Глава 14

Мне снился странный, вязкий сон.

Я стоял посреди огромной операционной, но вместо привычных белых стен меня со всех сторон окружали гигантские, уходящие в бесконечную высоту кристаллы — голубоватые, полупрозрачные, пульсирующие внутренним светом и растущие прямо из пола.

В каждом кристалле был заморожен человек.

Фырк, раздувшийся до размеров гризли, скакал по верхушкам этих кристаллов, что-то отчаянно кричал мне, размахивая своими огромными мохнатыми лапами, но я не слышал ни единого звука.

Я попытался подойти к одному из кристаллов, попытался прикоснуться, чтобы помочь, но мои руки проходили сквозь холодную поверхность как сквозь воду.

И тут до меня дошло — это не они заперты в кристаллах.

Это я.

Я смотрю на этот мир изнутри своей собственной ледяной, прозрачной тюрьмы, а весь мир снаружи отчаянно пытается до меня достучаться…

ДЗЗЗЗ… ДЗЗЗЗ… ДЗЗЗЗ…

Резкий, дребезжащий звук ворвался в мой беззвучный сон. Кристаллы с звоном разлетелись на тысячи острых, сверкающих осколков, и я…

Проснулся.

Первые несколько секунд сознание отказывалось собираться в единое целое. Где я? Что происходит? Почему так дико болит шея?

Жесткая, неудобная поверхность под щекой — определенно не подушка, а что-то с острыми углами.

Кабинет Снегирева.

Я заснул прямо на его разложенных дневниках. Всю ночь просидел над записями столетней давности, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, и вырубился под утро, как последний студент перед экзаменом.

Телефон на столе продолжал надрываться, вибрируя и подпрыгивая на полированной поверхности.

Так, соберись, Разумовский. Телефон. Кто-то названивает с утра пораньше. Это либо конец света, либо что-то очень, очень близкое к нему.

Экран телефона светился безжалостно. Я прищурился, пытаясь разобрать буквы.

«Шаповалов И. С.»

Шаповалов? В семь утра? Он же во Владимире…

Если он звонит в такое время… Значит что-то случилось.

— Алло? — мой голос прозвучал хрипло.

— ИЛЮША! — крик Шаповалова, ударил по барабанным перепонкам. — Родненький! Миленький! Спаси! Мишка… МОЙ СЫН МИШКА! В РЕАНИМАЦИИ!

Сон испарился мгновенно, без следа.

Адреналин шарахнул по венам лучше любого двойного эспрессо. Мозг переключился в боевой режим за долю секунды.

Мишка — его сын. Шесть лет. Единственный, поздний, обожаемый ребенок. Шаповалов души в нем не чаел, хоть и тщательно скрывает это за своей обычной маской циничного хирурга.

— У него «стекляшка»! — Шаповалов выкрикивал слова как автоматная очередь. — Тяжелейшая форма! Орлова привезла его полчаса назад! Дыхательная недостаточность! Они подключили его к ИВЛ, но это не помогает! Сатурация семьдесят процентов на чистом кислороде! Они говорят… — его голос окончательно сломался, перейдя в сдавленный шепот, — они говорят, он не протянет и часа!

Семьдесят процентов сатурации на стопроцентном кислороде — это медицинская катастрофа. Норма — девяносто пять и выше. При восьмидесяти начинается выраженная гипоксия тканей. При семидесяти — необратимые изменения в клетках головного мозга. У этого ребенка есть… не так много времени.

— Игорь Степанович, — я вскочил, пошатнулся от резкого головокружения, схватился за край тяжелого дубового стола. — Какие еще симптомы? Температура? Сознание?

— Сорок и два! Без сознания! Судороги были по дороге! Илья, пожалуйста… — и тут железный Шаповалов, гроза ординаторов, окончательно сломался. — Он… он же все, что у меня есть… Спаси его… Я буду должен тебе всю свою оставшуюся жизнь…

Он плачет. Игорь Степанович Шаповалов плачет. Человек, который за тридцать лет в хирургии видел тысячи смертей, не пролил ни единой слезинки. А сейчас он рыдает в трубку.

— Я уже бегу, — сказал я. — Буду в реанимации через пять минут. Четыре, если срежу через приемный покой.

— Илья… спаси его… умоляю…

— Спасу, — твердо пообещал я и отключился.

Обещания, которые никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя давать. Но что еще можно было сказать отцу, чей единственный ребенок прямо сейчас умирает?

Фырк подскочил на столе, его шерсть стояла дыбом.

— Что⁈ Кто⁈ Где⁈ Я готов к бою! — он на секунду замер, увидев выражение моего лица. — Ох… Что-то очень серьезное?

— Сын Шаповалова умирает. «Стекляшка». У нас есть от силы минут двадцать.

— Двадцать минут⁈ — Фырк запрыгнул мне на плечо. — Ты успеешь?

— Посмотрим, — я рванул к двери.

Закрыл тайную комнату. Выскочил в пустой коридор, на ходу запирая тяжелую дубовую дверь кабинета.

И побежал.

Я влетел в отделение как торнадо. Двери с двойным остеклением распахнулись с таким грохотом, что одна из стеклянных панелей жалобно дрогнула в раме.

Дежурная медсестра подпрыгнула от неожиданности и уронила металлический лоток с ампулами. Прозрачное стекло разлетелось по кафельному полу.

— Некогда! — крикнул я, не останавливаясь ни на секунду. — Потом уберу!

Ворвался в реанимацию

Картина у койки была животрепещущая.

Толпа людей в белых и синих защитных костюмах окружала маленькую детскую кровать, создавая вокруг нее плотное кольцо.

Кобрук — в помятом, явно наспех накинутом халате поверх домашнего шелкового платья.

Ее обычно идеальная прическа была растрепана, на лице ни грамма макияжа, а в глазах — едва сдерживаемая, холодная паника. Первый раз я видел ее такой растерянной, уязвимой.

Киселев стоял рядом — тоже явно поднятый по тревоге… И дежурный реаниматолог Петренко — молодой парень. Бледный как смерть. Его руки, державшие планшет с историей болезни, мелко, непрерывно дрожали, на лбу под защитной шапочкой блестела испарина.

Он паниковал.

Это был плохой, очень плохой знак — паникующий лекарь в реанимации опаснее любой, самой смертельной болезни.

Две медсестры суетились вокруг капельниц, постоянно путаясь в трубках. Анестезиолог Вашин Василий Васильевич — толстый, одышливый мужчина — отчаянно качал мешок Амбу, вручную вентилируя легкие ребенка. С каждым сильным нажатием его лицо становилось все более багровым.

А на кровати…

Он такой маленький.

Это было не живое дитя, а маленькое, синюшное, почти безжизненное тельце, опутанное проводами и трубками.

Его кожа приобрела страшный, темно-фиолетовый оттенок, цвет перезрелого баклажана — выраженный, тотальный цианоз. Губы были почти черными. Веки полуоткрыты, но зрачки закатились, виднелись только пугающие белки.

Его маленькая грудная клетка едва-едва поднималась, несмотря на все отчаянные усилия анестезиолога.

Это было уже не дыхание. Это была агония. Организм делал последние, судорожные попытки зацепиться за уходящую жизнь.

Монитор витальных функций истошно, непрерывно пищал, показывая цифры прямиком из кошмара любого реаниматолога:

Сатурация кислорода (SpO2): 68% (при норме выше 95%)

Частота сердечных сокращений (ЧСС): 186 ударов в минуту (критическая тахикардия компенсации)

Артериальное давление (АД): 70/40 мм рт.ст. (шок!)

Температура тела: 40.3°C (гиперпирексия)

Частота дыхательных движений (ЧДД): 48 в минуту (запредельное тахипноэ)

Все системы организма были на самом пределе.

Сердце работало на износ, пытаясь прокачать густую, лишенную кислорода кровь.

Мозг отчаянно сигнализировал о нехватке воздуха, заставляя дыхательные мышцы сокращаться с бешеной скоростью.

Организм выжимал из себя самые последние резервы. Еще минут десять, максимум пятнадцать такого состояния — и начнется необратимое, тотальное повреждение коры головного мозга.

Потом — точка невозврата.

— Разумовский! — Кобрук резко повернулась ко мне, ее обычно холодные серые глаза были полны отчаяния. — Слава богу! Мы не знаем, что делать! Ничего не помогает!

Первый раз я видел, чтобы наша «железная леди» публично признавалась в собственном бессилии. Обычно она скорее умрет, чем покажет свою слабость.

Петренко выпалил единой, сплошной скороговоркой, захлебываясь словами:

— Картина тяжелой «стекляшки» с молниеносным течением! Поступил тридцать пять минут назад! Сразу интубировали! Аппарат ИВЛ на самых жестких, максимальных параметрах! PEEP — пятнадцать сантиметров водного столба! FiO2 — сто процентов! Но легкие не раскрываются! Комплайнс практически нулевой, аппарат пищит об обструкции! Мы попробовали ввести эндотрахеально сурфактант — Куросурф, двести миллиграмм на килограмм веса — никакого, абсолютно никакого эффекта! Гормоны — преднизолон сто двадцать миллиграммов внутривенно — тоже без малейшего результата!

Говорит как робот, выдает заученные фразы из протокола. Это признак паники — мозг отключает творческое мышление и переключается на автопилот, человек просто делает то, чему его учили, но совершенно не думает.

— Все отойдите, — скомандовал я, протискиваясь к кровати. — Дайте осмотреть.

Толпа тут же расступилась, давая мне дорогу.

Я положил ладонь на маленькую, вздымающуюся в бешеном ритме грудную клетку. Кожа горячая, сухая, как раскаленная печка — лихорадка зашкаливала.

Под моей ладонью я чувствовал отчаянные, неритмичные, почти птичьи удары крошечного сердца — оно уже срывалось в галоп, работая на самом пределе своих возможностей.

Дыхание было поверхностным, свистящим. Даже без стетоскопа в легких были слышны влажные, булькающие хрипы — верный признак того, что ребенок буквально тонет в собственной воспалительной жидкости.

Так. Нужна полная картина. И очень, очень быстро.

— Фырк, — мысленно позвал я. — Экстренная, тотальная диагностика. Ныряй внутрь. Мне нужно знать все — легкие, сердце, мозг, почки. Полный отчет по всем системам. У нас есть от силы минут пять, не больше.

— Понял, шеф! — Фырк спрыгнул с моего плеча и буквально нырнул в грудь ребенка. — Провожу глубокую разведку

Параллельно с Фырком я активировал свой собственный Сонар, направив его на полную.

Поток чистой Искры хлынул через мои ладони, превращаясь в невидимый, всепроникающий сканирующий луч. Мой дар пронзил маленькое, агонизирующее тело насквозь, считывая информацию с каждой клетки, каждого капилляра, каждого органа.

Температурная карта — гигантские, полыхающие очаги воспаления были везде, но особенно ярко горели легкие и сердце.

Карта плотности тканей — легкие были плотными, почти твердыми, как камень, полностью консолидированными, без малейшего просвета.

Карта кровотока — он был критически замедлен, вязкость крови повышена, эритроциты слипались в уродливые "монетные столбики'.

Карта оксигенации — катастрофически низкая, все ткани тела буквально кричали, задыхались от кислородного голодания.

— Двуногий! — голос Фырка взорвался в моей голове, полный неподдельного ужаса. — Это жопа! Ты уж прости за мой французский, но другого, более точного слова здесь просто нет!

— Докладывай. Конкретно, по пунктам.

— Легкие! Они… они не просто отекли, как при обычной пневмонии! Альвеолы, эти твои воздушные мешочки, полностью забиты какой-то густой, желеобразной массой! Как застывший холодец! Или как силиконовый герметик! Эта дрянь намертво заполнила все воздушные пространства! Кислород просто физически не может пройти через этот барьер! Это не обычный отек легких!

Желеобразная масса в альвеолах? Это совершенно не типично для классического ОРДС. Больше похоже на массивную, неконтролируемую экссудацию фибрина или… какой-то белковый гель? Продукт абсолютно извращенной, безумной иммунной реакции?

— Что с сердцем?

— Сердце тоже в полном аду! Миокард, весь воспаленный, отечный! Он выглядит как губка, насквозь пропитанная водой! Сократимость упала процентов на семьдесят, если не больше! Оно еле-еле качает! И… о, черт… Двуногий, я вижу микротромбы! Сотни, тысячи микротромбов! Все мелкие сосуды сердца, коронарные артериолы, забиваются на глазах! Это же ДВС-синдром начинается!

Миокардит в сочетании с ДВС. Диссеминированное внутрисосудистое свертывание — состояние, при котором кровь начинает сворачиваться прямо внутри сосудов по всему телу. Абсолютно смертельное осложнение. У нас еще меньше времени, чем я думал.

— Мозг?

— Мозг пока держится, но на самом, самом пределе! Нейроны начинают массово погибать от гипоксии! Я уже вижу десятки мелких, точечных микроинсультов в коре! Если не восстановить нормальную оксигенацию в ближайшие пять-десять минут — будут тотальные, необратимые повреждения! Он останется 'овощем"!

— Почки? Печень?

— Почки уже практически отказали! Фильтрация на нуле, мочи в мочевом пузыре нет уже больше часа! Печень увеличена в два раза, вся воспалена! Селезенка тоже! Это полиорганная недостаточность, шеф! Все системы организма рушатся одновременно, как домино!

Я медленно выпрямился. В голове, за какие-то доли секунды, выстроилась полная, ужасающая, но кристально ясная картина.

Гипертоксическая форма «стекляшки». Но не простая.

Это не вирус убивал его напрямую. Это был классический цитокиновый шторм — его собственная иммунная система сошла с ума и с яростью берсерка атаковала собственный организм.

Интерлейкины, фактор некроза опухоли, десятки других медиаторов воспаления — все это было выброшено в кровь одновременно, в чудовищных, несовместимых с жизнью концентрациях.

Результат — тотальное, саморазрушительное поражение всех органов.

Легкие забиты этим странным побочным продуктом этой гиперреакции.

Обычная искусственная вентиляция здесь абсолютно бесполезна — никакого давления не хватит, чтобы продавить эту вязкую, клейкую массу. Сурфактант тоже не поможет — он работает с поверхностным натяжением жидкости в альвеолах, а тут — тотальная механическая обструкция.

Сердце поражено тяжелейшим токсическим миокардитом. Его насосная функция критически снижена. Инотропная поддержка, вроде адреналина или дофамина, может помочь, но очень ненадолго — измученная, воспаленная сердечная мышца просто не способна нормально сокращаться, сколько ее ни подстегивай.

А ДВС-синдром — это вообще катастрофа в катастрофе. Все факторы свертывания крови расходуются на образование этих бесполезных, закупоривающих сосуды микротромбов.

Стандартная терапия, прописанная во всех протоколах, здесь была абсолютно бессильна. Она не успевала за скоростью, с которой болезнь пожирала его изнутри.

Очень скоро начнется вторая, самая страшная фаза. Его кровь, перенасыщенная продуктами воспаления, превратится в воду — она просто перестанет сворачиваться. Он начнет кровоточить отовсюду: из носа, из десен, из мест уколов. Любой сосуд в его мозгу или животе может лопнуть в любую секунду.

Можно, конечно, пойти на отчаянные меры. Влить в него за раз чудовищную дозу гормонов в надежде «оглушить» его взбесившийся иммунитет. Или попытаться «промыть» всю его кровь, прогнав ее через сложнейшие фильтры. Но это все — полумеры, паллиатив. Это как вычерпывать воду из тонущей лодки, не заделав пробоину. Пока его сердце и легкие не работают, пока они не отдыхают, этот ребенок обречен.

Нужно было что-то совершенно радикальное. Что-то, выходящее за рамки всех существующих протоколов…

И тут меня осенило.

Мысль была настолько дикой… Но другой альтернативы просто не было.

Я медленно поднял голову, обвел взглядом собравшихся вокруг кровати коллег. На их лицах, искаженных паникой и растерянностью, читалась последняя, наивная, отчаянная надежда.

Придется оправдывать ожидания. Или хотя бы попытаться.

— Ситуация критическая, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно, уверенно и академично. — У ребенка не просто тяжелая форма «стекляшки». Это ее вариация с развитием тотального цитокинового шторма.

— Как неконтролируемая аутоиммунная реакция? — подал голос Киселев.

— Хуже. Гораздо хуже. При классических аутоиммунных болезнях этот процесс растянут на месяцы и годы. Здесь — на считанные часы. Его легкие забиты густым белковым экссудатом, который полностью блокирует газообмен — поэтому ИВЛ бесполезна. Сердце поражено острым токсическим миокардитом — оно едва способно качать кровь. И, что самое страшное, начинается ДВС-синдром — кровь сворачивается прямо в мелких сосудах. Это полиорганная недостаточность в терминальной стадии.

— И что делать? — голос Кобрук дрогнул, в нем больше не было привычных стальных ноток. — Что мы можем сделать?

Я сделал глубокий вдох, собираясь с духом.

— При стандартной терапии этот ребенок умрет в течение ближайших пятнадцати, максимум двадцати минут. Это медицинский факт. Но есть один вариант. Безумный, запредельно рискованный, но, боюсь, единственный. И это — ЭКМО.

Тишина. Гробовая тишина, в которой был слышен только истошный писк мониторов и бульканье аппарата ИВЛ. А потом все заговорили разом, и это было похоже на взрыв.

— ЭКМО⁈ — Киселев побледнел как полотно. — Разумовский, вы в своем уме⁈ Ребенку⁈ Шестилетнему ребенку⁈

— Вы с ума сошли! — Петренко инстинктивно попятился от кровати. — Это же… это же глубоко экспериментальная процедура! У нас в Империи даже утвержденного протокола для педиатрической ЭКМО не существует!

— Это нелицензированное применение высокотехнологичной магической помощи! — Кобрук схватилась за голову, ее лицо исказилось от ужаса. — Если что-то пойдет не так, Гильдия целителей нас не просто лишит лицензий — нас всех уничтожит! Это будет конец карьеры для каждого из присутствующих!

Предсказуемая реакция. Страх перед ответственностью гораздо сильнее инстинктивного желания спасти жизнь. Эта проклятая медицинская система, построенная на протоколах и страхе наказания, превращает лекарей в трусов, боящихся сделать хотя бы один шаг в сторону от утвержденной, безопасной инструкции.

— У вас есть альтернативы? — я обвел их холодным, тяжелым взглядом, на секунду фиксируя зрительный контакт с каждым. — Давайте говорить начистоту. Если мы продолжим вашу стандартную, протокольную терапию — через сколько он умрет? Петренко?

Молодой реаниматолог сглотнул, его кадык дернулся.

— При такой динамике… и отсутствии ответа на терапию… пятнадцать, максимум двадцать минут. В этом Илья прав.

— Киселев? Ваш прогноз?

— Я согласен. Может, протянет чуть больше — детский организм иногда удивляет своей живучестью. Но не более получаса.

— Анна Витальевна?

Она на секунду закрыла глаза, ее ресницы дрогнули.

— Он умирает, — прошептала она. — Прямо сейчас, на наших глазах.

— Именно, — жестко кивнул я. — Так что выбор у нас до смешного простой. Мы можем стоять здесь и смотреть, как он медленно умирает, при этом безукоризненно соблюдая все протоколы и инструкции. И наши карьеры будут в полной безопасности. Или мы можем попытаться его спасти, грубо нарушив все мыслимые и немыслимые правила.

Я сделал паузу, а потом нанес последний, самый жестокий и грязный удар.

— И еще одно. Это сын Игоря Степановича Шаповалова. Начальника нашей хирургии. Мастера-целителя. Человека, который прямо сейчас, в эту самую минуту, находится во Владимире и оперирует других детей, потому что его врачебный долг не позволил ему бросить своих пациентов даже ради собственного ребенка. А теперь представьте: вы готовы через час позвонить ему и сказать: «Извините, Игорь Степанович, ваш сын умер. Мы, конечно, могли бы попытаться его спасти, но, знаете ли, очень побоялись нарушить инструкцию»?

Прямое давление на чувство вины и животный страх перед начальством. Но чертовски эффективно. Иногда людей нужно хорошенько пнуть, чтобы они, наконец, начали действовать.

Кобрук побледнела еще сильнее. Киселев нервно сжал кулаки. Все присутствующие прекрасно понимали — если ребенок умрет, а они даже не попытаются сделать все возможное и невозможное…

Шаповалов их уничтожит. Не физически, конечно. Но они не могли так подставить коллегу.

— К тому же, — добавил я, намеренно смягчая тон, чтобы дать им соломинку, за которую можно было ухватиться, — формально мы не нарушаем закон. Процедура ЭКМО как метод лечения в Империи разрешена. Да, утвержденного педиатрического протокола не существует. Но не существует и прямого, официального запрета на ее применение у детей. Это, так сказать, серая юридическая зона. А в экстренной, жизнеугрожающей ситуации лекарь имеет полное право принимать нестандартные решения, исходя из высших интересов пациента.

Юридическая казуистика, конечно. На самом деле мы ходим по очень тонкому, острому лезвию. Но им сейчас была нужна эта иллюзия законности, чтобы оправдать свой страх.

Кобрук провела рукой по лицу, размазывая остатки вчерашней туши.

— Черт… Черт возьми… Шаповалов меня действительно убьет, если мы даже не попробуем… Ладно! — она резко выпрямилась, ее глаза снова обрели привычный стальной блеск. — Действуйте, Разумовский! Вся ответственность на вас! Я подпишу любые бумаги задним числом!

Умница. «Железная леди» вернулась. Она прикроет меня административно, если вдруг что-то пойдет не так.

— Отлично! — я резко повернулся к застывшей в оцепенении команде, мгновенно переключаясь в режим полевого командира. — Так! Слушать всем! У нас есть от силы десять минут на подготовку! Каждая секунда на счету! РАБОТАЕМ.

Я начал раздавать приказы как генерал перед решающей атакой. Четко, быстро, без малейшего права на возражения или панику.

— Петренко! — сказал я дежурному реаниматологу. — С этой секунды ты — главный по аппарату ЭКМО! Быстро готовь аппарат! Педиатрический контур, объем праймирования двести пятьдесят миллилитров! Расчетный поток — полтора-два литра в минуту для веса в двадцать с небольшим килограмм! Проверь оксигенатор, газовую смесь, все датчики давления!

Петренко — умный парень. Схватывает все на лету. И что гораздо важнее — он не боится нового, неизведанного. Из него выйдет отличный лекарь, если он не сломается под этим давлением.

— Понял! — он кивнул и, не теряя ни секунды, бросился к аппарату ЭКМО, стоявшему в углу палаты, как огромный, спящий металлический монстр.

— Киселев! — я резко повернулся к застывшему в оцепенении заведующему всей хирургией. — Игнат Семенович, мне нужны ваши золотые руки!

Я, конечно, мог бы провести канюляцию и сам. Но Киселев сейчас был унижен, растерян. Если я полностью отстраню его от такой уникальной, сложнейшей операции, он обидится. А обиженный, деморализованный начальник в такой критический момент — это последнее, что мне было нужно.

— Вы — лучший сосудистый хирург в этой больнице. У мальчика крошечные сосуды — бедренная артерия и вена сейчас не толще простого карандаша. Здесь нужна ювелирная точность. Будете моим первым ассистентом. Я проведу саму канюляцию под контролем ультразвука, а вы обеспечите нам идеальный хирургический доступ и безупречный гемостаз.

Дал ему важную, ответственную роль. Подчеркнул его уникальное мастерство. Мужское эго удовлетворено. Теперь он будет работать на полную, с азартом, а не из-под палки.

Киселев выпрямился, его плечи расправились, в глазах вместо паники появился профессиональный азарт.

— Понял! Что нужно для доступа?

— Сосудистый набор, педиатрический! Самые маленькие зажимы типа «Бульдог»! Маленькие ретракторы Вейтланера! Атравматический шовный материал пять ноль на колющей игле!

— Будет сделано! — он тут же повернулся к растерянной медсестре. — Галина! Слышала? Быстро в центральную операционную! Неси все, что целитель Разумовский сказал! Бегом!

— Алина! — я посмотрел на старшую медсестру. — Стерильный стол, инструменты по списку, который сейчас даст Киселев! И немедленно подготовьте канюли для ЭКМО — педиатрические, самого малого диаметра, какие только есть! Четырнадцать и шестнадцать!

— Поняла! — она коротко кивнула и тут же бросилась к шкафам с расходными материалами. — Светлана, быстро, помогай мне! Маша, тащи стерильное операционное белье!

— Вашин! — анестезилог вздрогнул, когда я обратился к нему. — Хватит паниковать! С этой секунды ты отвечаешь за анестезию и гемодинамический мониторинг!

— Но я… я никогда не вел анестезию при ЭКМО…

— НАУЧИШЬСЯ! — рявкнул я так, что он подпрыгнул. — Фентанил — два микрограмма на килограмм! Рокуроний — один миллиграмм на килограмм! Держи среднее артериальное давление не ниже шестидесяти на норадреналине — начни с дозы ноль один микрограмм на килограмм в минуту! И следи за этими показателями как за собственной жизнью!

Дал ему конкретные цифры, конкретные, простые задачи. В состоянии паники люди не могут думать абстрактно, им нужны четкие, почти военные инструкции.

— Медсестры! — я повысил голос, обращаясь ко всем сразу. — Кровь! Мне срочно нужна кровь! Эритроцитарная масса — две единицы! Свежезамороженная плазма — две единицы! Тромбоконцентрат — одна доза! ЭКМО сильно разжижает кровь, у нас почти наверняка будет кровотечение!

— Какая группа крови⁈ — крикнула старшая медсестра из коридора.

— Первая положительная! Нет, стоп! — я на секунду замер, повернулся к Алине. — Какая группа у мальчика?

— Вторая положительная! — ответила она мгновенно, не отрываясь от подготовки инструментов. — Я проверила сразу же при поступлении!

Молодец. Хорошая медсестра.

— Вторая положительная или первая отрицательная как универсальный донор! — скорректировал я свой приказ. — Быстро!

Фырк запрыгнул мне на плечо, его маленькие коготки впились в ткань халата.

— Эй, полководец! Ты действительно уверен в этом тотальном безумии? ЭКМО для маленького ребенка — это же как из пушки по воробьям стрелять!

— У нас нет другого выбора, — мысленно, почти не отвлекаясь, ответил я. — Либо эта пушка, либо воробей сейчас умрет.

— А если… если не получится?

Я посмотрел на маленькое, синее тельце на кровати. На цифры на мониторе, которые продолжали медленно, но неумолимо ползти вниз.

Получится. Просто обязано получиться.

Все было готово. За какие-то немыслимые десять минут детская реанимационная палата превратилась в полностью функциональную операционную. Стерильные простыни покрывали все поверхности.

На передвижных столиках, выстроенных полукругом, в идеальном порядке лежали лотки с блестящими хирургическими инструментами. Аппарат ЭКМО, подключенный и заправленный, тихо гудел рядом с кроватью — холодный, бездушный стальной монстр с десятками прозрачных трубок, готовый в любой момент забрать на себя и вернуть обратно саму жизнь.

Мальчик на столе.

Его тельце было почти полностью скрыто под стерильными простынями, открыт был только небольшой квадрат кожи в правом паху — наша зона доступа к бедренным сосудам.

Кожа там, тщательно обработанная йодом, блестела в свете операционных ламп.

Я стоял над ним с длинной иглой-проводником в руке. Четырнадцать гейдж — толстая, как плотницкий гвоздь. Для взрослого мужчины — стандартный размер. Для шестилетнего ребенка — огромное, чудовищное сверло.

Нужно попасть в бедренную вену и артерию. Один неверный, дрогнувший на миллиметр прокол — и я получу массивное, неконтролируемое кровотечение. Два промаха — и у нас просто закончится время.

Я активировал Сонар на максимальную мощность.

Визуализация была идеальной — я видел сосуды так четко, словно они были нарисованы на рентгеновском снимке. Вот тонкая синяя ниточка бедренной вены. Рядом, чуть глубже — артерия, немного толще, слабо пульсирующая в такт затухающему сердцу.

Спазм сосудов на фоне глубочайшего шока. Они сжались до самого предела. Попасть в них будет все равно что продеть тонкую нитку в игольное ушко. В полной темноте. Во время землетрясения.

— Скальпель, — я молча протянул руку.

Алина тут же вложила в мою ладонь холодную сталь инструмента.

Разрез. Маленький, аккуратный, не больше двух сантиметров. Кровь — совсем чуть-чуть, почти капля, сосуды были полностью спазмированы. Киселев тут же промокнул рану стерильной марлевой салфеткой, маленьким ретрактором развел ее края.

— Вижу фасцию, — пробормотал я, скорее для себя, чем для него. — Рассекаю…

Еще один осторожный, выверенный разрез, глубже. Желтоватая жировая клетчатка, потом — вот они.

Сосуды. Крошечные, почти невидимые, как тонкие шелковые ниточки.

— Они же микроскопические… — выдохнул Киселев, склонившись рядом.

— Мы справимся, — сказал я твердо.

Я взял иглу. Медленно, миллиметр за миллиметром, под непрерывным контролем Сонара, я начал продвигать ее острый кончик к тонкой синей линии вены.

Кончик иглы едва заметно дрожал — не от страха, от чудовищного физического и ментального напряжения. Нужна была абсолютная, запредельная точность.

Еще чуть-чуть… Еще полмиллиметра… Аккуратно… Не торопись…

И в этот самый, самый критический момент случилось худшее из того, что могло случиться.

ПИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИ!

Монитор витальных функций взвыл одной долгой, непрерывной, душераздирающей нотой, как сирена воздушной тревоги.

— АСИСТОЛИЯ! — заорал Петренко, его голос сорвался на истерический визг. — ОСТАНОВКА СЕРДЦА!