Глава 4

Красная зона располагалась на первом этаже больницы, в огромном помещении, которое экстренно переоборудовали под сортировочный пункт. Длинные, бесконечные ряды стульев, временные ширмы из натянутых на стойки простыней, несколько кушеток для осмотра.

И люди. Десятки, если не сотни, людей.

Резкий запах дезинфекции ударил даже через плотный респиратор, от которого першило в горле.

Старшая медсестра — Галина Петровна, железная леди предпенсионного возраста с вечно поджатыми губами — пробилась ко мне сквозь толпу.

— Целитель Разумовский! Наконец-то! У нас тут полный хаос! Вон та секция — ваша! Самые сложные случаи, которых привозят скорые!

Я молча кивнул и приступил к работе.

Первой ко мне подскочила типичная городская мама. Женщина лет тридцати, явно из обеспеченной семьи — аккуратная стрижка, дорогой маникюр, сумочка известного бренда. На руках она держала мальчика лет пяти, который горел, как печка, его лицо было пунцовым от температуры.

— Господин лекарь, помогите! — она чуть не плакала, ее голос дрожал от паники. — У Сережи температура уже третий день! Тридцать девять, не сбивается ничем! Он весь горит!

Я быстрым, отработанным движением положил ладонь в перчатке на лоб мальчика — действительно, жар. Заглянул в горло — яркая гиперемия, миндалины увеличены, но без гнойных налетов. Приложил холодный стетоскоп к его горячей спинке, слушая легкие — дыхание жесткое, но хрипов нет.

На долю секунды я активировал Сонар. Невидимый луч прошел сквозь тело ребенка, создавая в моем сознании абсолютно точную картину. Воспаление верхних дыхательных путей — трахеит, ларингит. Легкие чистые, лишь небольшой отек слизистой крупных бронхов.

— Сатурация? — спросил я у молодой медсестры, прикрепленной ко мне в помощь.

Она приложила красный огонек пульсоксиметра к крошечному пальчику мальчика.

— Девяносто семь процентов.

Норма. Организм справляется. Прямых показаний для госпитализации в условиях коллапса нет.

— Послушайте меня внимательно, — сказал я матери, глядя ей прямо в глаза, чтобы она сконцентрировалась на мне, а не на своей панике. — У вашего сына классическая «стекляшка», но, к счастью, в относительно легкой форме. Госпитализация ему сейчас не требуется.

— Как не требуется⁈ — она вскинулась, готовая к скандалу. — Вы видите, какая у него температура⁈

— Вижу. Но температура — это нормальная защитная реакция организма на инфекцию. Важно другое — его легкие чистые, а кислород в крови в норме. В больнице сейчас такая концентрация инфекции, что, положив его сюда, вы рискуете тем, что он подхватит что-то гораздо хуже.

— Но…

— Домашний режим, — я говорил четко, как инструктор. — Обильное теплое питье — морсы, компоты, чай с лимоном. Жаропонижающие давайте только если температура поднимется выше тридцати восьми с половиной. Парацетамол или ибупрофен, можете чередовать. Если, не дай бог, появится одышка, посинение губ или кончиков ногтей — немедленно вызывайте скорую. Это понятно?

Она неуверенно кивнула.

— И еще, — добавил я. — Постоянно проветривайте комнату и увлажняйте воздух. Если нет увлажнителя, просто развесьте мокрые полотенца. Идите.

Фырк, сидевший у меня на плече, одобрительно прокомментировал:

— Правильно, гони ее домой! Тут сейчас такой зоопарк вирусов, что абсолютно здоровый за час подхватит смертельную болячку!

Следующим был пожилой мужчина.

Семьдесят два года, седой, иссохший, с руками, которые тряслись мелкой, непрерывной дрожью. В протянутой мне медкарте — стандартный букет старика: диабет второго типа, гипертония, ишемическая болезнь сердца.

Он кашлял так, что сгибался пополам, и после каждого приступа его губы приобретали отчетливый синюшный оттенок.

Сонар показал катастрофу. Двусторонняя полисегментарная пневмония, начинающийся отек легких. Правый желудочек сердца был расширен от чудовищной перегрузки.

— Срочно в реанимацию! — крикнул я санитарам. — Каталку сюда! Быстро!

Фырк на секунду нырнул в грудь пациента и тут же вынырнул обратно.

— Двуногий, у него миокард на последнем издыхании! Левый желудочек едва качает! Еще час — и будет обширный инфаркт или полная остановка!

— Спасибо, Фырк! — мысленно сказал я. Медсестре, которая подбежала ко мне. — Кислород! Через маску, на максимальном потоке! Фуросемид сорок миллиграмм внутривенно сейчас же! И преднизолон девяносто!

Санитары подкатили каталку. Мы аккуратно переложили на нее старика. Он тихо стонал, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

— В реанимацию! Бегом! — скомандовал я.

Они почти бегом покатили каталку к лифтам. Выживет ли? Шансы пятьдесят на пятьдесят, не больше. Но теперь у него хотя бы есть этот шанс.

Третий. Парень лет двадцати пяти. Модная стрижка, дорогие кроссовки, смартфон последней модели в руке. Он сидел, откинувшись на стуле, и деликатно покашливал в кулак.

Слишком деликатно для «стекляшки».

— Господин лекарь, у меня все симптомы! — начал он с театральным страданием в голосе. — Температура, кашель, жуткая слабость! Думаю, мне нужен больничный, минимум на две недели!

Я молча положил руку ему на грудь и на полсекунды активировал Сонар. Пустота.

Абсолютно здоровые легкие, чистые как у младенца. Бронхи в идеальном состоянии. Температура тридцать шесть и шесть. Даже намека на насморк нет.

Я наклонился к нему и заговорил тихо, почти шепотом, но с такой ледяной яростью, что он вздрогнул.

— Послушай меня внимательно, дружок. Температура у тебя тридцать шесть и шесть. Легкие чище, чем у олимпийского чемпиона по биатлону. Ты решил отмазаться от работы? Или, может, от армии косишь? Ты выбрал для этого очень неудачное время — в разгар эпидемии, когда люди вокруг тебя реально умирают.

Он побледнел.

— Я… я думал…

— Я даю тебе ровно тридцать секунд, чтобы ты исчез из моего поля зрения. Иначе я вызываю полицию. Статья — распространение ложной информации в условиях чрезвычайной ситуации. До трех лет лишения свободы. Время пошло. Двадцать девять, двадцать восемь…

Парень вскочил так резко, будто его ударило током.

— Я… мне уже лучше! Знаете, намного лучше! — пролепетал он и, расталкивая кашляющих людей, бросился к выходу.

Фырк разразился беззвучным хохотом у меня над головой.

— Вот это я понимаю — экспресс-терапия! Исцеление угрозой! Нобелевскую премию мира тебе за такой метод!

Я сделал глубокий вдох, насколько позволял респиратор, и, не теряя ни секунды, повернулся к следующей в очереди — бледной женщине, державшейся за живот.

— Следующий!

Следующие три часа слились в один бесконечный, гудящий конвейер страданий.

Мать-одиночка с тремя детьми — все кашляют, все с температурой, но глаза ясные, сатурация в норме. Отправил домой с подробными инструкциями и строгим наказом немедленно вызывать скорую при малейшем ухудшении.

Беременная женщина на восьмом месяце, задыхающаяся, бледная. Срочная госпитализация в обсервационное отделение роддома — угроза преждевременных родов на фоне тяжелой гипоксии.

Изможденный алкоголик с трясущимися руками и безумным взглядом, который решил, что у него «стекляшка». Отправил в наркологию с подозрением на начинающуюся белую горячку.

Подросток с астмой в анамнезе — тяжелейший приступ на фоне вирусной инфекции. В пульмонологию, срочно, под капельницу с гормонами.

Учительница средних лет, уверенная, что умирает от удушья. Паническая атака. Успокоил, заставил подышать в бумажный пакет, чтобы нормализовать уровень углекислоты в крови, отправил к дежурному неврологу.

Я превратился в сортировочную машину. Бесчувственный, эффективный механизм.

Взгляд, прикосновение, короткий импульс Сонара — решение. Домой или в больницу. Спасать или отпустить на амбулаторное лечение. Эмоции отключились, остался только холодный расчет.

К одиннадцати утра я осмотрел больше пятидесяти человек. Респиратор под маской промок насквозь от собственного дыхания, защитные очки запотели так, что приходилось постоянно протирать их краем перчатки. Спина болела от сотен наклонов к пациентам. Ноги гудели от непрерывного стояния.

— Господин лекарь Разумовский! — молодая медсестра, моя помощница, дернула меня за рукав. Ее глаза за стеклами очков были огромными от ужаса. — Там привезли… Вы… вы должны это увидеть!

До того как она сказала, я слышал вой сирен. Но это был не обычный монотонный вой линейной бригады. Это был особенный, пронзительный крик реанимобиля, летящего на максимальной скорости. Сразу понял, что что-то не так.

Тяжелые двери приемного покоя распахнулись с грохотом. Два санитара вкатили каталку. И весь зал, до этого гудящий от кашля и стонов, замер. Наступила звенящая, мертвая тишина.

На каталке лежал мужчина. Возраст определить было невозможно — может пятьдесят, может шестьдесят. Седые, редкие волосы прилипли ко лбу, мокрому от пота. Лицо было искажено маской нечеловеческого страдания.

Но не это шокировало всех.

Он горел. В буквальном, физическом смысле слова. От его кожи исходил едва заметный пар. Медсестра, подбежавшая с электронным термометром, поднесла его ко лбу пациента. Прибор пискнул.

— Господи! — выдохнула она, глядя на экранчик. — Сорок один и две десятых! Он должен быть в глубокой коме!

Но мужчина был в сознании. Его глаза — безумные, мечущиеся, полные ужаса — были осознанными. Он видел нас. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывался лишь хрип.

И тут начался приступ кашля.

Это был не просто кашель. Это было извержение. Он кашлял так, словно пытался вывернуть собственные легкие наизнанку. Все его тело сотрясалось в чудовищных конвульсиях, спина выгибалась дугой, отрываясь от каталки.

И после каждого кашлевого толчка на его губах появлялась кровь. Ярко-алая, вспененная кровь.

— Срываем рубашку! — крикнул я санитарам, выходя из оцепенения.

Они разрезали влажную от пота ткань ножницами. И весь зал ахнул. Даже видавшие виды медсестры инстинктивно отшатнулись.

Вся грудь и живот пациента были покрыты сыпью. Ярко-синие, почти флуоресцентные кристаллы росли прямо из кожи. Они были острыми, блестящими, похожими на осколки сапфирового стекла. Некоторые достигали сантиметра в высоту, прорывая кожу и кровоточа.

— Демоническая стекляшка… — прошептал кто-то за моей спиной. — Это же… это же демоническая стекляшка из старых легенд…

Черт возьми. Я никогда такого не видел. Ни в одном учебнике из прошлой жизни, ни в одном справочнике по магическим болезням из этой. Это было что-то абсолютно новое.

Неизвестное. И смертельно опасное.

Фырк, до этого тихо сидевший на моем плече, спрыгнул на пол.

— Двуногий, дай-ка я гляну поближе! Это слишком, слишком странно!

Он нырнул прямо в грудь мечущегося на каталке пациента. Секунда. Две. Три. Пять. Десять.

Он вынырнул обратно. И если нематериальный бурундук вообще может побледнеть, то он побледнел.

— Двуногий… это… это очень, очень странно.

— Что именно странно? — мысленно спросил я, продолжая быстрый осмотр.

— Воспаление есть. Мощнейшее. Тотальное. Все легкие горят. Но оно… неправильное. Как будто… как будто искусственное. Словно кто-то взял и просто нарисовал картину воспаления в легких, но забыл про детали. Нет ни гноя, ни отека, ни фиброза… просто огонь.

Киселев, привлеченный внезапной тишиной и суматохой, подбежал ко мне.

— Разумовский! Что у нас⁈ Что это, черт возьми, такое⁈

Я приложил стетоскоп к груди пациента. Дыхание было жестким по всем полям, но хрипов почти не было. Абсолютно не соответствовало такой клинике.

Активировав Сонар на полную мощность, я направил луч в пациента. Картина, возникшая в моем сознании, была пугающей. Легкие — тотальное, диффузное воспаление всей легочной ткани. Но без отдельных очагов, как при обычной пневмонии. И без жидкости в альвеолах. Это было похоже на…

— Цитокиновый шторм, — сказал я вслух, и мой собственный голос прозвучал глухо из-за респиратора. — Это не просто инфекция. Это неадекватная, гиперреакция иммунной системы. Организм атакует сам себя.

— Не может быть, — напряженно сказад Киселев.

— Это значит, что перед нами или совершенно новый штамм «стекляшки» — мутация невиданной ранее агрессивности… Или…

— Или?

— Или что-то совершенно иное. Искусственное. Созданное. И если эта дрянь начнет распространяться, у нас будут не десятки — сотни смертей. Тысячи.

Киселев побледнел еще больше, его лицо стало пергаментным.

— Черт. Что предлагаешь?

— Полная изоляция. Немедленно! — я принял решение. — Инфекционный изолятор на цокольном этаже — там есть бокс с отрицательным давлением. Максимальный уровень биологической защиты. Контакт — только в костюмах химзащиты. Я лично буду его вести.

— Согласен, — без колебаний кивнул он. — У тебя полный карт-бланш. Делай все, что считаешь нужным.

Я повернулся к замершей вокруг каталки бригаде.

— Этого пациента — в изолятор номер один! Цокольный этаж! Сейчас же! Никто не прикасается без максимальной защиты!

Медсестре, которая смотрела на меня с надеждой:

— Мне нужны все возможные анализы! Кровь — полная биохимия, развернутая формула, все маркеры воспаления, С-реактивный белок, ферритин, прокальцитонин, иммунограмма! И отдельно — магический профиль, полный спектр! Мазки из зева и носа на все известные патогены! Соскоб этих кристаллов — предельно аккуратно, в стерильную пробирку с физраствором! И готовьте портативный бронхоскоп — мне нужен бронхоальвеолярный лаваж!

— Есть, господин целитель! — она бросилась выполнять распоряжения.

Пациента начали готовить к транспортировке. Он тихо стонал, мечась на каталке.

— Как вас зовут? — спросил я, наклонившись к нему.

— Се… Серов… Иван… Иванович… — выдавил он между приступами кашля.

— Иван Иванович, мы вам поможем. Просто держитесь.

Он неожиданно сильным, судорожным движением схватил меня за руку в перчатке.

— Господин лекарь… это… это не болезнь… Это…

Новый, еще более страшный приступ кашля не дал ему договорить. Кровавая пена брызнула мне на защитный костюм, оставив на белом фоне яркие, зловещие пятна.

Вскоре пациента благополучно поместили в бокс.

Его тут же подключили к мониторам, поставили две периферические капельницы — физраствор для восполнения жидкости, ударные дозы кортикостероидов для подавления цитокинового шторма и антибиотики самого широкого спектра действия.

Просто на всякий случай.

Температура, отреагировав на препараты, немного снизилась — тридцать девять и пять.

Я стоял в предбокснике, медленно, с усилием стягивая с себя защитный костюм. Комбинезон насквозь промок от пота и прилип к телу. Руки мелко, неконтролируемо дрожали — не от страха, а от чудовищной усталости и нервного напряжения.

Что-то здесь было глубоко неправильно.

Эта болезнь… она была слишком идеальной. Слишком яркой, слишком демонстративной.

Словно кто-то специально собрал все самые страшные и зрелищные симптомы в одном флаконе и вылил на этого несчастного человека, как художник выливает краску на холст.

Фырк материализовался на подоконнике в предбокснике, и вид у него был непривычно серьезный и встревоженный.

— Двуногий… нам нужно серьезно поговорить.

— О чем?

— Я очень, очень тщательно сканировал этого твоего Серова. Каждую клеточку, каждую молекулу. И знаешь что?

— Что?

— Воспаление — реальное, да. Температура высокая, он действительно горит. Кристаллы и вправду растут прямо из кожи — я видел волосяные фолликулы, из которых они прорастают, как зловещие сапфировые цветы. Но…

— Но? — я замер, стягивая перчатку.

— Под всем этим — пустота. Нет патогена. Вообще. Ни вируса, ни бактерии, ни грибка, ни простейших. Даже магической заразы нет — а уж ее-то я бы точно учуял. Это как… как театральная декорация. Очень качественная, очень правдоподобная, способная убить — но все же декорация.

— Ты хочешь сказать, что кто-то искусственно вызвал у него эти симптомы?

— Я хочу сказать, что это не естественная болезнь, — его голос в моей голове звучал глухо. — Это… что-то другое.

Я устало отмахнулся.

— Ты устал, Фырк. Мы все устали. Это просто новый возбудитель. Неизвестный нам. Наука еще не знает всех болезней на свете.

— Может быть… — Фырк задумчиво почесал за ухом. — А может, и нет. Знаешь, эти синие кристаллы… Я где-то такое уже видел. Давно. Очень, очень давно. Лет сто назад, может больше.

— И?

— И это было связано с очень нехорошими делами. С запрещенными экспериментами. С попытками создать идеальное биологическое оружие.

— Бред, — отрезал я.

— Возможно. А возможно, и нет. Просто будь осторожен, двуногий. Очень осторожен с этим пациентом.