Глава 8
Журавлев нагло протянул свою пухлую руку к молодой медсестре, стараясь сохранить на лице ободряющую улыбку. И погладил ей по плечу, как бы подбадривая. Тепло ее кожи пробиралось даже сквозь халат.
Но у него внутри уже начинала закипать от раздражения. Он был в шаге от триумфа. Оставалось лишь, чтобы эта девчонка произнесла несколько фраз, которые он уже слышал ранее.
— Ну же, Дашенька, говорите смелее, не стесняйтесь! — его голос был елейным, почти отеческим. — Расскажите всем, что вы видели.
«Сейчас эта девчонка разговорится, и они все поплывут. — Думал он, предвкушая победу. — Конец их карьерам. И начало моему плану! Я — победитель, который навел порядок в своей епархии и не только. А дальше мой план сработает!»
Даша растерянно моргала, переводя взгляд с его лица на каменное лицо Кобрук, на побагровевшего Шаповалова. И, наконец, на абсолютно спокойного Разумовского, который смотрел на нее без всякого выражения.
На ее щеках проступил яркий румянец смущения.
— Я… я не понимаю, что именно вы хотите услышать, господин магистр.
«Что⁈ — Мысленно взорвался Журавлев, хотя на его лице не дрогнул ни один мускул. — Да она просто нервничает! Боится что я уеду, а они тут останутся и накинутся на нее. Уволят. Они все так держатся за свои насиженные места. Надо ее подбодрить!»
Он сделал глубокий вдох, стараясь сохранить самообладание. Нельзя показывать слабость перед этими провинциалами. Они только этого и ждут.
— Дашенька, милая, — его голос стал чуть жестче, отеческие нотки сменились стальными. — Вспомните наш утренний разговор. Про операции. Про то, кто их проводил на самом деле. Помните же? Не нужно бояться своих руководителей. Они вам ничего не сделают. Я вам обещаю. Они скоро не будут ничем руководить!
Даша медленно перевела свой испуганный взгляд на Кобрук.
Главврач сидела с абсолютно непроницаемым, высеченным из камня лицом, но Журавлев — опытный интриган, чья карьера была построена на умении читать скрытые знаки, — заметил едва уловимое движение.
Кобрук медленно, почти незаметно, кивнула. Движение было настолько незначительным, что обычный человек его бы просто не заметил. Но Журавлев заметил. И напрягся.
Потом Даша посмотрела на Киселева. Тот сидел, сложив руки на груди, и тоже едва заметно кивнул, словно подавая безмолвный сигнал поддержки.
Внутри него поднималась волна холодной, бессильной ярости. Ему — Магистру Гильдии, главе Владимирского отделения — непонятно что тут происходит!
— Все эти операции, — вдруг четко, по слогам произнесла Даша, и ее голос, до этого дрожащий, обрел неожиданную твердость, — проводил Мастер-целитель Шаповалов Игорь Степанович. Подмастерье Разумовский ему ассистировал. Все было строго по протоколу. Я лично присутствовала на нескольких из них и могу это подтвердить на любом суде Инквизиции.
Журавлев почувствовал, как кровь отливает от лица.
Это был удар под дых.
Его главный козырь, его ключевой свидетель, только что публично, глядя ему прямо в глаза, опроверг все обвинения.
Она не просто отказалась от своих утренних показаний. Она дала новые, прямо противоположные. И сделала это с такой уверенностью, что опровергнуть ее слова было уже невозможно.
— Но… но с утра… — он запнулся, чувствуя, что теряет контроль, но тут же заставил себя говорить, и голос его окреп. — С утра ты говорила совершенно обратное! Ты сказала, что Разумовский оперировал сам!
— Нет, — Даша спокойно, почти с детской наивностью, покачала головой. — Вы что-то путаете, господин магистр. Я не могла такого говорить. Это же неправда.
— Я ЛИЧНО допрашивал тебя! — Журавлев не выдержал и перешел на крик, его лицо побагровело. — Ты стояла передо мной и говорила, что это Разумовский всех резал! Что Мастер Шаповалов только для вида числился в документах! ТЫ ЭТО ГОВОРИЛА!
БАМ!
Кобрук с такой силой хлопнула ладонью по столу, что перевернулся стакан с карандашами.
— Не сметь! — ее голос был холодным как арктический лед, и в нем зазвенела сталь. — Не сметь орать на мой персонал! Не сметь угрожать моим людям!
Журавлев резко развернулся к ней, и его лицо исказилось от ярости.
— Я здесь власть! — процедил он сквозь зубы. — Я представитель Гильдии! И все будет так, как я скажу!
— Не забывайтесь, Магистр! — Кобрук медленно поднялась, упираясь руками в стол и глядя на него снизу вверх, как хищница перед прыжком. — Это МОЯ больница. И это МОИ люди. И если вы не прекратите это давление, я буду вынуждена написать официальный рапорт о вашем недопустимом поведении прямо в столичный Совет Магистров
— Пишите! — Журавлев презрительно махнул рукой. — Его все равно никто не прочитает. У меня везде свои люди.
Он снова повернулся к Даше, которая съежилась под его взглядом. Он решил идти до конца, давить до последнего.
— Не знаю, что здесь происходит, какие игры вы затеяли, но я так просто это не оставлю! В документах есть вопиющие нестыковки! Эта девушка утром говорила о нарушениях — значит, я выбью из нее правду! Выпытаю, если потребуется!
В этот самый момент тяжелая дубовая дверь совещательной комнаты беззвучно открылась.
На пороге стоял невысокий мужчина в строгом черном плаще следователя Инквизиции Гильдии.
Его лицо было лишено всяких эмоций, а маленькие, глубоко посаженные глаза за очкамм смотрели на присутствующих с холодным, отстраненным любопытством.
Корнелий Фомич Мышкин собственной персоной.
«Черт! Черт! ЧЕРТ! — мысленно взвыл Журавлев. По его спине пробежал ледяной холодок. — Откуда он здесь⁈ Когда он успел приехать⁈ И главное — ЗАЧЕМ⁈»
Появление Мышкина полностью меняло расклад сил.
Журавлев не боялся следователя — формально Инквизиция не имела прямой власти над внутренними расследованиями Гильдии. Но этот человек мог доставить массу проблем. И на него нельзя было надавить.
Очень влиятельный и очень неудобный человек. К тому же Мышкин славился своей легендарной неподкупностью и дотошностью, из-за которой его ненавидели все, от мелких адептов до магистров.
— Я тут посижу, ладно? — Мышкин прошел через всю комнату. Он проигнорировал взгляды Журавлева и демонстративно уселся в углу, за спинами Кобрук и Шаповалова. — Не обращайте на меня внимания. Продолжайте.
«Жуткое неуважение! — Вскипел внутри Журавлев. Он, Магистр, глава целого региона, а какой-то следователь даже не поприветствовал его. — Долбаный Муром! Долбаная провинция! Как же меня все это достало!»
Его тщательно выстроенная сцена триумфа превращалась в фарс. Он чувствовал, как нити управления ускользают из его пальцев. Нужно было срочно перехватывать инициативу.
И тут со своего места поднялся Разумовский. Он молчал всю дорогу, просто наблюдая, и его спокойствие раздражало Журавлева больше всего.
Разумовский встал медленно, размеренно. Без суеты. Как скала, поднимающаяся из бушующего моря. Его спокойствие в этом кипящем котле страстей было противоестественным, зловещим.
«Что он задумал? — подумал Журавлев, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. — Все остальные кричат, оправдываются, паникуют. А этот молчит и смотрит. Словно уже знает финал этой пьесы».
Подмастерье посмотрел Журавлеву прямо в глаза. В его взгляде не было ни страха, ни почтения. Только холодная, отстраненная оценка. Как у лекаря, изучающего симптомы безнадежно больного пациента.
— Господин Магистр, — начал Разумовский спокойно. — Вы затеяли очень сложную игру. И, похоже, выигрываете.
«Что⁈ — Журавлев на мгновение опешил. — Он сдается? Признает поражение? Так просто?»
— Но есть одна проблема, — продолжил Разумовский тем же убийственно-ровным тоном. — Играя на чужой территории, вы допустили несколько фатальных ошибок. И теперь уже мы будем играть по своим правилам.
Журавлев дернулся, словно его ударили.
— Что ты себе позволяешь, Подмастерье⁈
— Позвольте закончить, — осадил его Разумовский, и в его голосе прозвучали нотки стали, которые заставили Журавлева осечься. — Вчера вечером ваш статистик — очень старательный молодой человек, кстати — подготовил для вас папку с компроматом на меня. Синюю такую, тоненькую. Вы ее сегодня с собой принесли.
Глаза Журавлева непроизвольно расширились. Его рука дернулась к папке, лежащей на столе. «Откуда⁈ Откуда, черт возьми, он знает про папку⁈ Про ее цвет⁈»
— Операции, которые в последнее время проводил Мастер-целитель Шаповалов, были действительно крайне сложны, — продолжил Разумовский, прохаживаясь вдоль стола. — Он демонстрировал высший класс профессионализма. И это не укрылось от глаз вашего дотошного статистика. Диагнозы редкие, техника исполнения безупречная. Плюс казуистика с несколькими операциями, проводимыми практически одновременно с приостановкой других. Для проверяющего со стороны все это выглядит крайне подозрительно. Почти невозможно.
Он сделал паузу, обводя взглядом всех присутствующих и замечая растущую панику в глазах Журавлева.
— Зная о моих успехах на экзамене — девяносто шесть баллов из ста, между прочим, — и о нашумевшем случае с бароном фон Штальбергом, вы сделали логичное, но ошибочное предположение. Вы решили, что в Муроме творится такой же беспредел, как и во Владимире. Что талантливому Подмастерью в обход устава позволяют оперировать самостоятельно. А это строжайше запрещено. На каждую такую операцию, даже ассистирование, нужна отдельная санкция Совета.
— Откуда ты… — начал было Журавлев, но Разумовский продолжил, не давая ему опомниться, его голос наращивал темп и силу.
— И вот тут начинается самое интересное. Вы решили использовать эту ситуацию, чтобы меня растоптать. Уничтожить профессионально. Зависть? Или я случайно наступил на хвост кому-то из ваших покровителей? — Разумовский остановился и посмотрел Журавлеву прямо в глаза. — Вот только совершенно непонятно — зачем? Какую реальную угрозу я для вас представляю? Молодой Подмастерье в провинциальной больнице?
Журавлев молчал, чувствуя, как его загнали в угол. Разумовский не просто защищался.
Он перешел в наступление, задавая вопросы, на которые у Магистра не было ответа. По крайней мере, такого, который можно было бы озвучить в присутствии следователя Инквизиции.
— Но мы решили вам подыграть, — продолжил Разумовский, и на его губах появилась легкая, почти незаметная усмешка. — Посмотреть, куда это вас приведет. И вот я увидел.
Он обвел рукой комнату, словно указывая на сцену.
— Вы пришли сюда один. Без остальных членов комиссии. Без Демидова, без Воронцова, без Величко. Почему? Если бы вы действительно хотели восстановить законность, вы бы привели их всех. Провели бы официальное, открытое расследование. Но нет. Вы пришли один. Чтобы угрожать. Чтобы шантажировать. Чтобы иметь личные рычаги влияния на руководство больницы.
Журавлев побагровел.
Каждое слово Разумовского было попаданием в десятку. Он действительно отослал остальных, чтобы насладиться триумфом и лично «прижать» Кобрук, заставив ее подчиняться его воле. И этот выскочка-Подмастерье раскусил его план в мельчайших деталях.
— Вы хотите растоптать меня, чтобы запугать мое руководство. Сделать их ручными, — продолжал Разумовский, его голос был холодным, как сталь скальпеля. — Чтобы потом… что? Использовать эту больницу в своих целях? Проводить через нее какие-то «серые» схемы? Или есть что-то еще, о чем мы не знаем?
— Это бред! — выкрикнул Журавлев, вскакивая. — Домыслы! У меня есть показания!
— Возможно. Но вот вам факты, — Разумовский не повысил голоса, но каждое его слово было, как молот. — Вы слишком рано привели своего главного свидетеля. Даша не могла говорить вам неправду, зная, что вы, возможно, записываете разговор. Это было бы лжесвидетельством против Мастера-целителя. Поэтому она говорит правду — и сейчас, и утром. Просто утром вы слышали то, что хотели услышать. Вы задавали наводящие вопросы и получали на них те ответы, которые укладывались в вашу теорию.
Он снова сделал паузу, давая Журавлеву осознать всю глубину своего провала.
— Подводя итог — вы проиграли эту партию, господин Магистр. Следователь Мышкин здесь, чтобы не дать вам учинить беспредел и превысить свои полномочия. Вы можете проверить все наши операции с Мастером-целителем Шаповаловым — там все чисто, каждая бумага на своем месте. Персонал не скажет вам ничего другого. Даже ваш шпион Крылов, — Разумовский бросил мимолетный взгляд на него, — да, мы знаем, что он ваш человек — подтвердит, что у нас все по закону.
Журавлев побледнел еще сильнее. Этот Подмастерье был прав.
— Остается только один вопрос, — Разумовский снова посмотрел на Журавлева. — Зачем вам все это было нужно? И поверьте, я докопаюсь до правды.
* * *
— У меня все, — я спокойно сел обратно на свое место. — Если у кого-то есть что добавить — прошу.
Лицо Журавлева менялось, как калейдоскоп. Оно то наливалось багровой яростью, когда я говорил о его плане, то бледнело, когда он осознавал всю глубину своего провала.
Он был похож на хищника, который попал в собственный капкан. Он понимал, что его тщательно выстроенная интрига рухнула. Что какой-то мальчишка-подмастерье из провинции только что обыграл его по всем статьям.
Я смотрел ему прямо в глаза.
Ход за тобой, Магистр. У тебя два варианта: либо признать поражение и убраться, либо пойти ва-банк и устроить скандал.
Но в присутствии Мышкина второй вариант — самоубийство.
Тишина в комнате была оглушительной. Все взгляды были прикованы к Журавлеву.
А потом произошло нечто совершенно неожиданное. Журавлев расплылся в широкой, неестественной улыбке. Фальшивой, но улыбке.
— А знаете что? — он картинно развел руками. — Похоже, я действительно все перепутал! Старость — не радость! Выдал желаемое за действительное. Бывает же такое!
Что за…
Это что, его план «Б»? Сделать вид, что ничего не было? После всех угроз, после обвинений?
Он повернулся к Даше, которая все еще стояла у стены, бледная и испуганная.
— Девушка, так вы говорите, что говорите правду? Все операции проводил Мастер Шаповалов?
— Да, господин Магистр, — тихо, но твердо кивнула Даша.
— Ну, значит, я действительно напутал! — его смех прозвучал в тишине кабинета громко и фальшиво. — Что ж, молодцы! Отличные операции! Прекрасная работа! Я, пожалуй, пойду. День был длинный.
И он вышел. Просто развернулся и ушел, оставив нас в полном, гробовом недоумении.
Мозг лихорадочно анализировал его поведение
Он не просто сдался. Он сбежал. Не стал бороться и предпочел выглядеть старым маразматиком, а не проигравшим интриганом.
Почему? Он боится. Боится Мышкина?
Боится моих вопросов? Или… он боится чего-то еще? Чего-то, что я затронул, но сам еще не понял?
Кобрук первой пришла в себя.
— Даша, милая, ты молодец, — ее голос, до этого стальной, потеплел. — Можешь идти. И спасибо тебе огромное.
Когда медсестра, кивнув, выскользнула за дверь, Мышкин поднялся со своего стула.
Он небрежным жестом достал из кармана плаща небольшой артефакт и накинул на дверь звуконепроницаемое заклятье. Воздух вокруг дверного проема слегка замерцал и пошел рябью.
— Так, — он подошел и уперся руками в стол. — А теперь попрошу объяснений. Что за паническая смс-ка «приезжай срочно, нас топят»? А потом когда я уже был здесь, вторая: «войди в кабинет, сядь в угол и молчи»? Анна Витальевна, что здесь, черт возьми, происходит?
— Потом расскажу, Корнелий. Обещаю, — Кобрук устало отмахнулась и повернулась к нам. — А сейчас… Что это было? Кто-нибудь может мне объяснить?
Все взгляды обратились ко мне.
Шаповалов, Киселев, Кобрук, даже Мышкин — все смотрели, ожидая ответа. Фырк, невидимый для остальных, гордо выпятил свою пушистую грудь.
— Мой двуногий — гений! Видели, как он этого напыщенного индюка раскатал? По косточкам разобрал!
— Не совсем так, пушистый, — поправил я его мысленно. — Я не раскатал. Я просто показал ему, что знаю правила его игры. И что у меня на руках есть козыри посильнее.
— Это была попытка захвата власти в больнице, — объяснил я вслух. — Журавлев нагонял жути, чтобы мы сломались. Возможно, сами во всем признались от страха. Он не искал правду. Он приехал сюда, чтобы создать предлог для нашего отстранения.
— Но ты же говорил, что он приведет с собой всю комиссию! — напомнил Шаповалов. — Что они будут проверять каждую бумажку!
— У меня было несколько вариантов развития событий, — спокойно ответил я. — Я не стал озвучивать самые плохие, чтобы не нагнетать панику.
На самом деле, я просчитывал именно этот вариант.
Комиссия — это дымовая завеса. Бюрократическая возня. Настоящую игру такие, как Журавлев, всегда ведут один на один. Без свидетелей.
— И какой же был самый плохой? — поинтересовался Киселев.
— Этот, — я обвел взглядом комнату. — Что Журавлев придет один, чтобы лично меня уничтожить, а вас всех — запугать и сделать ручными. Его крики «уволю, лишу лицензий, конец карьерам» — это классическое нагнетание страха для последующего «милосердия». Сначала сломать волю, а потом предложить подчинение в обмен на прощение. Старый, как мир, прием.
— Ха! — Шаповалов расхохотался, ударив себя по колену. — Да ты его план лучше рассказал, чем он сам бы смог!
— Фух, было жарковато! — Киселев вытер со лба выступившую испарину. — Когда он орать начал, я, честно говоря, думал — все, конец. Приплыли.
— Чего вы смеетесь? — Кобрук резко встала. Ее лицо снова стало жестким. — У нас в больнице разгуливает злой, как цепной пес, глава Владимирской Гильдии! Он ищет на нас компромат и рано или поздно найдет!
— Спасибо, что так быстро организовали персонал, — поблагодарил я ее. — Они действительно вам преданы.
На самом деле, я был поражен. Собрать всех ключевых свидетелей за пару часов, убедить их сыграть в эту опасную игру… Для этого нужен не просто авторитет. Нужна абсолютная, слепая преданность.
Она держит эту больницу не страхом, а уважением.
— Еще бы! — фыркнула Кобрук. — Когда я обходила отделения, все как один говорили — эти областные чинуши им уже поперек горла! Зарплаты не повышают, условия только ухудшают, только требования новые придумывают! Они были рады вставить палку в колеса Журавлеву.
— Да ты у нас прямо Жанна д’Арк! — засмеялся Киселев. — Глава местного восстания! Скажешь слово — и завтра весь младший персонал на вилы Журавлева поднимет!
Все рассмеялись, и это был смех облегчения. Напряжение, висевшее в комнате последние полчаса, наконец-то ушло.
— Однако расслабляться нельзя, — предупредил я, когда смех утих. — Журавлев так просто не отступится. Он унижен, а униженный враг опасен вдвойне. И главное — нам все еще нужно понять, зачем я ему понадобился. Что он на самом деле задумал?
— Согласен, — кивнул Шаповалов, становясь серьезным. — Слишком уж целенаправленно он на тебя охотится. Это не похоже на обычную бюрократическую грызню.
Остаток дня прошел в тягучем, напряженном затишье.
Журавлева и его свиту никто не видел — видимо, они собрались в своем штабе, зализывая раны и разрабатывая новый план атаки.
Я же, в свою очередь, старался быть образцовым Подмастерьем: проверял пациентов, ассистировал на плановых операциях и вел документацию с каллиграфической точностью, не оставляя ни единой зацепки.
Вечером, перед уходом, я поймал Шаповалова в ординаторской.
— Игорь Степанович, завтра у меня официальный выходной. Я уезжаю из города.
Он оторвался от бумаг, и в его глазах промелькнуло беспокойство.
— Уезжаешь? Куда это?
— Еду к барону фон Штальбергу на прием, — спокойно ответил я.
— К барону? — Шаповалов присвистнул. — Ого! А ты, я смотрю, высоко летаешь, Разумовский! Сначала магистров успокаиваешь, потом с аристократами ужинаешь.
Мне нужно, чтобы он знал.
Чтобы, если Журавлев попытается устроить какую-нибудь провокацию в мое отсутствие, Шаповалов был в курсе, где я и с кем. Связь с бароном — это мой страховой полис.
— Удачи тебе там, в высшем свете, — он похлопал меня по плечу. — А я тут оборону держать буду. Если что — звони.
Вечером мы с Вероникой отправились по магазинам.
Я намеренно повел ее в самый дорогой и пафосный бутик в центре города — место, куда она раньше даже не осмелилась бы заглянуть.
Вероника сначала чувствовала себя неуютно, робко касаясь шелковых и бархатных платьев, но потом, подбадриваемая мной, вошла во вкус.
Она примеряла одно платье за другим, кружась перед огромными зеркалами в золоченых рамах, а я сидел в мягком кресле и не мог отделаться от мыслей о Журавлеве.
Мозг продолжал анализировать.
Его отступление было слишком быстрым, слишком гладким.
Он не похож на человека, который легко сдается. Значит, он понял, что лобовая атака провалилась, и решил сменить тактику.
Он будет бить исподтишка. Через документы, через слухи, через подставных пациентов. Он ищет мое слабое место. А я до сих пор не знаю, зачем ему это.
— Ну как тебе это? — голос Вероники вырвал меня из раздумий.
Она вышла из примерочной в длинном изумрудном платье, которое идеально подчеркивало ее фигуру и делало глаза ярче. Она выглядела как настоящая аристократка.
Вот ради чего все это. Ради вот таких моментов.
— Потрясающе! — искренне сказал я. — Берем!
— А это? — она скрылась и через пару минут появилась в другом — темно-синем, почти черном, с изящной серебряной вышивкой по подолу, напоминающей морозные узоры на стекле.
— Тоже берем!
— Илья! — она рассмеялась, ее смех эхом отразился от высоких потолков. — Мы не можем купить все платья в этом магазине!
— Почему не можем? — я улыбнулся в ответ. — Барон очень щедро заплатил. Очень.
— Эй, Ромео! — встрял в мои мысли Фырк, который, невидимый, сидел на соседнем кресле. — Пока ты тут прелестями любуешься, твой враг козни строит! А ты тут платьишки выбираешь!
— Знаю. — Мысленно ответил я, не сводя глаз с сияющей Вероники. — Но жизнь должна продолжаться. Если я позволю страху парализовать меня, они победят без единого удара.
Мы выбрали ей три платья и мне два строгих костюма.
На выходе, нагруженные фирменными пакетами, Вероника буквально сияла от счастья.
Она шла, крепко держа меня под руку, и с детским восторгом разглядывала витрины. В этот момент она была самой красивой женщиной в мире. А я был самым счастливым мужчиной.
Следующим утром мы не спешили вставать. За окном занимался рассвет, окрашивая небо в нежно-розовые тона, но для нас это был первый настоящий выходной за долгое время.
День, который принадлежал только нам. Никаких экстренных вызовов, никаких проверок, никаких интриг.
Я уже собирался встать, чтобы сварить кофе, но Вероника потянула меня обратно под одеяло.
— Иди сюда, — прошептала она, ее сонные глаза улыбались. — У нас есть время…
Ее губы были сладкими от выпитого раньше меня чая, а кожа — горячей и нежной.
Мы занимались любовью долго, неспешно, без той лихорадочной страсти, которая часто вспыхивала между нами после тяжелых смен.
Это была другая близость — глубокая, доверительная, полная нежности. Это был не столько животный инстинкт, сколько способ доказать самим себе, что мы все еще живы, что посреди всего этого безумия у нас есть этот маленький островок нормальной жизни.
— Фу-фу-фу! — донесся до меня возмущенный мысленный писк Фырка, который, судя по всему, тактично ретировался в гостиную. — Опять эти ваши человеческие спаривания! И ведь никакого разнообразия! Нет чтобы с утра орешки погрызть или шишку! Скучные вы, двуногие!
— Просто завидуй молча, пушистый, — усмехнулся я, а Вероника целовал мое плечо.
После мы долго собирались.
Атмосфера в квартире была наполнена приятным, легким волнением, как перед первым свиданием.
Вероника колдовала над прической перед зеркалом, а я, впервые за долгое время, пытался справиться с шелковым узлом галстука.
Она нервничала. Для нее это был выход в совершенно новый, сказочный мир. Я был спокоен. Для меня — выход на вражескую территорию под видом светского гостя.
— Ну как я выгляжу? — она наконец вышла из спальни и покрутилась передо мной.
На ней было то самое темно-синее платье с серебряной вышивкой.
Оно сидело на ней идеально, подчеркивая каждый изгиб ее фигуры и аппетитную грудь. В свете утреннего солнца она казалась не просто красивой. Она была нереальной.
— Как богиня, — улыбнувшись, ответил я.
— Льстец! — она рассмеялась, но я видел, как вспыхнул румянец на ее щеках.
Через пару часов черный, идеально начищенный автомобиль барона бесшумно скользил по загородному шоссе.
Муром остался позади, и вокруг раскинулись бескрайние поля, подсвеченные лучами предзакатного солнца.
Вероника с восторгом смотрела в окно, а я пытался расслабиться, но мысли продолжали крутиться в голове.
Фырк, в отличие от меня, был в состоянии абсолютной, щенячьей эйфории. Он метался по салону невидимой молнией, то замирая у меня на плече, то перелетая на подголовник Вероники.
— Мы едем! Мы едем из Мурома! Я никогда не был за пределами города! За пределами больницы, да! Но города — нет! Это же историческое событие! Великая экспедиция бурундука-первооткрывателя!
— Серьезно, никогда? — удивился я.
— Я же дух больницы! — гордо заявил он. — Предыдущие двуногие меня никуда не брали. Да и не ездили никуда особо. А теперь — смотри, деревья! Настоящие, большие деревья! Поля! А вон — смотри, пятнистые штуки ходят и траву жуют!
— Это коровы, Фырк.
— Коровы! Какие большие! Ой, а вон та, с длинным хвостом! Кто это?
— Это лошадь.
— Огромная какая! И смотрит странно!
Его детский, неподдельный восторг отвлекал и немного успокаивал. Для него это был новый мир. Для меня — всего лишь дорога к новой проблеме.
Вероника заметила мою задумчивость.
— О чем думаешь? — она мягко коснулась моей руки.
— О бароне фон Штальберге, — ответил я. — Он просто так не приглашает. Ему что-то от меня нужно.
— Может, он просто хочет тебя отблагодарить? Познакомить с друзьями, показать свое уважение.
Она мыслит как нормальный человек. С точки зрения благодарности, дружбы, эмоций. Но большие люди мыслят другими категориями.
— Бароны не бывают просто благодарными, — тихо сказал я. — У них благодарность — это не эмоция, а инвестиция. У них всегда есть скрытые мотивы. И я должен понять, какой у него, прежде чем он сделает свой ход.
Поместье появилось за поворотом внезапно, словно выросло из земли.
Трехэтажный особняк в стиле модерн, с плавными линиями, огромными окнами и изящной башенкой, был окружен идеально ухоженным парком.
Перед ним был разбит довольно большой парк. Фонтаны, мраморные скульптуры, идеально подстриженный газон.
— Ничего себе домик! — присвистнул Фырк у меня над ухом. — Да тут можно две наших больницы разместить! И еще место для парковки останется!
Машина плавно затормозила перед парадным входом. Метрах в десяти от него расположилась небольшая стоянка которая была практически забита машинами. И надо признать, что среди них моя бы явно смотрелась инородным телом.
Лакей в костюме поспешил открыть дверцу.
Мы вышли. Вероника, слегка оробев от всего этого великолепия, крепко взяла меня под руку.
В тот же миг массивные дубовые двери распахнулись. На пороге стоял сам барон — высокий, идеально подтянутый для своих лет, в безупречно сидящем смокинге. Он бегом спускался к нам по мраморной лестнице.
— Илья Григорьевич! Какие люди! — он широко, почти по-дружески, улыбнулся. — И ваша прекрасная спутница… — он вопросительно посмотрел на девушку.
— Вероника! — представил я ее
— Рад, безмерно рад видеть вас обоих в моем скромном жилище!