Глава 7

Я не шелохнулся.

Мои руки мертвой хваткой держали рукоятку эндоскопа, взгляд был прикован к монитору. Нет. Отступать сейчас — значит провалить все.

Второго шанса войти в этот спазмированный проток у нас не будет. У меня было окно в десять-пятнадцать секунд до того, как гемодинамика рухнет окончательно. Нужно было действовать на опережение.

— Артем! — мой голос прозвучал властно и абсолютно спокойно, перекрывая панические выкрики Киселева. Я не отрывал взгляда от монитора. — Атропин, ноль целых пять миллиграмма, внутривенно! Немедленно!

— Но… — Артем на долю секунды замялся, разрываясь между моим приказом и паникой старшего по рангу.

— Делай! — твердо сказал я, и в этом слове была такая стальная уверенность, что все сомнения исчезли.

Артем метнулся к шкафчику с препаратами экстренной помощи. Я продолжал удерживать кончик катетера в устье протока, ощущая пальцами малейшие вибрации напряженных тканей.

Десять секунд. Девять. Восемь. Мне нужно всего несколько секунд, чтобы получить изображение. Главное — не сдвинуть катетер.

— Контраст! — крикнул я операционной сестре, и она тут же протянула мне заранее набранный шприц с темной йодсодержащей жидкостью.

Я присоединил его к порту катетера и начал медленно, но уверенно давить на поршень.

На большом рентгеновском мониторе, который до этого был просто серым экраном, начало проявляться изображение.

Контраст заполнял общий желчный проток, рисуя на светлом фоне темную, извилистую трубку, похожую на ветвь дерева.

Он пошел выше, во внутрипеченочные протоки, и… вот они. Внутри темных «ветвей» были видны десятки мелких, овальных дефектов наполнения. Они были похожи на семечки подсолнуха.

Извивающиеся, подвижные тени, которые контрастное вещество обтекало со всех сторон.

Есть. Вот они. Невидимые для магического сканера Фырка, но вполне осязаемые для грубых рентгеновских лучей.

Моя гипотеза была подтверждена на сто процентов.

Я повернул голову к застывшему у моего плеча Киселеву.

— Вот они, Игнат Семенович, — произнес я спокойно, почти равнодушно, и это спокойствие на фоне общей паники прозвучало оглушительно. — Ваши «несуществующие» паразиты.

Артем ввел атропин.

На кардиомониторе хаотичный танец желудочковых экстрасистол прекратился. Кривая начала выравниваться, возвращаясь к нормальному синусовому ритму.

Шестьдесят ударов в минуту, семьдесят, восемьдесят… Давление медленно поползло вверх.

— Кризис миновал, — с облегчением выдохнул Артем. — Гемодинамика стабильна.

Киселев, бледный и вспотевший, стоял у рентгеновского монитора, не веря своим глазам. Его злость и паника сменились профессиональным шоком.

— Описторхоз… — бормотал он, как в трансе. — Массивная инвазия… Тут сотни, если не тысячи паразитов… Я бы в жизни не поверил…

Он видит только то, что на поверхности.

Подтверждение диагноза. Но я вижу больше. Есть деталь, которая не вписывается даже в эту, уже аномальную, картину.

Я подошел к панели управления рентгеновского аппарата и, пользуясь правами ассистента, включил режим цифрового увеличения, сфокусировав изображение на правой доле печени.

— Смотрите сюда, — мой голос прозвучал спокойно, почти лекторским тоном.

На увеличенном изображении стала видна тонкая, как нить, извилистая линия контраста. Она отходила под прямым углом от одного из крупных желчных протоков и, пробивая его стенку, уходила куда-то в сторону, вглубь паренхимы печени.

— Что это? — Артем наклонился ближе к монитору. — Артефакт изображения? Или свищевой ход?

Фистула. Это очевидно. Паразиты прогрызли стенку протока. Но куда?

Я снова активировал Сонар, но на этот раз использовал его не для общей диагностики, а как высокоточный навигатор, прослеживая путь этого аномального хода сквозь ткани.

— Они пробились в правую печеночную артерию, — констатировал я факт.

В операционной воцарилась мертвая тишина, еще более гнетущая, чем во время сердечного приступа. Было слышно лишь шипение аппарата ИВЛ.

— Ничего себе! — раздался в моей голове восхищенный писк Фырка. — Червяки-бурильщики! Прямо в артерию! Это же полный абзац!

— Боже… — Киселев побледнел как полотно, его профессиональная уверенность, казалось, рассыпалась в прах на моих глазах. — Паразиты в артериальном русле? Это невозможно! Это должно было вызвать тотальный тромбоз, эмболию сосудов мозга, инфаркт, инсульт! Он должен был умереть недели назад!

— Но он не умер, — я закончил его мысль с холодной логикой. — И тромбоза нет, сосуды чистые. Следовательно, это не обычные описторхи. Это мутировавшая форма, адаптированная к жизни в условиях высокоскоростного артериального кровотока.

Магическая адаптация. Теперь все сходилось. Астраханская аномальная зона. Они эволюционировали. Научились не только прятаться от магического зрения, но и вырабатывать мощнейший природный антикоагулянт, позволяющий им свободно путешествовать по артериям, не вызывая свертывания крови.

Мы столкнулись не просто с редкой болезнью. Мы столкнулись с новым, неизвестным науке видом. И стандартные методы лечения здесь будут абсолютно бесполезны.

— Заканчиваем процедуру, — скомандовал я. В операционной больше не было Мастера-целителя Киселева и ассистента Разумовского. Был только один центр принятия решений. — Артем, держи гемодинамику на текущем уровне. Сестра, готовьтесь к извлечению.

Я медленно и осторожно, миллиметр за миллиметром, начал извлекать катетер из желчного протока.

Затем так же плавно — сам эндоскоп. На полное извлечение аппарата ушло почти три минуты. Любое резкое движение могло спровоцировать новый вагусный рефлекс, и второго такого кризиса пациент мог уже не перенести.

— Переводим в реанимацию, — распорядился Киселев, немного пришедший в себя. Его голос звучал глухо. — Срочно. Под круглосуточный мониторинг.

Правильное решение. Пациент требует постоянного наблюдения. Но реанимация — это не лечение. Это просто отсрочка.

Пока санитары и анестезиологическая сестра аккуратно перекладывали пациента на каталку, мы вышли в предоперационную и начали снимать стерильные халаты и перчатки. Атмосфера была пропитана напряжением.

— Что теперь будем делать? — спросил Артем, снимая шапочку и проводя рукой по влажным волосам. Вопрос был адресован мне, а не Киселеву, и это красноречиво говорило о смене иерархии.

— Оперировать, — ответил я, бросая использованный халат в бак. — Другого выхода нет.

— Сейчас⁈ — Киселев, услышав наш разговор, резко повернулся. — Он не выдержит! Только что перенес вагусный криз, седация еще не отошла полностью!

Он прав.

Экстренная операция на фоне нестабильной гемодинамики — это почти стопроцентная летальность. Нужна предоперационная подготовка.

Минимум сутки на стабилизацию, коррекцию электролитов и восполнение депо гликогена в истощенной печени.

— Завтра утром, — уточнил я. — Дадим ему сутки на восстановление. За это время мы подготовим операционную, соберем лучшую команду, которая у нас есть, и продумаем каждый шаг.

— И что это будет за операция? — Киселев снял перчатки и с силой бросил их в урну. — Вскрытие печеночной артерии? Разумовский, это же ювелирная сосудистая хирургия! У нас в больнице нет специалистов такого уровня!

— Именно, — подтвердил я, глядя ему прямо в глаза. Я говорил так, словно диктовал простой и понятный алгоритм. — План трехэтапный. Первый этап: доступ, выделение и временное пережатие печеночной артерии. Второй этап: артериотомия, механическое извлечение паразитов, ушивание сосуда атравматичной нитью. Третий этап: интраоперационная холангиография и полная санация желчных протоков от оставшихся особей.

Сосудистая хирургия на печеночной артерии — это высший пилотаж.

В прошлой жизни я провел с десяток подобных операций, в основном после тяжелых ножевых или огнестрельных ранений.

Технику артериотомии и наложения анастомоза я знал досконально, мои руки помнили каждое движение. Но то были травмы — чистые, понятные разрывы.

Здесь же ситуация была иной.

Мне предстояло не просто сшить сосуд, а провести его ревизию, извлекая изнутри десятки живых, возможно, сопротивляющихся существ, не повредив при этом интиму артерии. Такого не было ни в одном учебнике. Придется импровизировать, совмещая классическую хирургию с уникальными возможностями Сонара.

После операции кабинет Киселева превратился в военный штаб.

На его полированном столе, сдвинув в сторону аккуратные стопки бумаг, мы разложили рентгеновские снимки Обухова, распечатанные в разных проекциях. Атмосфера была пропитана запахом крепкого кофе и интеллектуальным напряжением.

— За сорок лет практики я такого не видел, — Киселев вглядывался в один из снимков через увеличительное стекло, словно пытался разглядеть лицо врага. — Паразиты в артерии… Это переворачивает все фундаментальные представления о паразитологии.

— Это не классический Описторхис фелинеус, — пояснил я, выступая в роли эксперта-аналитика. — Это его астраханский подвид, возможно мутировавший под влиянием магических аномалий региона. Они научились вырабатывать мощнейшие антикоагулянты, чтобы предотвратить тромбоз. Возможно, даже изменили свой метаболизм и питаются напрямую компонентами артериальной крови, что и объясняет такой агрессивный некроз окружающих тканей.

Я излагал это как гипотезу, но был почти уверен в своей правоте.

Это была единственная теория, которая объясняла все факты: отсутствие тромбоза, агрессивный некроз и магическую мимикрию, которая сделала их невидимыми для Фырка.

— Умные червяки! Эволюционировали! — Фырк, невидимый для остальных, сидел прямо на снимках, с интересом их разглядывая. — Скоро разумными станут, профсоюз организуют и захватят больницу!

— А консервативное лечение точно не поможет? — спросил Артем, который до этого молча изучал данные. Как анестезиолог-реаниматолог, он всегда искал менее рискованный, терапевтический путь. — Может, празиквантел в ударных, токсичных дозах?

Киселев, не отрываясь от снимка, покачал головой.

— Бесполезно, — авторитетно заявил он. — Во-первых, препарат просто не проникнет через артериальную стенку в нужной концентрации, чтобы убить их всех. А во-вторых, даже если и проникнет, представь, что будет. Массивная гибель паразитов прямо в кровотоке — это все равно что взорвать склад боеприпасов в центре города. Их мертвые тела и фрагменты превратятся в сотни эмболов, которые разлетятся по всему организму. Тотальный тромбоз, инфаркты мозга, сердца, почек. Лечение будет смертельнее самой болезни.

Киселев был прав. Мы не могли их отравить. Мы должны были их извлечь.

— Значит, остается только хирургия, — подытожил я, подводя их к единственно возможному выводу. — Мы должны физически извлечь их из артерии и восстановить ее целостность.

— У нас нет сосудистых хирургов, способных на такое, — напомнил Киселев, и в его голосе прозвучала горечь. Он отложил лупу и посмотрел на меня. — Я… я не возьмусь за эту операцию. Это за пределами моих компетенций. Слишком тонко, слишком сложно.

Он не трусил. Он трезво оценивал свои возможности.

И это — признак хорошего хирурга. Знать не только то, что ты можешь, но и то, чего ты не можешь. Это было честно.

Момент истины. Все альтернативы были отброшены. Все эксперты признали свое бессилие. Образовался вакуум власти, который необходимо было заполнить.

— Буду оперировать я, — произнес я в наступившей тишине. Голос прозвучал ровно и спокойно, как будто речь шла о постановке обычного дренажа.

Оба — и Киселев, и Артем — одновременно уставились на меня. В их глазах читался одинаковый шок.

— Ты? — наконец выдавил из себя Киселев, недоверчиво поднимая брови. — Но у тебя же только третий класс целителя! Разумовский, это операция уровня Мастера, с узкой сосудистой специализацией!

— У нас нет выбора, — ответил я с холодной логикой. — Либо я оперирую, либо пациент умирает. Третьего варианта нет.

И у меня есть опыт, эквивалентный двадцати годам практики в лучшей клинике другого мира. Но им об этом знать было необязательно. Для них это будет просто чудо. Или катастрофа.

Я не стал ждать их согласия или возражений, а немедленно перешел к планированию.

— Игнат Семенович, вы будете мне ассистировать, — я говорил как командир, распределяющий роли перед боем. — Мне нужен ваш опыт в общей хирургии печени для обеспечения доступа. Артем, от тебя — анестезия с управляемой гипотонией. Нам нужно будет снизить систолическое давление пациента до восьмидесяти миллиметров ртутного столба на время манипуляций с артерией, чтобы минимизировать кровотечение.

Я ставил их в единственно верные позиции. Киселев из начальника превращался в опытного ассистента, чьи навыки будут полезны.

Артем получал сложнейшую, но выполнимую задачу. Я не просил их, а распределял роли в команде, которую только что возглавил.

Киселев молчал, его мозг лихорадочно обрабатывал информацию, взвешивая все немыслимые риски.

Он встал из-за стола и начал нервно ходить по кабинету — к окну, резкий разворот, три к двери. Снова разворот.

Метания загнанного в угол зверя.

Он просчитывал варианты, и каждый из них вел к проигрышу. Он понимал безвыходность ситуации с медицинской точки зрения, но его административный инстинкт самосохранения все еще искал лазейку, которой не было.

— Разумовский, — он резко остановился посреди кабинета и повернулся ко мне. Его лицо в полумраке казалось измученным. — Ты не понимаешь всей глубины проблемы. Если ты встанешь к этому операционному столу, а пациент умрет — а он, судя по его состоянию, с вероятностью восемьдесят процентов умрет — то под трибунал Гильдии пойду я. Именно я!

Он с силой ударил себя кулаком в грудь для пущей убедительности.

— Меня обвинят в том, что я допустил целителя третьего класса к операции высшей, пятой категории сложности! — продолжил он. — Твои красивые слова о том, что ты «берешь на себя ответственность», не будут стоить ломаного гроша перед комиссией Журавлева! Меня лишат звания Мастера, отберут лицензию и с позором выкинут из профессии, которой я отдал сорок лет!

Он драматизировал, но по сути был прав.

Вероятность летального исхода действительно была высока. И бюрократическая машина Гильдии работала именно так: она всегда находила крайнего.

В текущей иерархии крайним становился он. Моя запись в истории болезни защищала меня от обвинения в самоуправстве, но его — от обвинения в преступной халатности — нет.

Он это прекрасно понимал.

Фырк, невидимый для Киселева, перелетел на подоконник, с интересом наблюдая за его метаниями.

— Смотри-ка, старикан совсем расклеился! — с циничным любопытством прокомментировал он у меня в голове. — Еще чуть-чуть и в истерику впадет!

Я сохранял полное спокойствие, сложив руки на груди. Эта поза позволяла мне дистанцироваться от его паники и наблюдать за ситуацией со стороны.

Его логика отказала, включился инстинкт самосохранения. Он ищет не лучшее решение для пациента, а самое безопасное решение для себя. Предсказуемо. Теперь моя задача доказать ему, что самый безопасный путь для него это довериться мне.

— Игнат Семенович, я прекрасно понимаю ваши риски, — я начал говорить спокойно, как лектор, объясняющий аксиому. — Но давайте рассмотрим альтернативы. Первая — бездействие. Если мы ничего не сделаем, полковник Обухов умрет со стопроцентной гарантией. Паразиты в артериальном русле — это несовместимое с жизнью состояние. Операция — это шанс. Бездействие — это приговор.

— Можно отправить его во Владимир! — Киселев ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку. — Там есть настоящие сосудистые хирурги! Мастера!

— В его текущем состоянии? — я медленно покачал головой. — Нестабильная гемодинамика, постоянный риск повторного вагусного криза при любой тряске, прогрессирующий некроз печени. Он не переживет даже часовую транспортировку. Он умрет в машине скорой помощи где-то на полпути до Владимира.

И ты прекрасно это знаешь, Игнат Семенович. Это не медицинское предложение. Это попытка переложить ответственность на другую больницу. С глаз долой — из сердца вон. А главное — из протокола.

Мои аргументы, казалось, возымели действие. Он замолчал, но тут же нашел новый выход.

— Тогда… тогда нужно срочно вызвать целителя-мага! — в его голосе появилась отчаянная надежда. — Пусть попробуют экстрагировать этих тварей магически! Без разрезов!

Последний рубеж обороны. Когда кончается наука, начинается вера в чудо. Но и здесь есть своя неумолимая логика.

— Во-первых, это займет минимум несколько суток, — я методично, пункт за пунктом, разрушал его иллюзии. — А то и неделю. Целителя такого класса сложно найти. Пока мы отправим экстренный запрос в Гильдию, пока они найдут свободного Мастера, пока он доберется до Мурома… у нас нет столько времени. А во-вторых, — я сделал небольшую паузу, чтобы следующий аргумент прозвучал весомее, — и это главное. Мы уже установили, что эти паразиты обладают магической мимикрией. Стандартная магическая экстракция, рассчитанная на обычных возбудителей, просто не сработает. Целитель их не увидит.

Как их не увидел мой фамильяр. Но эта информация была для него лишней.

Артем, все это время молчавший в углу, неожиданно подал голос. Его слова прозвучали спокойно, но веско, как заключение эксперта.

— К тому же, любая попытка магической экстракции — это мощное энергетическое воздействие непосредственно на стенку артерии. Это с высокой вероятностью вызовет неконтролируемый спазм сосуда и приведет к тотальному инфаркту печени.

Отличный ход, Артем. Своевременно и точно.

Он перевел разговор из плоскости «а вдруг получится» в плоскость «гарантированно убьем». Он закрыл последний путь для отступления.

Я сделал шаг вперед, сокращая дистанцию между мной и Киселевым, и посмотрел ему прямо в глаза.

— Игнат Семенович, давайте подведем итог, — я говорил холодно, чеканя каждое слово, как прокурор, зачитывающий обвинительное заключение. — У вас на руках умирающий пациент. У вас есть подтвержденный рентгенологически диагноз редчайшей, уникальной патологии. У вас есть единственно возможный план лечения — хирургический. И у вас есть лекарь, готовый взять на себя всю полноту ответственности и провести эту операцию.

Я сделал короткую паузу, давая ему осознать вес сказанного.

— Если при всех этих вводных вы откажетесь действовать, и пациент умрет, это будет квалифицировано как преступная халатность, — бросил на стол козырь я. — Статья сто двадцать четыре Уголовного Кодекса Российской Империи. «Неоказание помощи больному, повлекшее по неосторожности его смерть», — я выдержал еще одну паузу и закончил. — До пяти лет лишения свободы.

Киселев резко побледнел. Краска схлынула с его лица, оставив мертвенную серость. Он отшатнулся и тяжело оперся рукой о край стола, чтобы не потерять равновесие.

Шах и мат. Я показал ему, что клетка захлопнулась.

Любое его действие было риском. Но бездействие — это был уже не риск, а гарантированное преступление с последующим наказанием. Я не оставил ему выбора. Теперь его инстинкт самосохранения будет работать на меня, а не против меня.

— Вот это ты его прижал! Красавчик! — с восторгом захихикал в моей голове Фырк. — Смотри, он сейчас либо согласится, либо в обморок от ужаса грохнется

Киселев тяжело опустился в свое кресло.

Минуту он сидел молча, уставившись в полированную поверхность стола, словно пытаясь найти там ответ. Затем медленно поднял голову, и в его глазах, до этого полных отчаяния, мелькнула слабая искорка надежды.

Он нашел свой последний козырь. Последнюю соломинку.

— Даже если я соглашусь на это безумие… — начал он медленно, прощупывая почву. — Нам нужно информированное согласие пациента. Полное, документированное, с подробным разъяснением абсолютно всех рисков.

Хитрый ход. Очень хитрый.

Смещает фокус с медицинского решения на юридическую процедуру. И, что самое главное, перекладывал финальное решение с себя на пациента.

Если Обухов откажется — Киселев будет чист. Если согласится, а потом умрет — Киселев всегда сможет сказать комиссии: «он сам этого хотел». Классическая бюрократическая защита.

Увидев, что я не возражаю, он воодушевился.

— И мы обязаны, — он сделал нажим на этом слове, — честно и открыто сказать полковнику Обухову, что оперировать его будет целитель третьего класса, а не Мастер. Любой здравомыслящий человек откажется! — в его голосе появилась уверенность. — Никто в здравом уме не согласится лечь под скальпель младшего специалиста, когда рядом с ним в операционной стоит опытный Мастер!

Он откинулся в кресле с видом человека, только что нашедшего идеальное, безупречное решение своей проблемы.

Он думает, что это остановит меня. Наивно.

Он апеллировал к формальному статусу — «третий класс» против «Мастера». А я буду апеллировать к единственному, что имеет значение для умирающего человека — к шансу выжить.

Я умел убеждать.

В прошлой жизни мне удавалось уговорить на рискованную операцию даже параноидального олигарха, который подозревал в каждом лекаре потенциального убийцу.

— Отличная идея, Игнат Семенович, — я легко кивнул, и на моих губах, возможно, даже промелькнула тень улыбки. — Пойдемте к пациенту прямо сейчас. Вместе объясним ему ситуацию, и пусть он сам примет решение.

Киселев растерянно моргнул. Он ожидал спора, возражений, попыток скрыть мой ранг — чего угодно, но не такого мгновенного и полного согласия. Он не понимал, в чем подвох.

— Прямо… прямо сейчас?

— А зачем откладывать? — я пожал плечами. — Время работает против нас и против него.

Артем, который все это время молча стоял в углу, решительно шагнул вперед.

— Я пойду с вами, — твердо сказал он. — Как анестезиолог, я тоже обязан предупредить его о всех рисках наркоза при такой сложной операции.

Киселев посмотрел на Артема, потом на меня.

Он думал, что передает мне бомбу с зажженным фитилем. А на самом деле он только что вручил мне ключ от сейфа.

Теперь все зависело не от его страха, а от моего умения говорить с пациентом. И в этой области я чувствовал себя гораздо увереннее, чем он.

Реанимация. Палата номер три. Воздух здесь был густым от запаха лекарств и тишины, нарушаемой лишь мерным писком мониторов. Полковник Обухов лежал на функциональной кровати, опутанный проводами. Выглядел он откровенно плохо — осунувшееся за сутки лицо приобрело землистый оттенок, глаза запали, дыхание было частым и поверхностным.

Но взгляд, которым он нас встретил, оставался ясным и цепким. Взгляд человека, привыкшего смотреть в лицо опасности.

Первичная оценка.

Физическое состояние — тяжелое, на грани декомпенсации. Психологическое — абсолютно стабильное. Это не испуганный обыватель. С ним нельзя говорить с позиции «мы лучше знаем». С ним нужно говорить как с равным. Четко, по фактам, без уговоров и сюсюканья. Он должен принять не решение пациента, а решение командира.

Мы встали полукругом у его кровати — Киселев справа от него, я слева, Артем в изножье.

— Виталий Валентинович, — начал Киселев официальным, почти похоронным тоном. — Нам нужно обсудить с вами дальнейший план лечения.

— Слушаю вас, господин лекарь, — Обухов с усилием приподнялся на подушке, его взгляд был прикован к Киселеву.

Тот откашлялся, собираясь с мыслями.

— Ситуация, мягко говоря, критическая, — начал он. — Проведенная диагностика показала наличие паразитов не только в ваших желчных протоках, но и в главной печеночной артерии. Это крайне редкая, я бы даже сказал — уникальная патология.

Он начал издалека. Стандартная тактика запугивания.

Нагнетает атмосферу безнадежности, чтобы потом, когда он озвучит, что оперировать будет «неопытный» лекарь, пациент впал в панику и отказался.

— Стандартное медикаментозное лечение в данном случае абсолютно бессильно, — продолжил Киселев трагическим тоном, который был бы уместен в театре. — Единственный вариант — сложнейшая, беспрецедентная операция на сосудах печени. Но… — он сделал паузу, давая пациенту в полной мере ощутить вес следующих слов. — Но шансы на успех, скажу вам честно, минимальны. Это операция высшей, пятой категории сложности. Риск летального исхода на столе — восемьдесят, даже девяносто процентов. Я, как Мастер-целитель с сорокалетним стажем, — он сделал нажим на своем звании, — считаю эту операцию… нецелесообразной.

Он вынес приговор. Умело и профессионально.

Ссылаясь на свой ранг и опыт, он фактически предлагал пациенту смириться и умереть достойно, сняв с себя и с больницы всякую ответственность. Классическая тактика пораженчества, замаскированная под врачебный реализм.

— Вот же… бюрократ! — возмущенно зашипел в моей голове Фырк. — Он же его на смерть программирует! Убивает последнюю надежду!

Полковник Обухов молча, не мигая, смотрел на Киселева. Выслушал его вердикт, никак не изменившись в лице. А затем медленно перевел свой цепкий, оценивающий взгляд на меня.

— А вы что скажете, господин лекарь Разумовский?

Я сделал шаг вперед, принимая на себя этот взгляд и эту ответственность.

— Полковник, Мастер Киселев прав в общей оценке рисков. Операция действительно сложнейшая, — я говорил спокойно и прямо, без тени сочувствия или заискивания. — Но он умолчал об одной важной детали.

Киселев мгновенно напрягся, его взгляд стал колючим.

— Я готов провести эту операцию. Да, риск огромный. Но шансы при операции — примерно пятьдесят на пятьдесят. А без операции, как уже было сказано, ваш шанс выжить ноль. Абсолютный ноль.

Честность. Это была единственная валюта, которую примет такой человек.

Не уговоры, не ложные надежды. Сухие цифры и факты. Военный всегда выберет шанс, даже самый призрачный.

— Но господин лекарь Разумовский всего лишь целитель третьего класса! — в отчаянии вмешался Киселев, пытаясь вернуть контроль. — А такие операции по уставу Гильдии имеют право проводить только Мастера!

Полковник Обухов долго молчал.

Он переводил взгляд с меня на Киселева и обратно.

Это был оценивающий взгляд командира, который перед боем выбирал, кому доверить фланг — опытному, но перепуганному генералу, который уже готов отступить, или молодому, дерзкому лейтенанту, который готов идти на прорыв.

Сейчас он принимал решение. Оценивал не наши ранги, а нас.

Наконец, полковник усмехнулся. Криво, болезненно, одними уголками губ, но в этой усмешке было столько иронии и знания жизни, что Киселев невольно съежился.

— Господа лекари, — прохрипел Обухов. — Я хоть и не медик, но кое-что в людях за свою жизнь понимать научился. Я бы не хотел, чтобы меня оперировал целитель третьего класса.