Глава 5

В этот день я не уходил домой.

Не мог уйти, оставив загадку нерешенной, оставив человека умирать без диагноза.

Всю ночь я провел здесь, склонившись над старыми медицинскими справочниками и мерцающим экраном компьютера. На столе раскинулось настоящее поле битвы интеллекта против неизвестности.

Распечатки статей из медицинских журналов со всего мира громоздились неровными стопками. Мой блокнот был исписан сложными схемами дифференциальной диагностики, перечеркнутыми и переписанными заново десятки раз.

Пустые чашки от кофе выстроились в ряд, как молчаливые памятники моему недоумению— семь штук за ночь.

Я начал с тяжелой артиллерии. Ударная доза самого мощного противовирусного, который у нас был — рибавирин. Плюс высокие дозы кортикостероидов — дексаметазон по шестнадцать миллиграммов, — чтобы попытаться сбить цитокиновый шторм, который, я был уверен, убивал его легкие.

И кислородная поддержка. Это был мой план на ночь. Логичный. И, я уверен, абсолютно бесполезный.

Фырк дремал на подоконнике, свернувшись в пушистый клубочек. Даже его неуемная энергия иссякла за эту бесконечную ночь. Время от времени он подергивал лапками во сне, наверное, снились ему диагностические подвиги или горы отборных орехов.

Я потер глаза, чувствуя, как под веками скрипит песок. В горле першило от сухого больничного воздуха. Встал, подошел к окну.

За стеклом начинался новый день — первые лучи солнца окрашивали небо в бледно-розовый цвет. Обычное утро для всех. Кроме меня. И кроме человека, запертого в изоляторе на цокольном этаже.

Дверь скрипнула. Вошли Фролов и Величко — ночная смена ординаторов. Выглядели они не лучше меня — помятые халаты, красные от недосыпа глаза, на щеках пробивалась щетина.

От них несло смесью кофе и больничного дезинфектанта.

Фролов первым нарушил тишину, потирая переносицу.

— Илья, мы всю ночь следили за Серовым. Каждый час брали анализы, мониторили витальные функции, фиксировали малейшие изменения.

— И? — я повернулся к ним, хотя по их убитым лицам уже понял ответ.

— Лечение не помогает, — Величко покачал головой, его обычно аккуратно зачесанные волосы торчали во все стороны, как у воробья. — Совсем не помогает. Температура как была сорок один, так и держится. График температурной кривой — это прямая линия, ни малейших колебаний. Сатурация падает — вчера вечером было девяносто, сейчас восемьдесят пять процентов, и это на высокопоточном кислороде!

— Мы сделали всё точно по протоколу, — добавил Фролов, словно оправдываясь. — Эффект нулевой. Как будто физраствор вливали.

Как я и думал. Я ошибся с самой основой. Это не вирус. Или не тот вирус, который мы знаем. Или это вообще не инфекция. Но что тогда?

— Анализы пришли? — спросил я, хотя уже предчувствовал очередной удар по моей профессиональной гордости.

— Вот, — Фролов положил передо мной толстую папку с распечатками из лаборатории. — Ночная смена лаборантов тоже не спала. Гоняли все тесты, какие только можно.

Я открыл папку и начал листать. С каждой новой страницей мое недоумение росло, превращаясь в холодный интеллектуальный ужас.

Общий анализ крови.

Лейкоциты — шесть тысяч. Абсолютная норма.

У человека с температурой под сорок один должно быть минимум пятнадцать-двадцать тысяч. Лейкоцитарная формула — идеальная, никакого сдвига влево, характерного для бактериальной инфекции.

СОЭ — пятнадцать миллиметров в час. При таком воспалении должно быть под пятьдесят, если не все сто.

Биохимия крови. С-реактивный белок — два миллиграмма на литр. Практически норма. При таком состоянии должно быть двести, а то и триста. Прокальцитонин — ноль целых две десятых. Это вообще показатель здорового человека.

ПЦР-диагностика. Проверили на все известные респираторные вирусы — грипп А и В, парагрипп, аденовирус, коронавирус, РС-вирус, метапневмовирус. Всё отрицательно.

Бактериологические посевы крови и мокроты. Роста нет. Стерильно.

Иммунограмма. Все показатели в пределах нормы. Никаких признаков хоть какого-то иммунного ответа.

И наконец, магический профиль. Фоновые значения Искры. Никаких аномалий, паразитов, проклятий.

Это невозможно. Физически невозможно.

У человека тяжелейшая клиника системной инфекции с начинающейся полиорганной недостаточностью, а анализы как у абсолютно здорового человека. Даже лучше — у меня после бессонной ночи и семи чашек кофе показатели наверняка хуже.

Фырк открыл один глаз, зевнул, обнажив крошечные острые зубки.

— Может, лаборанты перепутали пробирки? Бывает же — устали, ночь, глаза слипаются, взяли не ту кровь.

— Тут подписи и штампы на каждом бланке, — мысленно ответил я. — Время забора, фамилия лаборанта, номер палаты. Всё сходится.

— Тогда это какая-то чертовщина, — Фырк потянулся. — Я за свою долгую жизнь много чего видел, но чтобы умирающий человек имел анализы здоровяка — такого не было.

В дверь заглянул Киселев. Игнат Семенович выглядел свежим и отдохнувшим — чисто выбритый, в идеально накрахмаленном халате, от него деликатно пахло дорогим одеколоном.

Этот-то точно дома спал в своей уютной постели, пока мы тут с загадками боролись.

— Ну что, Разумовский? — он подошел к столу, окинул презрительным взглядом хаос из бумаг. — Нашли твоего убийцу? Определили возбудителя? Или хотя бы класс патогена?

Я постучал пальцем по злополучным бланкам.

— Вот в этом-то и проблема, Игнат Семенович. Ничего. Абсолютно ничего. Пустота.

— Как это — ничего? — он нахмурился, морщины на лбу стали глубже. — У нас же явная клиническая картина тяжелейшей инфекции!

— Клиническая картина есть, а лабораторного подтверждения нет. Смотрите сами — кровь идеальная. Никаких признаков воспаления, инфекции, интоксикации. ПЦР на все известные штаммы «стекляшки» и другие респираторные вирусы — отрицательный. Бакпосевы стерильные как в операционной. Магический фон чистый как у младенца. Это анализы полностью здорового человека.

Киселев выхватил бланки из моих рук, пробежал глазами, перелистнул несколько страниц. Его лицо менялось от недоверия к изумлению, потом к растерянности.

— Но это же… это невозможно! Человек при смерти, а анализы в норме? За тридцать лет практики я такого не видел!

— Я тоже, — согласился я. — Либо мы имеем дело с абсолютно новым, неизвестным науке возбудителем, который не определяется существующими методами, либо…

В этот момент зазвонил телефон. Красный аппарат внутренней связи, прямая линия из изолятора. Я схватил трубку.

— Разумовский слушает.

— Илья Григорьевич! — голос дежурной медсестры Ольги Васильевны был на грани паники. — Срочно идите сюда! С пациентом что-то происходит! Что-то невероятное!

— Что именно? Остановка дыхания? Сердца? — я вскочил, готовясь бежать.

— Нет! Симптомы меняются! Кристаллическая сыпь исчезла полностью, но появилось что-то новое! Он не может согнуть шею, кричит от света, выгибается дугой! Это похоже на…

— Менингит, — закончил я за нее. — Держитесь, мы идем!

Менингеальные знаки.

Черт возьми, теперь еще и воспаление мозговых оболочек? Но как? Вчера была клиника тяжелейшей респираторной инфекции с кожными проявлениями, а сегодня — классическая нейроинфекция?

Болезни так не мутируют! Они не меняют свою локализацию и симптоматику за одну ночь!

— Идем! — я бросился к двери, Киселев за мной.

Процедурная перед изолятором. Мы торопливо, почти срывая друг с друга, натягивали защитные костюмы — шуршащие белые комбинезоны, респираторы, двойные перчатки.

Руки дрожали от смеси адреналина и жестокого недосыпа, непослушные пальцы путались в завязках маски.

— Разумовский, — голос Киселева, приглушенный респиратором, звучал напряженно, — если это менингит на фоне вчерашней пневмонии, то мы имеем дело с генерализованной инфекцией. Сепсис. Нужно срочно менять тактику лечения. Ударные дозы антибиотиков прямо в спинномозговой канал.

— Согласен. Но сначала нужно увидеть и подтвердить, — коротко ответил я, защелкивая на лице защитные очки.

Мы вошли в изолятор. И то, что я увидел, заставило меня остановиться как вкопанного.

Иван Иванович Серов лежал в позе, которую невозможно спутать ни с чем — классический опистотонус.

Его голова была запрокинута назад до самого предела, спина выгнута чудовищной дугой, словно мост, так, что он опирался на кровать только затылком и пятками. Мышцы шеи и спины напряглись как стальные тросы, видимые даже под больничной пижамой.

Классическая поза при столбняке или тяжелейшем бактериальном менингите.

Но что поразило меня больше всего — его кожа была абсолютно чистой. Вчерашние жуткие, инопланетные синие кристаллы, которые росли прямо из кожи как ледяные иглы, исчезли без малейшего следа. Никаких рубцов, никаких язвочек, никаких остаточных отметин. Как будто их никогда и не было.

— Когда сыпь исчезла? — спросил я медсестру Ольгу Васильевну, не отрывая взгляда от пациента.

— Час назад, Илья Григорьевич, — ее голос дрожал. — Я делала обход в пять утра — кристаллы были на месте. В шесть пришла с лекарствами — кожа чистая. Они буквально… втянулись обратно, как будто их всосало внутрь. Я… я своими глазами видела последние секунды — самый большой кристалл у него на груди уменьшился и исчез, как кубик льда в кипятке. Просто растаял в коже.

Симптомы не эволюционируют постепенно, как положено при нормальном течении болезни. Они сменяют друг друга мгновенно, как слайды в жуткой презентации. Как будто кто-то невидимый сидит с пультом и просто переключает каналы — вчера был канал «двусторонняя пневмония с кожным синдромом», а сегодня включили канал «острый менингит».

Фырк спрыгнул с моего плеча, его шерсть стояла дыбом.

— Двуногий, дай-ка я загляну внутрь этого фокусника! Тут явно не просто болезнь!

Он нырнул прямо в грудь пациента, его прозрачная форма растворилась в теле. Прошла секунда, две, пять, десять. Наконец он вынырнул, и выражение его обычно наглой мордочки было крайне озадаченным.

— Двуногий, это становится всё страннее и страннее! Мозговые оболочки действительно воспалены — гиперемия, отек, даже небольшой гнойный экссудат в субарахноидальном пространстве. Но знаешь что? Опять никакого возбудителя! Ни бактерий, ни вирусов, ни грибков. Воспаление есть, а причины нет! Как будто кто-то взял и нарисовал воспаление прямо на оболочках мозга!

Киселев тем временем, отбросив растерянность, проводил классический неврологический осмотр. Его движения были четкими и отработанными годами практики.

— Ригидность затылочных мышц — резко положительная, не могу согнуть голову даже на сантиметр, — констатировал он, пытаясь пригнуть подбородок пациента к груди. — Симптом Кернига — положительный с обеих сторон, невозможно разогнуть ногу в колене. Симптом Брудзинского — тоже положительный, при попытке согнуть голову ноги сами подтягиваются к животу. Все классические менингеальные знаки налицо.

— Но вчера же ничего этого не было! — я не мог поверить в происходящее. — Я лично осматривал его в одиннадцать вечера — никаких неврологических симптомов! Менингит не развивается за пять часов из ничего!

— А синие кристаллы на коже за час исчезают? — парировал Киселев, выпрямляясь и глядя на меня поверх своих очков. — Тут вообще всё невозможно! Мы имеем дело с чем-то, что переписывает учебники медицины!

Он был прав. Мы столкнулись с феноменом, который нарушал все известные законы патофизиологии, эпидемиологии и, если уж на то пошло, вообще здравого смысла. Это была медицинская химера, собранная из несовместимых частей.

— Люмбальная пункция, — решил я после короткого, напряженного раздумья. — Немедленно. Нам нужен ликвор. Это единственный способ объективно подтвердить или опровергнуть менингит. Если спинномозговая жидкость будет мутной и под давлением — значит, менингит реальный, и мы должны действовать.

— Согласен, — без колебаний кивнул Киселев. — Это единственный объективный критерий, который у нас остался. Ольга Васильевна, готовьте набор для спинномозговой пункции! Быстро! И позовите анестезиолога — нужна срочная седация, в таком мышечном напряжении мы его не проколем, сломаем иглу

Пока медсестра бегала за инструментами, я стоял над пациентом, лихорадочно пытаясь осмыслить происходящее. Мозг, разогнанный кофеином и адреналином, работал на пределе, перебирая варианты с бешеной скоростью.

Что если это не одна болезнь, а несколько одновременно?

Коинфекция — когда ослабленный организм поражают сразу несколько возбудителей? Такое бывает, но чтобы хоть что-то не показали анализы — это невозможно. Невозможно, чтобы все патогены были абсолютно невидимы для современной диагностики, как магической, так и материальной.

А если это вообще не инфекция?

Если это отравление каким-то неизвестным токсином, который имитирует симптомы?

Или редчайший аутоиммунный процесс, заставляющий тело атаковать само себя по совершенно безумному сценарию?

Или… или что-то, о чем мы даже не подозреваем? Что-то, выходящее за рамки всего, что я изучал в прошлой жизни и узнал в этой.

Время узких специалистов, которые копают свою маленькую грядку, прошло. Сейчас нужен универсальный солдат, способный видеть всю картину целиком.

Медсестра вернулась с лотком. Блестящие стальные инструменты были аккуратно разложены на стерильной простыне — длинная пункционная игла с мандреном, шприцы, пробирки, флаконы с антисептиками.

В этот момент за стеклом мелькнули фигуры Величко, Муравьева и Фролова. Они-то и были мне нужны.

— Так, — я громко хлопнул в ладоши, привлекая внимание всех присутствующих в изоляторе и предбаннике. — Времени на академические споры у нас нет. Пациент умирает, а мы топчемся на месте. Нужно действовать по всем направлениям одновременно. Разделяемся и атакуем проблему с разных сторон.

Все замерли и посмотрели на меня — Киселев, две медсестры, подошедшие к дверям «хомяки». В этот момент я почувствовал, как невидимый груз ответственности опустился мне на плечи.

Время взять командование на себя.

— Игнат Семенович, — я повернулся к Киселеву. — Вы главный по клинической части. У вас самый большой опыт с инвазивными процедурами. Проводите люмбальную пункцию, берите ликвор на полный анализ — цитоз, белок, глюкозу, бактериоскопию, посев. Нам нужно исключить или подтвердить менингит официально и немедленно.

Киселев не стал спорить. Он лишь коротко кивнул, уже мысленно готовясь к процедуре. Он тоже понимал, что мы в тупике, и любой четкий план сейчас лучше, чем бездействие.

Я вышел из бокса в предбанник, где нервно топтались Фролов и Величко.

— Коллеги! — они вздрогнули от моего резкого тона. — Вы — наша мобильная лаборатория и аналитический центр. Я категорически не верю этим идеальным анализам. Это противоречит всем законам медицины. Берите все вчерашние и сегодняшние образцы — кровь, мокроту, мочу, соскобы, что там еще есть. Гоните их по всем редким и экзотическим тестам, которые только есть в нашей больнице.

— Каким именно, Илья? — Фролов уже достал свой неизменный блокнот.

— Всем! Ищите атипичные грибки — кандида, аспергиллы, криптококки. Простейших — токсоплазму, амеб, лямблий. Паразитов — эхинококк, цистицерк. Проверьте на прионные болезни — возможно, это какой-то атипичный вариант Крейтцфельдта-Якоба. И обязательно — магические тесты на одержимость, паразитических духов, проклятия крови, некромантические воздействия. У нас же есть в лаборатории специальные реактивы?

— Есть, но они жутко дорогие, их только для аристократов используют… — начал было Величко. — Его страховка может не покрыть. Если она у него вообще есть.

— Плевать на цену! — отрезал я. — Жизнь человека дороже! Спишете на меня, я потом с Кобрук договорюсь. И еще — немедленно свяжитесь с областной референс-лабораторией во Владимире. Объясните ситуацию. Пусть готовятся принять наши образцы и проверить на все, на что мы здесь не можем — редкие тропические инфекции, особые штаммы, генетические аномалии, всё что угодно! Время пошло!

Я должен был решить эту загадку!