Глава 4

Шаповалов.

Уже в маске и шапочке — видимо, бросил свою операцию, как только ему сообщили. Но кто?

Он окинул быстрым взглядом операционную: я со скальпелем над открытым черепом, мониторы с критическими показателями, бледный, как привидение, Крылов у стены. И похоже все понял.

— Халат! Перчатки! Живо! — рявкнул он на подбежавшую ассистентку.

— О, тяжелая артиллерия подоспела! — обрадовался у меня в голове Фырк. — Теперь точно справитесь!

Шаповалов, которого сестра на ходу облачала в стерильную одежду, быстро вымыл руки и встал напротив меня, с другой стороны операционного стола.

— Докладывай, что видишь, — его голос был абсолютно спокойным и деловым, без тени утренней язвительности. — И командуй. Я ассистирую.

Вот это поворот.

Шаповалов, заведующий отделением, Мастер-целитель, готов выполнять команды Подмастерья.

Значит, он в первую очередь — хирург, а потом уже — начальник.

— Субдуральная гематома, острый период, объем около ста миллилитров, — четко, как на докладе, сообщил я. — Выраженное сдавление левого полушария со смещением срединных структур. Сейчас вскрываю твердую мозговую оболочку и начинаю эвакуацию сгустков.

— Понял. Действуй.

Я расширил разрез.

Темная, густая венозная кровь, похожая на деготь, под давлением хлынула наружу.

— Аспиратор!

Я начал аккуратно, миллиметр за миллиметром, отсасывать сгустки, освобождая мозг.

Шаповалов умело, почти интуитивно, ассистировал — придерживал края раны, подавал влажные тупферы для остановки мелких капиллярных кровотечений. Мы работали молча, понимая друг друга без слов.

— Вижу источник, — сообщил я через несколько минут напряженной работы. — Разрыв одной из мостиковых вен. Сейчас буду коагулировать.

— Биполярный коагулятор наготове, — Шаповалов уже держал в руке нужный инструмент.

Несколько точных, выверенных движений — и кровоточащий сосуд был прижжен. Мозг, освобожденный от смертельного давления, начал медленно, плавно пульсировать в такт сердцу.

— Красота! — с неподдельным восхищением выдохнул Фырк. — Как по учебнику!

— Промываем, — скомандовал я. — Теплый физраствор, много.

Мы тщательно промыли субдуральное пространство, вымывая остатки свернувшейся крови. Убедились, что гемостаз полный, и ни один, даже самый мелкий сосуд, больше не кровит.

— Ставим дренаж? — спросил Шаповалов.

— Обязательно. Силиконовый, через отдельную контрапертуру.

Установили дренажную трубку для оттока возможного раневого отделяемого. Начали закрывать рану.

— Костный лоскут на место, — я взял в руки тонкие титановые пластины для фиксации. — Четыре точки крепления.

Шаповалов помогал идеально сопоставлять края кости, пока я быстро закручивал микровинты.

— Ушиваем оболочку?

— Герметично, непрерывным швом. Не хватало нам еще послеоперационной ликвореи.

Послойное ушивание заняло еще двадцать минут.

Апоневроз, подкожная клетчатка, кожа. На финал — аккуратный, почти невидимый косметический внутрикожный шов.

— Время окончания операции? — спросил я у Артема, снимая перчатки.

— Час тридцать семь минут от начала разреза.

— Неплохо, — кивнул Шаповалов, сбрасывая свой халат в контейнер. — Для экстренной трепанации — очень быстро.

Операция была закончена.

Почти два часа напряженной, ювелирной работы, и Ашот получил свой шанс на жизнь.

Я стянул окровавленные перчатки и бросил их в желтый контейнер для биологических отходов. Руки слегка, почти незаметно, дрожали — адреналин еще не отпустил свою ледяную хватку.

Шаповалов рядом делал то же самое.

На его лице, изрезанном глубокими морщинами, читалась глубокая усталость, смешанная с чем-то еще.

С чем-то, чего я раньше в его взгляде не видел. Уважением? Почти благоговением?

Он смотрел не на меня, а куда-то в пустоту, словно все еще прокручивая в голове то, что только что произошло в операционной. Он видел невозможное. И теперь пытался уложить это в свою привычную картину мира.

— Ну что, герой-нейрохирург? — Фырк спрыгнул с полки, где все это время прятался, и уютно устроился у меня на плече. — Доволен собой?

— Доволен, что Ашот будет жить, — мысленно ответил я.

Мы направились к выходу.

У стены, в той же позе, что и два часа назад, все еще стоял Крылов — бледный, с остекленевшим взглядом. Он увидел нас, открыл рот, словно хотел что-то сказать — извиниться? оправдаться? — но я прошел мимо него, даже не повернув головы, словно тот был просто предметом интерьера.

Шаповалов последовал моему примеру. Пустое место. Трус, который был готов пожертвовать чужой жизнью из-за страха за свою шкуру и карьеру. В моем мире таким не было места в медицине.

— О, как жестоко! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Игнорирование — худшее наказание для такого самовлюбленного карьериста!

Уже у самой двери, ведущей из предоперационной, Шаповалов вдруг остановился и положил мне на плечо свою тяжелую руку. Он ничего не сказал, просто коротко, по-мужски, сжал плечо и вышел.

Я усмехнулся, качнул головой и пошел за ним. Это было признание.

С одной стороны, Крылов своим отказом просто прикрывал собственный зад, не желая брать на себя ответственность. Просто инстинкт самосохранения.

Но, с другой стороны, он не стал мешать, не поднял скандал, что уже было неплохо. Главное — операция прошла успешно, и Ашот будет жить.

Однако теперь Крылов стал невольным свидетелем того, как я, Подмастерье, самостоятельно провел сложнейшую операцию, на которой имел право только ассистировать. Идеальный компромат для его отчета в Гильдию.

Впрочем, я знал, на что иду. Я оценивал все риски с самого начала. Даже если бы Шаповалов не появился, у меня был готов план «Б».

Но раз уж Шаповалов был здесь и, по сути, взял на себя роль моего прикрытия, можно было действовать по более простому сценарию. Хотя он был ничуть не легче.

Осталось только дождаться неизбежного вызова на ковер к Кобрук.

Ординаторская встретила нас гулкой, непривычной тишиной. В это время дня здесь обычно кипела жизнь, но сейчас все были на обходах или в операционных.

Шаповалов молча подошел к кулеру, налил два полных стакана ледяной воды. Один протянул мне. Мы пили молча. Адреналин отступил, и теперь организму требовалась простая вода, чтобы восстановить баланс.

Сейчас начнется. Не похвала. Не благодарность. А разбор полетов. Самая неприятная часть.

— Илья, — наконец заговорил Шаповалов, и его голос был хриплым и усталым. — О чем ты думал?

Я медленно поставил пустой стакан на стол.

— Думал о том, что человек умирает, а я могу его спасти. Ни о чем другом.

— Ты хоть понимаешь, во что ты ввязался? — он устало покачал головой, глядя на меня. — Да, ты спас ему жизнь, я это видел своими глазами. Ты провел блестящую, черт возьми, операцию, какой я не видел за последние лет десять. Но все это — лирика. А есть сухие факты.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— По бумагам, которые сейчас лягут на стол Кобрук, а потом, возможно, и трибуналу Гильдии, ты, Подмастерье, не имеющий соответствующей квалификации, самовольно провел сложнейшую нейрохирургическую операцию высшей категории сложности.

— Я осознавал риски, — ровным тоном ответил я. — Все будет в порядке.

— Риски? — он криво усмехнулся. — Ты не осознаешь последствий. Это не выговор и не отстранение. Это подсудное дело, Илья. Тебя не просто уволят. Тебя из Гильдии вышвырнут с волчьим билетом до конца жизни. Без права когда-либо снова практиковать.

— Вот те раз! — ошарашенно присвистнул у меня в голове Фырк. — А я думал, тебе сейчас медаль дадут!

— Кто именно доложил Кобрук? — спросил я, переходя к сути. — Крылов?

— Вот в том-то и дело, что нет! — Шаповалов с силой стукнул кулаком по столу, отчего стаканы подпрыгнули. — В этом и вся паршивость ситуации! Ко мне в операционную, прямо во время плановой грыжи, ворвалась она сама! Красная как рак! Орала так, что у меня ассистенты чуть в обморок не попадали!

Вот дерьмо. Значит, информация поступила к ней по самому прямому и официальному каналу.

— От кого?

— От того самого анестезиолога, Павла Семеновича. Старый уставник. Как только ты его выставил, он побежал жаловаться не мне, не Киселеву, а напрямую к ней! Она уже была в курсе всего, когда я сломя голову бежал к тебе в операционную!

— Вот же ж старый прихвостень! — возмутился Фырк. — Прямо к главврачу побежал! Вот крыса старая!

— То есть ситуация чуть хуже, чем я думал, — подытожил я.

— Именно!…Стоп! Что? Чуть хуже? — Шаповалов замер и уставился на меня, как на сумасшедшего. — Разумовский, ты меня вообще слышишь? Она в ярости! Нас обоих сейчас под трибунал отдадут! А ты говоришь «чуть хуже»? Почему ты такой… спокойный?

Я поставил стакан на стол.

— Потому что я все это предвидел, Игорь Степанович. Я знал о последствиях с той самой секунды, как взял в руки скальпель. И тот факт, что Кобрук в курсе — это даже хорошо.

— Хорошо⁈ — он, кажется, потерял дар речи.

— Да. Потому что теперь это не просто мое нарушение, которое можно замять, списав на меня всю вину. Теперь это проблема всей больницы. Ее проблема. А значит, она будет вынуждена не наказывать, а искать решение. Подождите. Осталось только дождаться, когда она вызовет нас к себе, и мы все вместе будем решать эту проблему.

Словно в подтверждение моих слов, на столе зазвонил селектор внутренней связи. Шаповалов нажал на кнопку.

— Да, Кристина? — он слушал, и его лицо становилось все мрачнее. — Понял. Уже идем.

Он положил трубку и посмотрел на меня уже совершенно по-другому.

— Она вызывает. Срочно. Тебя, меня и Киселева. К себе.

Я спокойно кивнул. План уже был готов. Главное — правильно его подать. Не как оправдание, а как единственно верное решение в сложившихся обстоятельствах.

Кабинет главврача встретил нас густой, напряженной тишиной.

За массивным дубовым столом восседала Анна Витальевна Кобрук. Она действительно была красной от сдерживаемого гнева, но уже полностью взяла себя в руки.

Рядом, в глубоком кресле для посетителей, сидел Игнат Семенович Киселев, заведующий всей хирургией. Лицо у него было мрачнее грозовой тучи.

— Садитесь, — коротко бросила Кобрук, даже не подняв головы от бумаг.

Мы сели.

Лицо Киселева было лицо было мрачнее грозовой тучи. Он сверлил меня взглядом, в котором читалось откровенное осуждение — для него я был ходячей проблемой, нарушителем всех писаных и неписаных законов.

Шаповалов, севший рядом со мной, перехватил его взгляд и едва заметно, одними глазами, покачал головой, словно говоря: «Успокойся, Игнат. Не кипятись. Дай ему сказать».

Я же сидел абсолютно спокойно, держа спину прямо. Я пришел сюда не оправдываться, а решать проблему.

— Итак, господа, — начала она, и в ее голосе звенела холодная сталь. — Подмастерье Разумовский, — она сделала паузу, впервые поднимая на меня свой тяжелый взгляд, — сколько еще раз мы будем собираться по вашему поводу?

— Столько, сколько потребуется, чтобы спасать пациентов, Анна Витальевна, — спокойно ответил я.

На ее губах мелькнула тень почти незаметной, ледяной усмешки. Мой ответ ей явно понравился. Она повернулась к ошарашенным Киселеву и Шаповалову.

— Господа, давайте начистоту. Меня сейчас меньше всего волнует, что Разумовский формально нарушил какой-то там параграф устава. Меня волнует то, что свидетелем этого «нарушения» был владимирский шпион. Наша задача сейчас — не наказать своего лучшего диагноста, а придумать, как защитить наш самый ценный актив от Гильдии.

Киселев и Шаповалов переглянулись в полном недоумении. Да даже для меня такое заявление стало неожиданностью.

— Анна Витальевна, но… устав… трибунал! — пролепетал Киселев, для которого такой поворот был крушением всей вселенной.

— Постойте… — Шаповалов с недоумением посмотрел на нее. — А зачем вы тогда на меня в операционной орали так, что я чуть грыжу не проткнул?

— Потому что я знала, что только так ты, Игорь, бросишь все и побежишь туда сломя голову, — холодно пояснила Кобрук. — Это был самый быстрый и эффективный способ отправить подмогу. Адреналин — лучший стимулятор.

Я смотрел на нее и впервые за все время нашего знакомства увидел не просто жесткого администратора.

Передо мной сидел гроссмейстер, который просчитывает партию на десять ходов вперед. Она не паниковала, когда ей донес старый анестезиолог. Она не пыталась остановить меня. Она мгновенно оценила ситуацию, поняла, что я — единственный, кто может спасти пациента, и сделала самый сильный, хотя и не совсем очевидный ход.

Кобрук использовала гнев Шаповалова как инструмент чтобы направить его туда, где он был нужнее всего. Не тушила пожар, а управляла им. Да, она действительно была большим молодцом.

— Ничего себе! — ошарашенно присвистнул у меня в голове Фырк. — А я думал, она просто истеричка! А она, оказывается, воротила! Я аж зауважал!

— Крылов уже наверняка строчит подробный отчет магистру Журавлеву, — продолжила Кобрук. — Они используют этот инцидент, чтобы ударить по нам. По мне, как по главврачу, который допустил хаос. По репутации нашей больницы. И, в конечном итоге, по тебе, Разумовский. Я не собираюсь отдавать им свой лучший кадр. Ты нужен здесь, в Муроме. И я найду способ тебя защитить.

Так вот оно что.

Я слушал ее и не испытывал ни благодарности, ни облегчения. Только холодное, ясное понимание. Она защищает не меня, Илью Разумовского.

Она защищает свой самый ценный и эффективный хирургический актив. Свой инструмент, который спасает безнадежных пациентов и поднимает престиж ее больницы.

Ее мотивы были не сентиментальными, а чисто управленческими. Прагматично. Цинично. И, в данных обстоятельствах, абсолютно правильно. Она — хороший руководитель, а хороший руководитель всегда защищает свои лучшие ресурсы.

— Итак, господа. Ваши предложения? Как мы будем защищаться от владимирских гиен? — внимательно обвела она нас взглядом.

Киселев нервно откашлялся.

— Можно… можно написать подробные объяснительные…

— Слабо, Игнат Семенович, — она поморщилась.

— Можно попытаться надавить на анестезиолога Павла Семенович… — начал Шаповалов.

— Еще слабее.

Она устало посмотрела на них, потом снова на меня.

— Разумовский? У вас, я смотрю, на все есть свой, нестандартный план. Что скажете?

Я сидел молча, слушая их слабые, заведомо провальные предложения. Они мыслили как подчиненные, пытающиеся оправдаться. Киселев — зарыться в бумажки. Шаповалов — найти крайнего. Они не видели, что лучшая защита — это нападение. Настало время вступить в игру.

— Анна Витальевна, — заговорил я спокойным, ровным голосом. — Позвольте?

Все трое повернулись ко мне. Кобрук коротко кивнула.

— Проблема не в том, что была проведена незаконная операция. Проблема в том, что вы неверно интерпретируете роли участников этого события.

— О, наш стратег заговорил! — оживился у меня в голове Фырк.

— Продолжайте, Разумовский, — Кобрук подалась вперед, и в ее глазах вспыхнул интерес.

И я начал говорить.

Спокойно, методично, почти как на лекции, я, шаг за шагом, разбирал произошедшее. Я не оправдывался и не искал виновных.

Просто раскладывал перед ними факты, но под совершенно другим углом. Говорил о субординации, об ответственности старшего по рангу, о правах и полномочиях в экстренной ситуации, об уставе Гильдии, который, как оказалось, я знал лучше, чем они.

С каждым моим словом лица Киселева и Шаповалова менялись. Скепсис сменялся недоумением, недоумение — шоком, а шок — медленным, почти благоговейным осознанием. Киселев замер с открытым ртом. Шаповалов снял очки и протирал их, не веря своим ушам.

— Браво! Какая подача! Какая формулировка! — мысленно аплодировал Фырк.

Кобрук медленно откинулась на спинку своего кресла. На ее строгом, до этого гневном, лице появилось совершенно новое, странное выражение — смесь глубочайшего изумления и неприкрытого, почти восторженного восхищения.

— Таким образом, — я завершил свой доклад, — никаких нарушений устава нет. Наоборот — мы имеем дело с образцовыми действиями, которые нужно ставить в пример всей Гильдии.

— Это… это гениально, — выдохнул Киселев, первым придя в себя.

— Это, черт возьми, спасет всех нас, — кивнул Шаповалов, наконец осознав всю иезуитскую красоту этой юридической конструкции.

Кобрук смотрела на меня долгим, тяжелым, оценивающим взглядом.

— Разумовский, вы очень опасный человек, — наконец произнесла она. — Но, черт возьми, вы наш опасный человек. План принят. Киселев, Шаповалов — лично проследите за правильным и абсолютно безупречным оформлением всех документов.

* * *

В курилке на втором этаже, затерянной в лабиринте хозяйственных коридоров, было серо и неуютно. Флуоресцентная лампа под потолком гудела унылую, монотонную ноту, а единственное окно, затянутое многолетней грязью, едва пропускало тусклый вечерний свет.

В этом прокуренном чистилище собрались трое. Виктор Крылов, с лицом цвета старого пергамента, сидел на шатком стуле. Двое его коллег — тоже «засланцы» из Владимира — стояли рядом, источая спокойствие хищников.

— Виктор, да ты весь трясешься! — невролог, коренастый мужчина с лицом боксера, протянул ему зажженную сигарету.

— Вы… вы просто не понимаете, — Крылов затянулся дрожащей рукой, и дым обжег легкие. — Это было… Я никогда в жизни такого не видел. Он не человек. Он машина!

— Расскажи подробнее, — второй, педиатр, худой и высокий, как аист, придвинулся ближе.

— Он вскрыл череп, добрался до мозга, удалил гигантскую гематому… И все это — с абсолютным, нечеловеческим спокойствием! С такой точностью, с такой скоростью, будто тысячу раз это делал! А ведь он всего лишь Подмастерье!

Двое переглянулись.

— Знаешь что, Виктор, — медленно произнес невролог. — Это даже лучше, чем мы предполагали. Он не просто талантлив. Он опасен и непредсказуем. Он нарушает устав Гильдии без малейшего зазрения совести, прямо на глазах у начальства.

— Именно то, что нужно магистру Журавлеву, — кивнул педиатр. — Это не просто компромат на Разумовского. Это прямое, неопровержимое доказательство полной некомпетентности и халатности местного руководства. Кобрук и остальные с ней — они все потворствуют этому беззаконию.

— Для этого нас сюда и послали, — подытожил невролог. — Не лечить. А следить и докладывать. Так что пиши свой отчет, Виктор. Подробно. Ничего не упускай. Каждый нарушенный пункт устава, каждое самовольное решение.

Крылов молча кивнул, но в его глазах, когда он смотрел на тлеющий кончик сигареты, впервые за долгое время мелькнуло сомнение.

Они правы, конечно.

Это идеальный компромат на Кобрук и Разумовского, который позволит Журавлеву укрепить свою власть.

Но… правильно ли это? Тот парень… он ведь спас человеку жизнь. Спас!

А они собираются использовать этот подвиг, чтобы уничтожить его и его начальников. Правильно ли это?

* * *

Я вышел из кабинета Кобрук с чувством сдержанного облегчения. Бюрократическая буря, по крайней мере, пока, миновала.

План был принят, документы будут оформлены так, как нужно мне. Теперь — к главному. К пациенту.

Реанимационное отделение встретило меня своей привычной, гнетущей атмосферой — приглушенный, никогда не гаснущий свет, мерное, гипнотизирующее попискивание мониторов и резкий, стерильный запах дезинфектантов, который, казалось, въелся в сами стены.

Ашот лежал в третьей палате, за прозрачной стеклянной стеной.

Опутанный проводами, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких, который с тихим шипением делал вдохи за него.

В глубоком, медикаментозном сне, но стабилен. Я смотрел на него через стекло, отмечая ровные, монотонные кривые на мониторах.

«— Живой, — констатировал у меня в голове Фырк. В его голосе не было привычного ехидства, только сдержанная констатация факта. — Ты молодец, двуногий».

— Господин лекарь?

Я обернулся.

Позади, у самой стены, стояла Мариам — бледная, с опухшими, красными от слез глазами. Рядом с ней, жались двое старших детей лет тринадцати-четырнадцати — сын и дочь, испуганно глядя на меня.

— Господин лекарь, что с ним? — ее голос дрожал. — Он… он будет жить?

Главный, самый страшный вопрос, который родственники задают всегда. И на который никогда нельзя давать прямых гарантий, какими бы успешными ни были твои действия в операционной.

Моя задача сейчас — донести до нее суровую правду, не убив при этом последнюю надежду. Нужна была выверенная, почти хирургическая точность в словах.

— Состояние тяжелое, но стабильное, — выбрал я самую безопасную формулировку. — Операция прошла хорошо. Мы убрали гематому, которая сдавливала мозг. Теперь все зависит от того, как его организм справится с последствиями травмы.

Она закусила губу, сдерживая готовые хлынуть слезы.

— Мариам, — я решил сменить тему. — Его избивали профессионально. Целенаправленно, раз за разом, били по голове. Это не просто пьяная драка в подворотне. Вы знаете, кто мог это сделать? У него были враги?

Она медленно подняла на меня свои огромные, полные страдания глаза. Ее губы задрожали.

— Да… — прошептала она едва слышно. — Знаю…

— Вот это поворот! — встрепенулся у меня в голове Фырк.

Я ждал продолжения, но Мариам молчала, словно собираясь с силами для прыжка в пропасть.

— Кто? — мягко подтолкнул я.

Она набрала побольше воздуха в грудь, но ничего не успела сказать.

— Это из-за мамы! — сжав кулаки, зло перебил её сын.