Глава 13
Фырк смотрел на меня выжидающе, явно наслаждаясь эффектом. Но я ответил ему осуждающим взглядом. Мол, давай уже не тяни бурундука за я… хвост!
— Его тайную комнату! — торжествующе произнес Фырк.
— Тайная комната? — я скептически поднял бровь. — Серьезно? Что будет дальше — подземные катакомбы, древние проклятия, спрятанные сокровища тамплиеров?
— Ну, катакомбы в больнице действительно есть, — совершенно серьезно ответил Фырк. — И тебе туда лучше не ходить. Там… очень неприятные вещи водятся с давних времен. А комната — самая настоящая. Профессор хранил там самые ценные и… опасные свои артефакты. То, что ни в коем случае нельзя было оставлять на виду.
— И ты молчал об этом все это время? — я укоризненно посмотрел на него.
— А ты не спрашивал! — Фырк невинно развел лапками. — Плюс, я должен был сначала убедиться, что ты достоин этого знания. Не каждому можно доверить такие секреты! Ты только представь, что было бы, если бы об этой комнате узнал кто-то вроде Преображенского? Или, того хуже, твой новый друг, менталист Серебряный?
Логика древней духовной сущности.
Сначала долгая, многоуровневая проверка на профпригодность и моральные качества, и только потом — доступ к главным секретам.
Прямо как в компьютерных играх — пока не пройдешь все побочные квесты и не заработаешь достаточный уровень репутации, в секретную локацию тебя не пустят.
— Ладно, убедил. Показывай свою тайную комнату. Надеюсь, там не придется сражаться с древним личем-охранником или разгадывать загадки сфинкса.
— Нет, но сначала ты должен поклясться! — Фырк встал на задние лапки, приняв неожиданно торжественную и серьезную позу. — Это очень, очень важно! Супер-важно! Мега-важно!
— Хорошо, — я с серьезным видом поднял правую руку. — Я готов. Слушаю условия клятвы.
— Поклянись, что никому — слышишь, НИКОМУ! — не расскажешь о существовании тайной комнаты профессора Снегирева! Ни своим друзьям, ни начальству, ни даже этой твоей Веронике…
— Фырк!
— Ладно-ладно, молчу! Так ты клянешься или нет?
Я тяжело вздохнул.
— Клянусь, что никому не расскажу о тайной комнате профессора Снегирева без твоего личного разрешения.
— И не возьмешь оттуда ничего потенциально опасного без моего согласия!
— И не возьму оттуда ничего потенциально опасного без твоего согласия.
— И не будешь там втихаря экспериментировать с неизвестными и непонятными артефактами!
— Фырк, может, ты сразу весь список требований озвучишь?
— Это все! Клянешься?
— Клянусь.
— Отлично! — Фырк спрыгнул со стола и резво побежал к старому, не действующему камину в углу кабинета. — Тогда смотри внимательно и запоминай!
Камин был старинный, выложенный потемневшим от времени и сажи кирпичом.
Судя по толстому слою копоти на внутренней стенке, им активно пользовались при жизни профессора. Сейчас там валялись только остывший пепел и пара обгоревших поленьев.
Фырк встал на задние лапки и начал нажимать на определенные кирпичи в замысловатой последовательности. Верхний левый — тихий щелчок. Нижний правый — еще один щелчок.
Центральный, прямо над аркой — глухой стук. Снова верхний левый. Средний справа. Нижний левый. И снова центральный.
Семь нажатий. Классический механический кодовый замок. Интересно, сам профессор придумал такую сложную комбинацию или где-то подсмотрел в старых книгах?
После седьмого нажатия раздался глухой, недовольный скрежет, как будто где-то глубоко внутри стены пришли в движение древние, заржавевшие механизмы. Задняя стенка камина вздрогнула и медленно, с усилием, отъехала в сторону, открывая узкий, темный проход — не больше метра в ширину.
— Добро пожаловать в святая святых! — торжественно объявил Фырк. — В тайную лабораторию и сокровищницу профессора Снегирева!
Я пролез в темный проход, инстинктивно пригнувшись, хотя высота потолка вполне позволяла пройти в полный рост. Включил свет, разгоняя вековую тьму.
То, что открылось моему взору, заставило меня невольно присвистнуть от изумления.
Комната была небольшой — метров двадцать квадратных, не больше. Но каждый сантиметр этого пространства был использован с какой-то почти фанатичной педантичностью.
Вдоль стен, от пола до самого потолка, стояли высокие деревянные стеллажи, буквально забитые самыми разнообразными артефактами. Сотни магических предметов — от крошечных, почти ювелирных амулетов размером с монету до внушительных, сложных приборов величиной с дорожный чемодан.
Настоящий музей магической медицины. Нет, даже больше — это арсенал. Оружейная комната боевого мага-целителя.
На отдельном, длинном столе выстроились ровные ряды склянок и колб с зельями всех мыслимых и немыслимых цветов радуги. Некоторые из них слабо светились изнутри, другие переливались, как жидкая ртуть, третьи выглядели как обычная вода, но что-то в них настораживало — слишком уж идеальная, не естественная прозрачность.
В дальнем углу — целая библиотека редчайших магических томов. Некоторые, самые древние на вид книги, были прикованы к полкам массивными цепями, другие заперты в отдельных стеклянных шкафах с выгравированными на замках руническими печатями.
Запрещенная литература. Те самые книги, за одно только хранение которых в современной Империи можно легко лишиться лицензии целителя. Или головы, если особенно не повезет.
— Профессор собирал все это пятьдесят лет, — с гордостью пояснил Фырк, запрыгнув на стол с зельями. — Некоторые вещи здесь абсолютно уникальны. Больше таких во всей Империи не найти!
Он начал свою импровизированную экскурсию, с важным видом указывая лапкой на различные предметы:
— Видишь вон тот крупный кристалл в серебряной оправе на верхней полке? Это концентратор Искры — способен увеличивать магическую силу целителя в три, а то и в четыре раза на короткое время. Пятнадцать минут почти божественной мощи, а потом — сутки полного магического истощения. Профессор использовал его всего дважды за всю жизнь — и оба раза для спасения пациентов, которых обычными методами спасти было уже невозможно.
Магический допинг. Очень опасная штука, но в абсолютно критической ситуации действительно может спасти жизнь.
— А это — его любимая коллекция диагностических камней! — Фырк резво перебежал к другому стеллажу. — Каждый из них настроен на свой тип заболеваний. Этот красный, яшмовый — на болезни крови. Зеленый малахит — на отравления и токсины. Черный оникс — на проклятья и сглазы. Белый кварц — на вирусные и бактериальные инфекции. Если поднести к больному, камень начинает светиться!
Примитивная, но, судя по всему, довольно эффективная экспресс-диагностика. Как лакмусовая бумажка для определения типа болезни. Мой Сонар, конечно, лучше справляется.
Всем этим добром можно вылечить только магические болезни. От реальных болезней ими не избавиться. Магия может существенно облегчить жизнь лекаря, но как и везде знания и опыт более ценны.
Я подошел к столу с книгами. Одна из них сразу привлекла мое внимание — относительно небольшой, но очень толстый томик в строгой черной коже без каких-либо украшений. На корешке было вытеснено золотыми буквами: «Эпидемии: магические и немагические. Исследования и гипотезы».
Я осторожно взял книгу, открыл наугад. Плотные, пожелтевшие страницы были исписаны мелким, убористым, но на удивление аккуратным почерком. Сложные схемы распространения болезней, математические формулы расчета скорости заражения, подробнейшие описания симптомов…
— А, это! — Фырк запрыгнул на стол рядом со мной. — Профессор последние несколько лет своей жизни был буквально одержим изучением эпидемий! Все время говорил, что рано или поздно появится такая болезнь, которая будет способна уничтожить всю Империю. Что человечество, с его скученностью в городах и развитой транспортной системой, стоит на пороге новой бактериологической катастрофы.
— Что? — я резко повернулся к нему. — Он предсказывал эпидемию? Когда именно?
— Примерно за год до своей смерти начал об этом постоянно говорить. Все в больнице думали — старческое. Мол, начитался апокалиптических пророчеств. Но профессор был серьезен как никогда. Он даже пытался описать симптомы этой будущей болезни…
Фырк проворно пролистал несколько страниц своими маленькими мохнатыми лапками, усилив свое тело, чтобы оно стало материальным.
— Вот! Страница триста двадцать восемь! Читай!
Я взглянул на указанную страницу и почувствовал, как по спине пробежал ледяной, неприятный холодок.
На странице был подробный, детальный рисунок, сделанный цветными чернилами. И на этом рисунке была изображена человеческая грудная клетка, покрытая… ярко-синими, остроконечными кристаллами, растущими прямо из кожи.
А под рисунком, тем же аккуратным, каллиграфическим почерком профессора Снегирева, было выведено:
'15 февраля 1920 года.
Гипотетический патоген «Кристаллум морбус» (предполагаемое народное название в случае массового распространения — «хрустальная болезнь»).
Предполагаемые симптомы:
Кристаллическая сыпь голубого или синеватого оттенка, по структуре напоминающая осколки стекла или сапфира, прорастающие из волосяных фолликулов.
Стекловидная, вязкая мокрота при кашле, создающая характерный аускультативный звук «треска битого стекла» в легких.
Прогрессирующая дыхательная недостаточность с тотальным поражением альвеолярной ткани. и так далее…'
— Это же… — у меня перехватило дыхание. — Это же точное, детальное описание нашей эпидемии! Один в один! Как, черт возьми, он мог это знать⁈
Невозможно! Нельзя так точно, до мельчайших деталей, предсказать симптомы и даже патогенез болезни за сто лет до ее официального появления! Это не научное предвидение, это… пророчество. Разве что…
— Фырк, — я стиснул тяжелую книгу так, что побелели костяшки пальцев. — Что если профессор не предсказывал, а ЗНАЛ? Что если кто-то уже пытался запустить эту самую эпидемию сто лет назад?
Фырк подпрыгнул на столе, его глаза расширились от внезапной догадки.
— Точно! ТОЧНО! Я вспомнил! Был же такой случай! Примерно за год до смерти профессора, кажется, в марте тысяча девятьсот девятнадцатого! В больницу поступил очень странный пациент! Молодой мужчина, привезли его почти умирающим!
— С какими симптомами?
— С очень похожими! Кристаллы на коже, этот жуткий стеклянный кашель! Профессор тогда сразу же изолировал его, никого к нему не подпускал! Лечил сам, в полном защитном облачении, как ты сейчас!
— И что с ним стало? С тем пациентом?
— Умер через неделю. Профессор тогда отдал приказ немедленно сжечь тело. Прямо здесь, во внутреннем дворе больницы, в специальной алхимической печи! Все его вещи, одежду, даже постельное белье — все в огонь! Он сказал, что это слишком опасная зараза, чтобы хранить даже образцы тканей. А потом почти месяц не выходил из своего кабинета, что-то писал, исследовал, бормотал себе под нос…
Я лихорадочно огляделся. На столах, на полках, на полу лежали аккуратные стопки тетрадей, папок, перевязанных лентами свитков. Архив профессора.
— Его дневники? Записи об этом случае? Они должны быть здесь?
— Конечно, должны! Профессор все документировал! Он был буквально помешан на точности и полноте своих записей!
Я схватил ближайшую толстую тетрадь в кожаном переплете. На обложке выцветшими чернилами было выведено: «1919 год. Март–июнь».
Открыл. Убористый, бисерный почерк профессора, местами почти неразборчивый от спешки.
'15 марта 1919 года. Поступил пациент И. К., мужчина приблизительно 30–32 лет. Личность установить не удалось — при нем не было никаких документов. Состояние крайне тяжелое.
Симптомы не укладываются ни в одну из известных мне нозологических форм. Отдаленно напоминают теоретическую модель биомагического оружия, описанную в запрещенных трактатах магов-радикалов.
Принято решение о немедленной изоляции. Полный карантин. Доступ в палату только для меня'.
— Фырк, мне нужно немедленно изучить ВСЕ записи профессора об этом случае. Все, что касается этого вируса.
— Это займет часы! — Фырк развел лапками. — Может, даже дни! Тут же десятки тетрадей и папок!
— Начнем с самого важного. Ты помнишь, где что лежит?
Владимирская областная больница. Кабинет временного консультанта-хирурга.
Нет.
Нет-нет-нет-нет-нет!
Только не это! Только не сейчас! Застряли посреди ночной дороги с умирающим ребенком! Это какой-то дурной, кошмарный сон! Это не может быть реальностью!
Шаповалов начал метаться по своему тесному кабинету как раненый зверь в клетке.
Схватил эмалированную кружку — со всей силы швырнул ее в стену. Кофе расплескался уродливым темным пятном по выцветшим обоям. Ударил кулаком по столу — старая настольная лампа подпрыгнула, упала на пол и разбилась с жалким звоном.
— Вызывайте другую скорую! — он кричал в трубку, уже понимая всю бессмысленность и тщетность своих слов. — Такси! Попутную машину! ЧТО УГОДНО! Просто вытащите его оттуда! НЕМЕДЛЕННО!
— Вызвали! Вызвали уже! — рыдала Алена в трубку. — Но диспетчер сказал… у них нет свободных машин! Все на вызовах по «стекляшке»! Сказали, ждать минимум сорок минут! Игорь, он задыхается! Он УМИРАЕТ у меня на руках! Я вижу, как он… как он синеет! Его губы уже фиолетовые!
Сорок минут. У него нет сорока минут.
При такой сатурации и так стремительно прогрессирующей дыхательной недостаточности у него есть от силы десять, может, пятнадцать минут. Потом — остановка дыхания. Потом — гипоксия мозга. Потом…
Шаповалов почувствовал, как мир вокруг него рушится, рассыпается на мелкие, острые осколки. Все его знания, весь его тридцатилетний опыт, все его звания и регалии — все это в один миг превратилось в пыль, в ничто.
Он не мог помочь собственному сыну. Не мог даже быть рядом, держать его за руку, сказать, что папа здесь, что папа его спасет, что папа его защитит…
«Я спасал абсолютно безнадежных. Вытаскивал с того света тех, кого другие лекари давно списали. А своего сына… Своего маленького, рыжего мальчика…»
Он уже готов был разбить проклятый телефон о стену от всепоглощающей ярости и бессилия, когда в трубке появился новый голос. Спокойный, уверенный, абсолютно профессиональный женский голос:
— Спокойно, мама, не паникуйте. Я фельдшер. Дайте, пожалуйста, посмотреть ребенка. Так, малыш, дыши… Дыши глубже, вот так… Ты молодец, ты сильный! Откройте все окна в машине! Максимальный приток свежего воздуха! Расстегните ему воротник, снимите все, что может стеснять дыхание!
«Кто это? Откуда, черт возьми, посреди ночной трассы взялся компетентный, не паникующий человек?»
— Алена, кто это⁈ — Шаповалов вцепился в трубку, как в последнюю надежду. — Кто там с вами⁈
— Я… я не знаю… — всхлипывала жена. — Какая-то девушка… Из другой машины скорой помощи… Они ехали мимо, остановились, увидели нас…
Женский голос зазвучал ближе — видимо, Алена передала ей телефон:
— Меня зовут Вероника Орлова, фельдшер высшей категории, бригада скорой помощи номер семнадцать, город Муром. У вашего сына тяжелейшая гипоксия на фоне острого ларингоспазма, осложненная выраженной бронхообструкцией. Клиническая картина абсолютно типична для тяжелой, молниеносной формы «стекляшки» у детей. Мы немедленно забираем его в нашу машину. У нас полный реанимационный комплект. Будем в Центральной Муромской больнице через десять минут.
Орлова… Вероника Орлова. Она знает, что делает!
— Вы сможете… — голос Шаповалова впервые за много лет дрогнул. — Вы сможете довезти его живым? Я мастер Шаповалов… это мой сын…
— Сделаю все возможное и невозможное, — твердо ответила Вероника. — У меня большой опыт работы с детскими неотложными состояниями. Я специализировалась на педиатрической реанимации до того, как перешла на скорую. Мы уже переносим его. Андрей, аккуратнее! Поддерживай голову и шею! Следи за проходимостью дыхательных путей! Кислородную маску не снимать ни на секунду!
Десять минут тянулись как десять часов. Шаповалов неподвижно стоял посреди кабинета, вцепившись в телефон, и считал секунды, вслушиваясь в каждый звук, доносящийся из трубки.
Вой сирены. Спокойный голос Вероники, периодически дающей короткие указания своему напарнику:
— Андрей, сальбутамол через небулайзер! Немедленно! Две небулы по два с половиной миллиграмма! Интервал пять минут! Пульсоксиметр на средний палец — на указательном из-за спазма сосудов плохо читает! Так, сатурация восемьдесят два процента — очень мало, но по крайней мере стабильно. Готовь интубационный набор! Детский, размер четыре с половиной! Клинок Миллера, прямой, номер один! И набери в шприц ампулу адреналина — ноль целых три миллиграмма в разведении один к десяти тысячам! На случай остановки!
«Она готовится к худшему. Интубация, адреналин… Но делает это спокойно, методично, без суеты. Профессионал. Настоящий, черт возьми, профессионал. Спасибо тебе, господи, за эту девушку! За то, что она по какой-то невероятной случайности оказалась именно там, именно в этот момент!»
— Мастер Шаповалов, — голос Вероники в трубке звучал абсолютно спокойно, несмотря на вой сирены и скрип покрышек на резких поворотах. — Ваш сын стабилен. Сатурация после первой ингаляции бронхолитиков поднялась до восемьдесят пяти процентов. Это еще не норма, но уже не критично. Частота дыхания тридцать два в минуту — тахипноэ сохраняется, но уже не такое загнанное. Везем с максимальной скоростью. Водитель у нас — бывший таксист, он знает каждую улицу.
— Преднизолон… вы вводили? — спросил Шаповалов, изо всех сил стараясь думать как врач, а не как обезумевший от страха отец.
— Ваша предыдущая бригада ввела шестьдесят миллиграммов, я вижу запись в карте. Сейчас я добавлю еще тридцать — для ребенка весом двадцать килограмм это вполне в пределах безопасной суточной дозировки. Пульс-терапия высокими дозами гормонов при тяжелой «стекляшке» у детей показала очень хорошие результаты в последнем исследовании Гильдии.
«Грамотно. Очень, черт побери, грамотно. Она знает последние протоколы, знает дозировки, не боится принимать самостоятельные, ответственные решения. Откуда, скажите на милость, в заштатном провинциальном Муроме такой специалист? Это все влияние одного человека…»
Он вспомнил, как всего полгода назад учил Мишку кататься на двухколесном велосипеде. Как тот, не удержав равновесие, упал, сильно разбил коленку, но не заплакал.
Встал, отряхнул пыльные шорты и, глядя на отца снизу вверх своими серьезными глазами, сказал: «Папа, я сильный, как ты!» И снова сел на велосипед. И поехал.
«Держись, сынок. Ты сильный. Ты справишься. Папа в тебя верит».
Наконец, после целой вечности ожидания:
— Мы на месте! — голос Вероники. — Приемный покой Центральной Муромской! Носилки сюда! Детские! Живо!
Шум, топот ног, какие-то голоса.
— Алена! — крикнул Шаповалов в трубку. — Дай телефон дежурному врачу! НЕМЕДЛЕННО!
Пауза, потом молодой, испуганный, едва знакомый голос:
— Дежурный лекарь Петренко слушает…
«Петренко… Сын старого Петренко из травматологии. Молодой, года два после института. Неопытный. Паникер от природы. Из тех, кто в любой критической ситуации теряется и начинает судорожно листать учебник».
— Петренко, это Мастер-целитель Шаповалов! — его голос стал стальным, командирским, не терпящим ни малейших возражений. — Я прекрасно знаю, кто вы! Слушайте мой приказ и выполняйте беспрекословно!
— С-слушаю, Мастер Шаповалов!
— Вы СЕЙЧАС ЖЕ — слышите меня, СЕЙЧАС ЖЕ! — находите целителя Илью Разумовского! Мне глубоко плевать, где он сейчас — дома, спит, на другом вызове, в туалете, в морге, на крыше! Поднимите на уши всю больницу, обзвоните все отделения, но чтобы через пять минут — МАКСИМУМ ПЯТЬ МИНУТ! — он был у моего сына! Вы поняли меня⁈
— Но, Мастер Шаповалов, сейчас же еще не девять часов, его смена только…
— МОЛЧАТЬ! — Шаповалов заорал так, что в соседних кабинетах наверняка все вздрогнули. — ЭТО ПРИКАЗ! Не просьба, не рекомендация — это ПРИКАЗ! Найдите Разумовского! Только он! Никого другого к моему сыну не подпускать на пушечный выстрел! Если через пять минут его не будет там — я лично приеду и вырву вам печень через горло! Вам это понятно⁈
— П-понятно! Ищу! Уже бегу.
Шаповалов снова услышал голос жены в трубке.
— Игорь? Игорь, мы в больнице… Мишку сразу увезли… Та девушка, Вероника, сказала — в детскую реанимацию… Я ничего не понимаю, что происходит…
Реанимация. Мой сын в реанимации. Те самые слова, которые я сам говорил сотням, тысячам отчаявшихся родителей, теперь, как бумеранг, вернулись и ударили по мне самому.
— Алена, слушай меня очень, очень внимательно, — он старался говорить максимально спокойно и четко, хотя внутри у него все рвалось и кричало от ужаса. — Сейчас к тебе должен прийти молодой лекарь. Совсем молодой. Его зовут Илья Разумовский. Запомни это имя — И-лья Ра-зу-мов-ский. Светлые волосы, голубые глаза, высокий. Не подпускай к Мишке НИКОГО, пока не придет именно он. ТОЛЬКО ОН. Ты меня поняла?
— Илья… Разумовский… — растерянно повторила Алена. — Но почему именно он? Разве в детской реанимации нет других, более опытных лекарей?
Как ей объяснить? Как объяснить ей, своей жене, тоже педиатру, что этот молодой лекарь, которого я еще полгода назад презрительно, за глаза, называл «выскочкой», — гений?
Что у него есть какой-то необъяснимый, почти дьявольский дар, которого нет больше ни у кого в этой проклятой Империи?
Что он может видеть болезнь изнутри, находить то, что упускают десятки других, более опытных и титулованных специалистов?
— Он лучший, — просто сказал Шаповалов, потому что это была единственная правда. — Он лучший диагност, которого я когда-либо знал. У него… у него особые способности. Он найдет способ помочь нашему Мишке. Просто верь мне.
— Игорь… — голос жены снова дрогнул. — Приезжай… Пожалуйста… Мишка все время зовет тебя… Он хочет, чтобы папа был рядом…
Эти слова били как удары раскаленного хлыста. Каждое — по живому, по самому больному месту.
«Мишка зовет папу. А папа в трехстах километрах от него, в чужом городе, оперирует чужих людей. Папа выбрал свой проклятый долг перед профессией вместо священного долга перед семьей. Папа — герой для всех, кроме своего собственного, единственного сына».
— Не могу, — слова давались с чудовищным, нечеловеческим трудом, будто он выплевывал изо рта раскаленные угли. — Алена, пойми… Тут сотни, сотни больных. Половина в критическом состоянии. Я сегодня уже сделал четыре экстренных операции. Если я сейчас все брошу и уеду, здесь некому будет оперировать. Люди умрут. Дети умрут.
«Чужие дети. Но тоже чьи-то сыновья, чьи-то дочери. Тоже любимые, единственные. У каждого из них есть свой папа или своя мама, которые сейчас стоят в коридоре и молятся о спасении. И я их единственная надежда здесь. Проклятая медицинская этика. Проклятая клятва Гильдии».
— Я понимаю, — голос жены был полон слез, но и горького, выстраданного понимания тоже. — Ты нужен там. Ты всегда нужен где-то там. Вечно спасаешь мир по кусочкам. Просто… просто будь на связи. Пожалуйста.
— Каждую минуту буду на связи, — пообещал Шаповалов. — И я сейчас сам позвоню Разумовскому. Все проконтролирую.
Он отключился и тут же, дрожащими пальцами, набрал номер Ильи.
Гудки. Один, два, три…
«Возьми трубку, черт тебя дери! Возьми же! Это вопрос жизни и смерти!»
Четыре, пять…
«Если он сейчас не возьмет трубку, я… я не знаю, что я сделаю.»
Связь оборвалась.