Глава 8

Полковник Обухов выглядел уставшим, но гораздо более спокойным, чем днем.

Киселев, стоявший рядом со мной, едва заметно выдохнул с облегчением. Его плечи, до этого напряженные, слегка опустились. Я же, наоборот, напрягся.

Что это? Психологическая игра?

Но Обухов, выдержав театральную паузу и насладившись произведенным эффектом, продолжил. И улыбка его стала шире.

— Но господину лекарю Разумовскому — доверю без малейших колебаний.

Киселев застыл. Он непонимающе открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл, как рыба, выброшенная на берег.

— Но… но это же один и тот же человек! — наконец выдавил он из себя.

Я молчал. Я понял его игру. И она мне нравилась.

— Нет, Мастер Киселев, — медленно покачал головой Обухов, глядя на заведующего с мудрым спокойствием. — Ранг — это просто бумажка, которую дают и отбирают чиновники в высоких кабинетах. А репутация — это дела, которые идут за человеком по пятам. Я ничего не знал и не слышал про целителя третьего класса Разумовского. Но я очень много слышал про подмастерье Разумовского, который творит в вашей больнице настоящие чудеса.

Он только что, сам того не ведая, сформулировал мой главный принцип в этом мире. Неважно, что написано на твоем халате. Важно то, что ты делаешь, когда на тебе этот халат.

Он доверял не моему новому, купленному аристократами рангу, который ему пытался «продать» Киселев. Он доверял моим старым делам.

Интересный поворот. Его решение — не просто интуиция старого солдата. Это результат сбора разведданных. Он использовал свои связи, чтобы получить объективную информацию. Умный ход.

— У меня много знакомых во Владимире, — продолжил полковник, и в его голосе не было хвастовства, только констатация факта. — Военные, отставники, люди из администрации. Они рассказывали, как молодой целитель из Мурома ставил диагнозы, которые местные Мастера пропускали. А ваша главврач, госпожа Кобрук, на одном приеме, полчаса расписывала мне, какой у нее в больнице появился талантливый молодой специалист, который скоро всю областную медицину на уши поставит.

Кобрук… Так вот как она играет.

На публике — пиарит меня как свое главное достижение, повышая статус больницы и свой собственный. Внутри — использует как инструмент для решения самых сложных проблем.

Дальновидно. Да она… мой продюсер. Как бы смешно и забавно это ни звучало.

— Вот это реклама! — с восторгом пискнул Фырк. — Железная леди тебя на губернаторских приемах пиарит! Скоро на улице автографы просить начнут!

— Так что оперируйте смело, господин лекарь, — Обухов протянул мне папку с документами. — Я вверяю свою жизнь в ваши руки.

Я взял папку. На бланке информированного согласия стояла его размашистая, четкая, абсолютно уверенная подпись. Ни одной дрогнувшей линии.

— Спасибо за доверие, Виталий Валентинович, — сказал я спокойно, с должным уважением. — Операция назначена на завтра, на восемь утра. Будьте готовы.

— Я-то готов, — усмехнулся он. — Это вы готовьтесь! Вам же меня резать!

Он пытался разрядить обстановку, показать, что не боится. Сильный человек.

— Вы готовьтесь морально, полковник, — я позволил себе легкую ответную улыбку. — А мы — физически и технически. Это наша работа.

Едва за нами закрылась дверь палаты, я глубоко выдохнул. Не от облегчения, а скорее, как после завершения сложного, многоэтапного действия.

— Надеюсь, это все. Больше сюрпризов на сегодня не будет.

Киселев резко остановился и повернулся ко мне. В его глазах, до этого растерянных, снова вспыхнула решимость. Решимость отчаяния.

— А теперь пошли к главврачу, — процедил он.

Предсказуемо.

Когда исчерпаны медицинские и психологические аргументы, в ход идет последний — административный ресурс.

Он не сдался.

Просто перешел на следующий уровень эскалации. Надеялся, что Кобрук, как администратор до мозга костей, испугается чудовищных рисков и своей властью отменит операцию.

— О, началось! — с издевкой прокомментировал Фырк у меня в голове. — Сейчас побежит жаловаться мамочке! А что, Журавлева еще с собой не позвал для полного комплекта?

— Пойдемте, — спокойно кивнул я.

Киселев откровенно удивился. Он ожидал чего угодно: сопротивления, спора, попыток меня отговорить.

— Ты согласен? Вот так просто?

— А что мне скрывать? — я пожал плечами. — Главврач в курсе моих диагностических способностей. И теперь она будет в курсе, что пациент дал полное и информированное согласие на операцию, которую проведу именно я.

Я знал, что он побежит к Кобрук.

Это был самый логичный и единственно оставшийся у него ход. Она была последней инстанцией, которая теоретически могла наложить вето. Но он не учел одного: мы с Кобрук уже заключили свой негласный союз. Она не будет играть против меня. Она будет играть вместе со мной.

Мы шли по коридорам больницы. Киселев шагал впереди, злобно пыхтя, его напряженная спина кричала о проигранном сражении. Я шел следом, абсолютно спокойный.

— Почему ты так спокоен? — не выдержал он, бросив на меня злой взгляд через плечо.

— Потому что Кобрук нечего мне предъявить. Как и вам, — ответил я с холодной уверенностью. — Она знает меня и знает, на что я способен. Пациент дал свое согласие не на абстрактную операцию, а на операцию, которую проведу конкретно я, Разумовский. С юридической точки зрения, ситуация безупречна. Здесь даже Журавлев бессилен.

Хотя он, несомненно, попытается вмешаться. Этот коршун только и ждет моей малейшей ошибки, чтобы вцепиться в нее. А сегодня я выиграл все ключевые сражения.

Мы вошли в кабинет главврача. Анна Витальевна Кобрук сидела за своим огромным столом, склонившись над какими-то документами в круге света от настольной лампы.

Услышав нас, она подняла голову и удивленно посмотрела на нас поверх очков.

— Игнат Семенович? Илья Григорьевич? Что-то случилось? Пожар? Наводнение?

Киселев, не дожидаясь приглашения, выпалил с порога, с интонацией человека, сообщающего о конце света:

— Завтра Разумовский будет проводить операцию!

Кобрук медленно отложила ручку. Ее лицо не выразило ни тревоги, ни удивления. Только легкое недоумение.

— И? — она пожала плечами. — Он хирург. Он должен проводить операции. Желательно, каждый день. В чем проблема?

— Сложную операцию! — Киселев почти перешел на крик. — Сложнейшую! Пятой категории!

— Так, — Кобрук сняла очки, положила их на стол и потерла переносицу. — Садитесь оба. И объясните все спокойно, по порядку.

Киселев тяжело плюхнулся на стул и начал торопливо, сбивчиво излагать.

— У пациента Обухова паразиты не только в желчных протоках! Они в печеночной артерии! Нужна сложнейшая сосудистая операция! И Разумовский хочет провести ее сам!

Кобрук даже не смотрела в мою сторону, полностью сосредоточившись на Киселеве.

Становилось ясно: это не медицинское совещание, а административная игра. Ее не волновала сложность патологии, ее интересовал только протокол.

Каждый заданный ею вопрос был направлен не на то, чтобы найти причину запретить операцию, а на то, чтобы выстроить безупречную юридическую защиту для ее разрешения.

Она вела свою партию, и в этой партии она играла за меня

— И пациент в курсе о ранге господина лекаря Разумовского? — ее голос был ровным и деловым, как у следователя.

— Да! Мы честно ему все объяснили! — выпалил Киселев.

— И он дал на это свое письменное информированное согласие?

— Да, но…

— Тогда в чем проблема, Игнат Семенович? — Кобрук развела руками с видом полного недоумения. Она посмотрела на Киселева с легкой иронией. — Вы выявили сложнейший клинический случай. Провели уникальную диагностику. Затем честно предупредили пациента о всех возможных рисках и о ранге оперирующего лекаря. Пациент дал свое согласие. С точки зрения устава Гильдии и закона Империи, все сделано безупречно. Молодцы. Спасибо, что поставили меня в известность. Удачи завтра на операции.

Вот и все. Административный ресурс не сработал. Она меня поддержала, перевернув ситуацию и записав этот рискованный случай в «достижения» больницы. А Киселева сделала формально ответственным за этот успех.

Блестящий ход.

— Ну у него и морда! — расхохотался в моей голове Фырк. — Как будто ему вместо козыря подсунули двойку червей и заставили ею ходить!

Мы молча вышли из кабинета. Киселев был полностью деморализован. Я не смог удержаться от легкой, едва заметной усмешки. Это было не злорадство, а скорее удовлетворение от чисто выполненной работы.

Он поймал мой взгляд.

— Не вздумай это комментировать! — прошипел он. — Ни единого слова!

— Я молчу, — спокойно ответил я.

Он еще секунду буравил меня злым взглядом, потом махнул рукой.

— Пошли. Лучше к операции будем готовиться.

Динамика власти в отделении только что была официально перекалибрована. Теперь он был не моим руководителем в этом вопросе. Он был моим первым ассистентом.

Смена близилась к концу.

Мы собрались в пустой операционной, которая завтра должна была стать полем решающей битвы. Свет горел только над центральным операционным столом, превращая его в ярко освещенный остров в океане полумрака. Это был наш штаб.

Я стоял во главе стола. Киселев и Артем — по бокам, с блокнотами в руках.

Теперь, когда административные баталии были позади, Киселев снова стал профессионалом.

Его злость ушла, сменившись мрачной сосредоточенностью. Он понимал, что от нашей слаженности теперь зависела не только жизнь пациента, но и его собственная карьера.

— Итак, поехали. Список необходимого, — я начал диктовать, не повышая голоса. — Первое: операционный микроскоп с увеличением не менее двадцати крат.

— Есть в ЛОР-отделении, — тут же отреагировал Артем. — Я уже договорился, к семи утра его перекатят к нам.

— Второе: шовный материал. Пролен семь-ноль на атравматической игле. Минимум десять нитей.

— Заказал в центральной аптеке, — подтвердил Киселев. — Обещали привезти спецрейсом к семи утра.

— Третье: полный микрохирургический набор. Сосудистые зажимы Сатинского, прямые и изогнутые.

— В наличии. Проверил лично, — сказал Киселев.

— Четвертое: препараты для управляемой гипотонии. Нитропруссид натрия и эсмолол.

— Подготовлю, — Артем сделал пометку в блокноте. — Я бы еще добавил свежезамороженную плазму, минимум четыре дозы, и пару доз эритроцитарной массы. На всякий случай.

Правильно. Артем мыслит как реаниматолог. Он готовится не к операции, а к катастрофе.

Кровопотеря при манипуляциях на магистральных сосудах печени может быть массивной и стремительной. Четыре дозы плазмы — это необходимый минимум.

— Согласен, — кивнул я. — И приготовьте аппарат для экстракорпоральной мембранной оксигенации. На случай, если придется временно полностью отключать печеночный кровоток.

Киселев, до этого молча записывавший, поднял голову и присвистнул.

— Ты собираешься делать операцию на «сухой» печени, в условиях искусственного кровообращения?

— Только если потребуется, — спокойно ответил я. — Лучше иметь план на случай самого худшего сценария, чем импровизировать на операционном столе.

В сосудистой хирургии побеждает не тот, кто лучше оперирует, а тот, кто лучше подготовлен к осложнениям. У нас должен был быть не только план «А» и «Б», но и «В», «Г» и «Д».

Фырк, который с любопытством сидел на краю стола и болтал лапками, внезапно вмешался в мои мысли.

— Эй, а если один из этих червяков во время операции оторвется и сбежит? Поползет дальше по артериям, в мозг, например? Будет у вашего полковника червяк в голове!

Он задал правильный вопрос, хоть и в своей дурацкой манере.

Риск дистальной эмболии живым, подвижным паразитом. Я думал об этом. Стандартные сосудистые зажимы могут его раздавить, выпустив в кровоток токсины и антигены, что вызовет анафилактический шок.

Нужен был другой подход.

Закончив с планированием, я решил сделать финальный обход своих пациентов перед тем, как уйти отдыхать. Последним в списке был полковник Обухов.

Я тихо вошел в его палату. Он не спал. Лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел в большое темное окно, где отражались огни ночного города.

— Как самочувствие, Виталий Валентинович?

Он повернул голову.

— Нервничаю, — честно признался он. — Перед боем всегда так. Сложная операция, да?

— Да, — я не стал лгать. — Придется попотеть. И мне, и вам, и всей команде.

— И шансы невелики, как я понимаю.

— Они есть, — я подошел и поправил капельницу. — Без операции их нет вообще.

— Этот толстый хмырь в накрахмаленном халате мне примерно то же самое и сказал, — вдруг произнес Обухов, глядя в потолок.

Я замер.

«Толстый хмырь». «Накрахмаленный халат». Описание подходило только под одного человека.

— Какой хмырь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да заходил тут с час назад какой-то гильдейский чинуша, — отмахнулся полковник. — Представился как «магистр Журавлев». Ходил тут кругами, вынюхивал, расспрашивал. Про операцию знает, про мое согласие тоже. Был крайне удивлен, что я согласился. Долго рассказывал, какой ваш коллега, Мастер Киселев, опытный и уважаемый, а вы — молодой и неопытный. Намекал, что я совершаю роковую ошибку.

Журавлев. Предсказуемо.

Не сумев остановить операцию из-за согласия Обухова, он пошел на последний, самый грязный ход — психологическое давление на пациента. Надеялся, что ослабленный, напуганный человек в последний момент дрогнет и отзовет свое согласие.

Он недооценил полковника. И меня.

— Вот же гад ползучий! Стервятник! — зашипел в моей голове Фырк. — Пришел запугивать умирающего человека! Ничего святого

— Все переспрашивал: «А вы точно уверены?», «А вы понимаете все риски?», «А вы знаете, что у господина лекаря Разумовского недостаточно опыта для такой операции?», — с иронией передразнил его Обухов.

— И что вы ему ответили? — спросил я, испытывая профессиональный интерес.

— А то, что не его собачье дело, кто меня будет оперировать! — рявкнул полковник так, что монитор над его кроватью, кажется, пискнул от неожиданности. — Я свое решение принял, и точка! Он надулся, как индюк, и ушел.

— Правильно сделали, — я позволил себе легкую улыбку.

— Ненавижу чинуш, — проворчал он, уже успокаиваясь. — Вечно только палки в колеса вставляют, а сами ничего сделать не могут.

Полковник помолчал, его взгляд снова стал серьезным. Бравада ушла, и на ее место пришла слабая тень тревоги. Он посмотрел на меня с детской, почти отчаянной надеждой.

— Вы же справитесь, господин лекарь?

Вот он, главный вопрос.

Не про шансы, не про риски. А про веру. Он выгнал чиновника, но червь сомнения тот все-таки успел посеять. Сейчас был нужен не научный прогноз. Нужна была абсолютная, непоколебимая уверенность.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Могу заверить вас в одном, полковник. Я сделаю все, что находится в пределах человеческих сил, — я сделал короткую паузу и добавил. — И, если это вас успокоит, если не справлюсь я, то в вашем уникальном положении вам не поможет никто в этой Империи.

Он несколько секунд смотрел на меня, переваривая мои слова. А потом рассмеялся. Сначала тихо, нервно, а затем — громко и искренне, насколько ему позволяли силы.

— А вы невероятно самоуверенный молодой человек! — выдохнул он, отсмеявшись. — Но знаете что? Мне это нравится. В бою самоуверенные выживают гораздо чаще, чем сомневающиеся.

В этом он прав. Сомнение на операционном столе — это скальпель, который дрогнул в решающий момент. Уверенность — это твердая рука, которая делает то, что должна.

— Ладно, — он снова стал серьезным, но в его глазах больше не было тревоги. — Идите отдыхать, господин лекарь. Завтра вы мне нужны свежий и выспавшийся. Со светлой головой и твердой рукой.

Уже дома. Я сидел за кухонным столом в своей тихой квартире.

Вероника, вернувшись со смены, молча поставила передо мной тарелку с легким салатом из куриной грудки и овощей и чашку ромашкового чая. Ни одного лишнего вопроса.

Никакой эмоциональной накачки в духе «я в тебя верю».

Умная девушка. Она понимала протокол и создавала оптимальную среду для предоперационной ментальной подготовки хирурга. Она была не просто партнером в жизни, она была коллегой, который знал правила игры.

Я ел механически, почти не чувствуя вкуса. Все мои высшие функции мозга были заняты другим.

Разрез по Кохеру, огибающий правую реберную дугу. Мобилизация правой доли печени. Аккуратное выделение элементов гепатодуоденальной связки. И так далее, и так далее.

Каждый шаг. Каждый анатомический ориентир. Каждое возможное осложнение и четкий протокол действий при его возникновении.

Сухой прогон всех этапов, ментальная симуляция боя в мельчайших деталях.

— Эй, двуногий, хватит себя накручивать! — Фырк устроился на спинке соседнего стула. — Ты же крутой хирург из будущего! Все получится!

— Из прошлого, — мысленно, холодно скорректировал я его. — И «крутизна» — нерелевантный параметр. Важны только техника и подготовка.

— Ну, круче местных старперов точно!

Он пытался помочь, но лишь создавал ненужный информационный шум. Отключить.

Ровно в полночь я отодвинул тарелку.

Не потому, что устал, а потому, что так было нужно по моему внутреннему расписанию. Мой основной инструмент — мозг и руки — требовал восьми часов отдыха для функционирования на пике эффективности.

Сон был обязательной частью предоперационной подготовки.

Я лег в постель и активировал протокол, отработанный до автоматизма за годы изнурительных дежурств в прошлой жизни.

Глубокое диафрагмальное дыхание, замедляющее частоту сердечных сокращений. Четыре секунды вдох, семь секунд задержка, восемь секунд выдох.

Последовательное мышечное расслабление. От кончиков пальцев ног, вверх по икрам, бедрам, расслабляя каждую мышцу, каждый зажим. Поясница, спина, плечи, руки. Шея. Мышцы лица.

Отключиться.

Это был не призыв ко сну. Это был приказ. И организм подчинился. Я провалился в глубокий сон без сновидений.

Семь тридцать утра.

Операционная номер три была залита ярким, безжалостным светом. Команда работала в полной тишине, как единый, хорошо отлаженный механизм.

Киселев методично проверял микрохирургические инструменты. Артем колдовал над своим наркозным аппаратом. Две операционные сестры, не сговариваясь, раскладывали на стерильных столиках белоснежные салфетки и блестящий шовный материал.

Я стоял у большого окна, глядя на восходящее солнце, которое заливало город золотом.

День «Х».

Сегодня решалась не только жизнь пациента. Это был финальный ход в партии, начатой Журавлевым. Ставки: моя репутация и будущее диагностического центра. Провал был недопустим.

Двери операционной бесшумно открылись, и санитары вкатили каталку с Обуховым. Он был бледен, но его взгляд оставался твердым.

— Помните, господин лекарь, — сказал он мне, пока его аккуратно перекладывали на операционный стол. — Вы мне обещали.

— Если я обещал — я сделаю, — ровным голосом ответил я.

Он не искал утешения. Лишь напоминал мне об условиях нашего контракта. Он выполнил свою часть — доверился. Теперь была моя очередь.

Я встретился взглядом с Артемом и коротко кивнул. Можно начинать.

— Вводная анестезия, — скомандовал Артем. — Пропофол, два миллиграмма на килограмм. Виталий Валентинович, сосчитайте от десяти до одного.

Полковник начал считать вслух: «Десять… девять… восемь…» На семи его голос затих, тело полностью расслабилось.

— Интубация, — Артем ловко ввел эндотрахеальную трубку. — Аппарат ИВЛ подключен. Миорелаксация — рокуроний. Пациент готов.

Я подошел к столу. Окинул взглядом команду, готовые инструменты, показатели на мониторе. Все было на своих местах.

— Ну что, коллеги, — сказал я, протягивая руку за скальпелем. — Поехали.

Но в этот момент Артем, вместо того чтобы сосредоточиться на пациенте, тревожно кивнул в сторону большого смотрового окна, которое отделяло нашу операционную от коридора.

Я повернул голову.

За толстым, звуконепроницаемым стеклом стоял магистр Журавлев. Один. Руки засунуты в карманы идеально отглаженного халата. Лицо непроницаемое, почти каменное. Взгляд — холодный, оценивающий, без тени эмоций. Взгляд хищника, наблюдающего за жертвой из засады.

Так и должно было случиться.

Он здесь не просто чтобы посмотреть. Он здесь в качестве официального свидетеля от Гильдии. Чтобы задокументировать мой провал и оказать психологическое давление на команду, в надежде, что кто-то дрогнет и ошибется.

В животе образовался плотный узел — реакция тела на прямое, неприкрытое присутствие врага. Мобилизация всех ресурсов. Переход в боевой режим.

— Вот гад! — яростно зашипел в моей голове Фырк. — Давить психологически приперся! Стервятник!

— Игнорируем, — тихо, но так, чтобы слышала вся команда, сказал я. — У нас есть работа.