Все ясно. Будем убирать почку. Готовьте сосудистые клеммы на ножку, —сказал Игорь Степанович.

— Нет, — я остановил его движение, и мое слово прозвучало в напряженной тишине операционной неожиданно резко.

— Илья, ты с ума сошел? — Шаповалов уставился на меня. — Она вся в крови! Мы его потеряем, пока ты будешь тут ковыряться!

Он прав, с точки зрения классической гильдейской хирургии. Ампутация — самый надежный способ остановить гангрену. Но Мкртчян — не просто пациент. Он — ключ. И мне нужен этот ключ целым и невредимым.

— Мне нужен живой и функциональный свидетель, а не инвалид на пожизненном диализе, — холодно ответил я. — Готовьте микрососудистый инструментарий. Будем делать резекцию почки.

Шаповалов посмотрел на меня как на сумасшедшего, потом на истекающего кровью Мкртчяна, потом снова на меня. В его глазах боролись здравый смысл и тень того восхищения, что он испытал вчера. Восхищение победило. Он молча кивнул операционной сестре, и та бросилась готовить нужные инструменты.

Следующий час я проводил сложнейшую органосохраняющую операцию. Это был хирургический балет на краю пропасти. Я удалял только разорванную опухоль, миллиметр за миллиметром отделяя ее от здоровой ткани почки.

Главное — не повредить чашечно-лоханочную систему. И сохранить как можно больше функционирующей паренхимы. Это не просто удаление, это реконструкция. Потом — кропотливое ушивание глубокого дефекта специальными швами, восстановление нормального кровотока.

— Красиво работаешь, двуногий! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Спасаешь жизнь ублюдку, который чуть не убил Ашота. Ирония судьбы!

— Невероятно, — выдохнул Шаповалов, когда я накладывал последний шов на капсулу почки. Кровотечение было полностью остановлено, а орган — спасен. — Илья, это уровень столичной имперской клиники. Я бы почку удалил без раздумий.

— У каждого свои методы, — я стянул окровавленные перчатки.

Он видит только технику. Но он не знает главного. Я сохранил ему не просто почку. Я сохранил себе инструмент для дальнейшего расследования.

В комнате отдыха меня ждали Громов и его сержант. Лица у обоих были мрачнее грозовой тучи. По их позам, по тому, как капитан барабанил пальцами по столу, было понятно — разговор будет тяжелым. Провал. Полный провал.

— Вы его спасли. Поздравляю, господин лекарь, — голос капитана сочился едким, неприкрытым сарказмом. — А мы, тем временем, потеряли единственную реальную возможность его прижать. Признания нет. Как только он очнется, его лучшие адвокаты все замнут. Представят его жертвой, а нас с вами — идиотами.

Я тяжело опустился на диван и потер виски. Ярость была, но она была холодной, направленной не на них, а на саму абсурдность ситуации.

— Я сделал все, что мог, капитан. Привел его сюда. Разговорил. Но я не мог предвидеть, что у него внутри тикала бомба.

— Мы понимаем, — кивнул Громов. — Форс-мажор. Но факт остается фактом. У нас на руках запись, на которой нет признания. То, что он наговорил, нам ничего не даст. Любой адвокат развалит это дело за пять минут. Скажет, что он бредил, что мы его пытали. Финальный диагноз спутал нам все карты.

Он был прав. Юридически наш главный козырь превратился в мусор.

— Насколько все серьезно? — спросил он уже другим, чисто деловым тоном. — С медицинской точки зрения. Когда можно будет провести официальный допрос?

— В ближайшее время — никогда, — отрезал я. — Он в медикаментозной коме. И я пока не знаю что с ним.

Громов глухо выругался и ударил кулаком по своей ладони. Не со злости на меня, а от бессилия.

План провалился. Блестящий, хитроумный план, который должен был восстановить справедливость. А в итоге? Я спас жизнь ублюдку, который покалечил Ашота.

Пока он жертва обстоятельств с ним невозможно что-то сделать. Да и неизвестно выживет ли он вообще. А Ашот так и останется лежать в реанимации. Справедливости нужно время чтобы она восторжествовала. Но я бы не хотел, чтобы она работала через смерть. Тем более, что Мкртчян теперь мой пациент.

— Не парься, двуногий, — Фырк, который до этого молчал, попытался меня подбодрить, материализовавшись на спинке дивана. — Ты сделал все, что мог. Придумаем что-нибудь еще! Мы же команда!

Полицейские, поняв, что разговор окончен и ловить здесь больше нечего, молча встали.

— Если его состояние изменится, дайте знать, — бросил Громов на прощание.

Они ушли, оставив за собой лишь тяжесть непонимания.

Спустя час, когда Мкртчяна стабилизировали и перевели в отдельную палату интенсивной терапии, мы собрались в небольшом кабинете заведующего реанимацией.

Сам заведующий тактично оставил нас одних, понимая, что разбор полетов будет неформальным. Через большое стеклянное окно, выходящее в коридор реанимации, была видна палата Мкртчяна — опутанный проводами, он лежал в медикаментозной коме. Усталость висела в воздухе, смешиваясь с запахом кофе и антисептиков.

— Ладно, с операцией разобрались, — начал Шаповалов, устало потирая глаза. — Но что это было изначально? Что, черт возьми, спровоцировало это?

— Классическая анафилаксия, — Артем пролистывал толстую папку с протоколом анестезии. — Отек Квинке, бронхоспазм… Все признаки тяжелейшей аллергической реакции. Но при чем здесь почки? Аллергия не вызывает такое массивное кровотечение.

— Вот именно, — подхватил Шаповалов, хмуро глядя на меня. — Разрыв опухоли мы ушили, он был небольшим. А гематурия была тотальной. Что-то здесь не сходится.

Отлично. Они сами обозначили проблему. Теперь нужно дать им решение. Красивое, логичное и абсолютно ложное.

— А что, если аллерген и был причиной? — я сделал вид, что на мгновение задумался, как бы собирая разрозненные факты воедино. — Капитан Громов сказал, что приступ у Мкртчяна начался в его офисе. А там, по словам его секретаря, сегодня утром появился новый цветок в кадке — Царская лилия.

— Мне кстати до сих пор интересно, что делал капитан полиции в нашей больнице, — с прищуром посмотрел на меня Шаповалов, будто бы сканируя.

Я лишь качнул головой, давая понять, что потом объясню ему. Рассказывать сейчас, что это связано с Ашотом, желания не было. Но по лицу Шаповалова было видно, что он и сам догадывался.

— Царская лилия? — переспросил Артем. — Да, это сильнейший аллерген. Многие на него реагируют. Но опять же, это не объясняет состояние почек.

Время вспомнить пару малоизвестных фактов из старого учебника по токсикологии…

— Объясняет, — сказал я уверенно, привлекая их полное внимание. — Пыльца Царской лилии — это известный и очень агрессивный аллерген. Но в старых имперских трактатах по ядам, еще времен Императора Павла, упоминается ее второе, менее известное свойство. Она еще и сильный нефротоксин.

Шаповалов и Артем переглянулись. На их лицах было откровенное изумление.

— Нефротоксин? — недоверчиво переспросил Шаповалов. — Впервые слышу. Почему об этом не пишут в современных справочниках?

— Потому что в чистом виде токсин действует медленно и в малых дозах почти незаметен, — я начал свою импровизированную лекцию. — Но в сочетании с анафилактическим шоком происходит синергетический эффект. Она действует в два этапа: сначала — острый аллергический шок со скачком давления, который и вызвал надрыв капсулы опухоли. А потом — прямое токсическое поражение почечной ткани, острый токсический нефрит. Это и объясняет такую массивную гематурию, которая не соответствовала объему самого разрыва.

Я замолчал, давая им переварить информацию.

Они кивали. Конечно, они кивали. Это было логично, элегантно и объясняло абсолютно все симптомы. Идеальная ложь — та, что на девяносто процентов состоит из правды.

— Черт, — выдохнул Артем. — Двойной удар. Аллергия плюс яд.

— Логично, — неохотно, но с явным уважением в голосе, согласился Шаповалов. — Картина выглядит стройной. План лечения?

— Гемодиализ для быстрой очистки крови от токсинов. Высокие дозы преднизолона, чтобы подавить токсическое воспаление в почке. И, разумеется, массивная инфузионная детоксикация.

— Браво, двуногий! — раздался в моей голове восторженный голос Фырка. — Ты не только обманул их, ты еще и назначил совершенно ненужное, но очень дорогое и наукообразное лечение! Ты рожден быть главврачом!

Все согласились.

Рабочий диагноз выглядел безупречным и объяснял все. Моя упрощенная гипотеза стала официальной версией событий. Я смотрел на своих коллег, которые восхищались моим умом, и чувствовал холодное, профессиональное удовлетворение.

Шаповалов и Артем ушли, а я остался в комнате, следя за мониторами.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове был тихим и на удивление виноватым. — Я тут еще раз просканировал его. Тщательно. От и до.

— И?

— Я не вижу следов токсина. Совсем. Почки воспалены, да, но это не похоже на токсическое поражение. Нет того характерного «грязного» энергетического свечения, которое оставляет яд. Это что-то другое.

— Тогда от чего?

— Как будто… Его кровь… она неправильная. Я вижу, как его лейкоциты — те самые, что должны защищать, буквально атакуют стенки его же собственных мелких сосудов. Прилипают к ним, пытаются прогрызть, вызывая воспаление. Я такого никогда не видел в таком масштабе. Может, я ошибся с цветком? Может, аллергия была просто спусковым крючком для этого бедствия внутри него.

Я смотрел на спящего Мкртчяна при холодном, безжизненном свете мониторов. Спас врага — раз. План мести провалился — два. Поставил блестящий, но, возможно, ложный диагноз — три.

Идеальный день. Но интуиция и слова Фырка кричали, что я смотрю не туда.

— Если это не токсин… то что? Аутоиммунное поражение, спровоцированное аллергией? Или что-то совершенно иное, выходящее за рамки известной мне медицины?

— Не знаю, двуногий. Но это что-то связанное с его собственной иммунной системой. И, судя по тому, как нарастает воспалительная реакция в сосудах по всему телу, оно еще не закончилось. Это только начало.

Я откинулся в жестком кресле реанимационной комнаты, устало глядя на холодный свет мониторов. День начался с простого и понятного плана отмщения, а закончился сложнейшей медицинской загадкой, у которой не было ответа в моих старых учебниках.

Это вдохновляло. Я всегда чувствовал прилив сил, когда сталкивался с чем-то неизвестным мне. И вот сейчас, все чувства во мне были погашены. Работал только холодный разум.

В этот момент дверь тихо, но решительно открылась. На пороге стояла Кристина Волкова. Она была бледной, взволнованной, но в ее глазах горела стальная решимость.

— Илья, прости. Я решила не ждать вечера. Не могу больше терпеть. Нам нужно поговорить. Прямо сейчас.

Я мгновенно напрягся. Ее состояние… это не просто желание поделиться сплетнями. Это что-то серьезное. Я оглядел пустую ординаторскую, затем коридор за ее спиной. Тишина.

— Хорошо. Говори, — мой голос прозвучал тихо, но властно. — Здесь нас никто не услышит.

Кристина сделала глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду.