Глава 5

Старший сын — парень лет четырнадцати с худым, злым лицом и горящими от ненависти глазами.

— Это люди главы диаспоры! — выкрикнул он, и его срывающийся юношеский голос гулко разнесся по тихому коридору. — Они пришли за долгом! Отец не смог вовремя вернуть, и они… они…

— Арам! — резко, почти по-змеиному, прошипела Мариам, хватая его за рукав. — Замолчи! Немедленно!

— О-о-о, семейная драма! — оживился у меня в голове Фырк. — Долги, диаспора, бандитские разборки! Прямо криминальная сага! Становится все интереснее!

Сестра Арама, испуганная выкриком брата и реакцией матери, еще сильнее вцепилась в ее юбку. Обстановка накалялась с каждой секундой.

Мать боится, сын рвется в бой. Сейчас они начнут выяснять отношения прямо здесь, в коридоре реанимации. Не время и не место.

Мне нужна была информация, а не их семейные разборки. Нужно было их разделить.

— Послушайте, — вмешался я, и мой голос, спокойный, ровный, почти убаюкивающий врачебный тон, прозвучал резким диссонансом на фоне их кипящих эмоций. — Давайте так. Дети, я понимаю, очень переживают и хотят увидеть отца. Это нормально и, более того, будет полезно для его восстановления. Он услышит ваши голоса, почувствует, что он не один.

Я обернулся к дежурной медсестре реанимации, которая с тревогой наблюдала за этой сценой. Пригляделся к бейджику…

— Марина Петровна, можно пустить детей к отцу? Буквально на пару минут. Пусть увидят, что он жив, что о нем заботятся.

Медсестра, пожилая женщина с добрыми, понимающими глазами, с облегчением кивнула.

— Конечно, господин лекарь. Но только чур никому ни слова и ненадолго, чтобы никто нас не застукал. Арам, идемте.

Отличный ход. Развести конфликтующие стороны. Пока сын будет у кровати отца, я смогу спокойно, без лишних ушей и эмоций, поговорить с матерью.

Пока старший сын под присмотром медсестры тихо заходил в палату, я отвел Мариам в сторону, в небольшую, безликую комнату для бесед с родственниками. Четыре стула, стол, коробка с бумажными салфетками. Место, пропитанное горем.

Едва за нами закрылась дверь, она сломалась. Плечи ее затряслись в беззвучных рыданиях, слезы ручьями текли по измученному лицу.

— Простите… — всхлипывала она. — Я… я больше не могу…

Я молча достал из коробки несколько салфеток, протянул ей и сел напротив. Опыт подсказывал — иногда людям нужно сначала выплеснуть горе, прежде чем они смогут говорить фактами. Нужно просто дать им время.

— Бедная женщина, — неожиданно сочувственно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Семеро детей, муж при смерти, долги… Не позавидуешь.

Наконец, через несколько минут, Мариам немного взяла себя в руки, вытерла слезы.

— Арам прав, — тихо, почти шепотом, сказала она, глядя на свои сцепленные в замок руки. — Все это… из-за долга. Помните, вы тогда спасли меня… помогли с плазмаферезом? Эта процедура… она стоила огромных денег. У нас их не было.

Я молча кивнул, и неприятный холодок пробежал по спине. Так вот оно что. Получается, я косвенно стал причиной этого долга. Если бы не мое вмешательство тогда… то она была бы мертва. Но чего это стоило этой семье…

— Ашот… он занял у главы нашей диаспоры. У Араика Мкртчяна. Немаленькую сумму.

— Любая сумма будет немаленькой для торговца шаурмой! — присвистнул Фырк.

— Мы договорились о рассрочке, — продолжала Мариам. — По тысяче каждый месяц. Ашот исправно платил. Два раза уже отнес. Но вчера…

Она снова всхлипнула.

— Вчера к нам в лавку пришли его люди. Совсем молодые, наглые. Сказали — условия изменились. Вернуть нужно все и немедленно. Всю оставшуюся сумму. Двадцать тысяч. До вечера. Ашот поехал к нему, в его офис, поговорить, объяснить, что мы не можем так сразу…

— И вернулся в реанимацию, — закончил я за нее.

Жестоко. Но нелогично.

Слишком жестоко даже для обычного ростовщика. Убить или покалечить должника — значит, никогда не получить свои деньги. Зачем так резко и без всякой видимой причины менять условия? Что-то здесь не так.

— Мариам, — осторожно спросил я, чтобы не напугать ее еще больше. — А почему условия изменились? Что-то случилось?

Она беспомощно покачала головой.

— Я не знаю. Ашот ничего не говорил. Может, у самого Мкртчяна какие-то проблемы начались? Или… или на него кто-то надавил?

— Вот это интересный вопрос! — тут же заметил Фырк. — Не «почему избили», а «почему потребовали вернуть долг именно сейчас?». Кому было выгодно, чтобы Ашота избили до полусмерти?'

Дверь в комнату для бесед тихо открылась, и внутрь заглянула дежурная медсестра.

— Илья Григорьевич, прошу прощения. Там полиция приехала. По поводу вашего пациента Мурадяна.

Я кивнул Мариам, давая понять, что разговор придется прервать, и вышел в коридор.

Там меня ждали двое следователей — уставшие мужчины средних лет в помятой форме, с одинаково безразличными, выгоревшими глазами. По их виду было ясно — для них трагедия Ашота была не драмой, а очередным рутинным делом в бесконечной череде таких же бытовых избиений.

— Лейтенант Сидоров, — представился старший, коротко кивнув. — Вы оперировали пострадавшего?

— Да, проводил экстренную трепанацию черепа.

— Расскажите о характере травм. Для протокола.

Я включил профессиональный, лекторский режим, отключая все эмоции.

— Множественные ушибы и гематомы мягких тканей головы и лица. Вдавленный перелом левой теменной кости. Острая субдуральная гематома объемом около ста миллилитров со сдавлением и дислокацией срединных структур головного мозга. Также при осмотре отмечались множественные гематомы на теле, в области грудной клетки и поясницы, сломаны пять ребер с обеих сторон, ушиб правой почки.

— Короче, отделали твоего друга по полной программе, — мрачно резюмировал у меня в голове Фырк. — Хотели убить, но немного не рассчитали.

— То есть избивали целенаправленно? — уточнил второй следователь, который до этого молчал, быстро делая пометки в своем блокноте.

— Безусловно. Удары наносились методично, с расчетом. Особенно по голове — били так, чтобы причинить максимальный внутренний урон, но не убить на месте. Это требует определенных навыков.

Профессиональная работа. Это были не уличные хулиганы и не пьяная драка.

— Понятно, — кивнул Сидоров. — Спасибо, господин лекарь. Нам нужно будет опросить жену, она здесь? Это займет некоторое время.

— Она в комнате для бесед, — я указал им направление. — Но учтите — женщина в состоянии острого стресса. У нее на руках семеро детей, и она понятия не имеет, как будет их кормить завтра, если муж не выкарабкается.

Следователи переглянулись. На их уставших, выгоревших лицах на мгновение мелькнуло что-то похожее на человеческое сочувствие.

— Мы будем деликатны, — пообещал старший.

Я коротко кивнул им и направился к выходу из приемного покоя. День был долгим. Слишком долгим. И он, судя по всему, еще не закончился. Усталость накатывала тяжелыми, свинцовыми волнами. Все —таки я не железный. Нужен отдых. Пора домой.

Вот когда понимаешь, что машина это хорошо!

До дома я добрался быстро. Там меня встретила Морковка — оглушительным, полным праведного негодования мяуканьем и демонстративно пустой миской, которую она толкала лапой по полу.

— Да-да, я ужасный, безответственный хозяин, — пробормотал я, насыпая в ее миску сухой корм. — Целый день тебя не кормил, морил голодом.

— Избалованная животина, — фыркнул у меня в голове Фырк, который материализовался на кухонном шкафу. — У Ашота семеро детей, возможно, уже голодных сидят, а эта из-за опоздания ужина на пару часов вселенскую трагедию устраивает!

Я достал из холодильника остатки вчерашнего супа, молча разогрел в кастрюле. Есть совершенно не хотелось, но я знал, что организму после такого дня нужна энергия.

Телефон тихо пискнул — сообщение от Вероники. «Как дела? Увидимся завтра?»

«Все в порядке. Очень сложный день. Конечно, увидимся,» — отправил я короткий ответ.

Не хочется сейчас никого видеть. Даже ее. Слишком много всего навалилось. Нужно побыть одному. Переварить.

Я сидел за пустым кухонным столом, механически поедая отличные щи, которые отчего-то стали безвкусными, и снова и снова прокручивал в голове события последних часов.

История с Ашотом не давала покоя. Что-то здесь было фундаментально не так.

Слишком жестоко для простого выбивания долгов. Это была не показательная порка. Это была методичная, хладнокровная попытка убийства. Но зачем? Убить должника — значит никогда не вернуть свои деньги.

Нелогично.

— А может, это вообще не из-за долгов? — неожиданно предположил Фырк, спрыгнув со шкафа мне на плечо. — Может, долг — это просто предлог? А на самом деле твой Ашот что-то знал? Или видел то, чего не должен был?

Возможно. Я мысленно согласился с ним. Это объясняло бы и внезапное требование вернуть всю сумму, и такую показательную жестокость.

Но что, черт возьми, мог знать или видеть простой, честный торговец шаурмой, чтобы за это его приговорили к смерти?

* * *

В это самое время на другом конце города, в прокуренном, шумном баре «У Семеныча», Виктор Крылов методично заливал свое унижение дешевым, вонючим виски.

Бар был из тех заведений, куда приличные люди не заходят даже для того, чтобы спросить дорогу. Облупленные стены, липкий от пролитого пива пол, тяжелый запах пота, табака и безнадеги.

Контингент — соответствующий. Но Крылову было плевать. После сегодняшнего дня его тщательно выстроенная самооценка, его карьера, его профессиональная гордость — все это упало ниже плинтуса.

«Опустил меня,» — мысленно скрежетал он, глядя в мутную жидкость в своем стакане. — «Подмастерье! Мальчишка из провинциальной дыры! А я, Целитель третьего класса, стоял как идиот и смотрел, как он творит чудеса!»

Он залпом опрокинул очередную рюмку. Огненная волна обожгла горло, но не принесла облегчения.

«И ведь провел операцию блестяще,» — продолжал терзать себя Крылов. — «С такой скоростью, с такой точностью… Я бы так не смог. Даже близко.»

Животная, испепеляющая злость боролась с холодным, профессиональным восхищением, и от этой борьбы становилось еще противнее.

«Писать донос Журавлеву? Но что писать? Что Подмастерье оказался на голову талантливее и смелее меня? Что я струсил, а он — нет? Что местное начальство теперь молится на него? Журавлев меня же и выпорет за такую 'работу»."

К его столику, виляя бедрами, подсела женщина неопределенного возраста в вызывающе короткой юбке и с толстым слоем дешевой косметики на лице.

— Скучаешь, милый?

Крылов даже не взглянул на нее. Просто молча кивнул. Достал из кармана несколько мятых купюр, бросил на липкий стол.

— Пошли.

Они вышли из бара и растворились в темной, грязной подворотне. Виктор Крылов, подающий надежды Целитель третьего класса из Владимира и никому неизвестная проститутка из Мурома.

* * *

Утренняя пятиминутка в ординаторской хирургии началась для меня как обычно.

Пока я щелкал мышкой компьютера, проверяя пациентов, Шаповалов стоял у белой маркерной доски, методично разбирая план на день.

Ординаторы сидели полукругом. Величко, Фролов и Борисова делали вид, что усердно записывают, хотя Фролов откровенно клевал носом после ночного дежурства.

Славик, наоборот, сидел прямо, как аршин проглотил, и ловил каждое слово.

Крылов демонстративно скучал, давая понять, что вся эта провинциальная рутина ниже его уровня. Выглядел он неважно. Похоже вчерашний вечер у него чересчур удался.

Я поморщился

— Итак, коллеги, — закончив с плановыми операциями, Шаповалов повесил на магнитную доску рентгеновский снимок. — Последний пункт. Мужчина сорока двух лет. Жалобы на периодические, тупые боли в правом подреберье, усиливающиеся после приема жирной пищи. УЗИ показало… что бы вы думали?

Он обвел взглядом аудиторию и, словно давая шанс реабилитироваться, остановился на Крылове.

— Виктор Альбертович? Ваше мнение?

Ага, дает ему спасательный круг. Простой, классический случай, чтобы тот мог блеснуть эрудицией и немного восстановить лицо после вчерашнего унижения.

Крылов встрепенулся. В его глазах, до этого тусклых и безразличных, мелькнула надежда.

— Очевидно, хронический калькулезный холецистит, — уверенно, почти снисходительно, заявил он. — Классическая клиническая картина. На УЗИ — множественные конкременты в желчном пузыре. Показана плановая лапароскопическая холецистэктомия.

— Хм, — Шаповалов сделал долгую, многозначительную паузу. — Кто-то думает иначе? Величко? Борисова?

А вот и ловушка. Это был не спасательный круг. Это была проверка. Он не спрашивал единственно верный ответ. Он хотел увидеть, кто осмелится усомниться в очевидном.

Фролов, Величко и Борисова переглянулись.

И в их взглядах я увидел не страх перед авторитетом Целителя третьего класса Крылова, а азарт. Профессиональный азарт диагноста, который учуял подвох.

Они не пытались угадать правильный ответ, чтобы угодить начальству. Они начали анализировать. Искать несостыковки. Они использовали мой метод.

— Позвольте, Игорь Степанович, — неожиданно для всех, и в первую очередь для самого себя, поднял руку Славик.

— Да, Муравьев? — Шаповалов повернулся к нему.

— Боли в правом подреберье — это верно. Но если посмотреть на снимок УЗИ внимательнее… — он подошел к доске и указал пальцем на снимок. — Желчный пузырь абсолютно нормальных размеров, стенки не утолщены. Никаких признаков воспаления или камней.

— Зато печень явно увеличена, — тут же подхватила его мысль Борисова, подходя с другой стороны. — И если присмотреться, видна диффузная неоднородность паренхимы.

— Молодцы, хомячки! — одобрительно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Учатся! Скоро сами диагнозы ставить будут, а ты, двуногий, на пенсию пойдешь!

— И что же это, по-вашему? — Шаповалов с явным, нескрываемым удовольствием наблюдал за ходом этой неожиданной дискуссии.

— Учитывая возраст пациента и характер болей, которые носят скорее тянущий, а не острый характер… — Славик на секунду задумался, собираясь с мыслями. — Я бы предположил начальную стадию неалкогольного стеатогепатита, возможно, переходящего в цирроз. Нужны дополнительные, более углубленные анализы — полный спектр печеночных проб, маркеры вирусных гепатитов и, возможно, фиброскан.

— Браво! — Шаповалов повернулся к притихшей аудитории. — Вот что, коллеги, значит внимательный клинический анализ, а не бездумное хватание первой попавшейся, самой очевидной версии!

Крылов сидел бледный как полотно, глядя в одну точку. Его снова публично опустили. И на этот раз — даже не я. А мои «ученики».

Ординаторы-недоучки, которых все еще вчера презрительно называл хомяками. Это поражение было для него гораздо больнее и унизительнее.

— На этом все. Можете быть свободны, — закончил Шаповалов.

* * *

Крылов выскочил из ординаторской как ошпаренный.

Его буквально трясло от унижения и бессильной злости. Унизили! Перед всеми!

Эти… эти провинциальные недоучки! Этот мальчишка Разумовский их натравил! А Шаповалов… он подыграл ему!

Они все против меня!

Он метался по больничному коридору, ища укромное, безопасное место, где можно было бы выплеснуть ярость. Наконец он нырнул в пустую процедурную, захлопнул за собой дверь и, прислонившись к холодной стене, достал телефон.

Все его сочувствие и вдохновение от подвига Разумовского испарилось.

— Соедините меня с магистром Журавлевым! — рявкнул он в трубку дежурному секретарю. — Срочно! Это Крылов из Мурома!

Ждать пришлось недолго.

— Виктор? — голос Журавлева на том конце провода был холоден как лед. — Надеюсь, у тебя действительно важные новости.

— Магистр! — выпалил он, едва на том конце ответили. — У них тут полный бардак! Разумовский вчера провел совершенно незаконную операцию! Шаповалов его покрывает! Я собрал всю информацию, это железобетонный компромат, чтобы…

— Заткнись, — раздался на том конце ледяной, спокойный голос Журавлева.

Крылов осекся на полуслове.

— Ты мне звонишь, чтобы доложить новость, о которой я уже целый час читаю в официальном отчете из Мурома? — в голосе Журавлева не было злости, только презрительная усталость. — Чтобы рассказать мне что?

— Н-но… какой отчет? — пролепетал Крылов, ничего не понимая.

— А такой, идиот, — голос Журавлева начал наливаться сталью, — в котором черным по белому написано, что ты, Целитель Виктор Крылов, проявил выдающееся мужество и профессионализм. Что ты, оказавшись в критической ситуации, лично руководил сложнейшей операцией, которую технически выполнял великолепный подмастерье Разумовский под твоим чутким контролем. Мне продолжать цитировать этот панегирик в твою честь?

До Крылова медленно, как в страшном сне, начал доходить весь ужас ситуации. Они не просто его обошли. Они сделали его героем. Героем истории, которая была ложью от первого до последнего слова.

— Но я… я не руководил! Я просто стоял!.. — его голос предательски дрогнул.

— А в протоколе, который ты, безмозглый болван, уже наверняка подписал как старший хирург, написано другое! — взревел Журавлев, и от этого крика, казалось, вибрировали стекла. — Они тебя не просто подставили, идиот! Они тебя использовали! Они превратили тебя в свое юридическое прикрытие! Они вписали твое имя в отчет, и теперь любая проверка из столицы упрется в твой «героический поступок»! К ним юридически не подкопаться! А ты звонишь мне и хочешь донести на самого себя⁈

Крылов медленно осел на холодный стул. Он понял, что его разыграли, как последнего адепта. Вот только он не подписывал никаких журналов. Но Журавлев говорит, что стоит его подпись… Но как?

— Слушай меня внимательно, недоумок, — голос Журавлева снова стал ледяным. — Ты провалил первое задание… Если провалишь второе, я тебя лично в порошок сотру. Работай лучше. Ищи РЕАЛЬНЫЕ проколы. Что-то, что можно доказать документально. Что-то, что нельзя будет вывернуть наизнанку. Иначе я тебя заменю. И поверь — ты очень пожалеешь, что не остался во Владимире чужие гланды ковырять. Ты меня понял?

— Да, магистр… — прошептал Крылов.

— И, Крылов? В следующий раз думай своей пустой головой, прежде чем звонить мне с такой чушью!

Короткие, резкие гудки.

Крылов остался сидеть в оглушительной тишине, раздавленный, униженный, осознавая, что проиграл не только Разумовскому, но и своему собственному начальнику. Он был в ловушке.

Он сидел посреди пустой процедурной, все еще сжимая в руке замолчавший телефон. Лицо было мертвенно-бледным. Полный, сокрушительный крах. Его не просто отчитали. Его использовали, подставили, а теперь еще и унизили, как последнего мальчишку.

— Эх, Виктор Альбертович, — раздался за его спиной насмешливый, полный издевательского сочувствия голос. — Ай-яй-яй. Нехорошо доносы делать. Особенно с таким громким динамиком на телефоне.

Крылов резко, как от удара, обернулся.

В дверях стояли Шаповалов и Разумовский. Игорь Степанович лениво прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди.

Разумовский стоял рядом, чуть позади, и на его лице играла легкая, почти незаметная, но от этого еще более унизительная улыбка.

— Вы… вы все слышали? — прошептал Крылов, и его губы едва шевелились.

— Каждое слово, — с наслаждением кивнул Шаповалов. — Знаете, Виктор Альбертович, мы тут с коллегой Разумовским подумали… Дать вам еще один шанс.