Глава 20

Я подсунул руки солдату под мышки и крикнул Евсею, чтобы брал за ноги.

— В сарай его несем, за полог, в самый дальний угол! Захар, свети нам, а потом тащи воду, теплую и холодную!

— Так горячечных же в другой половине кладем, Василий. — Евсей взялся за ноги и оглянулся на дорогу, куда ушел денщик. — Тебе ж сказали, буйный горячечный, его так и прислали.

— Сказать много чего могли. Да только этот не совсем горячечный. Тот же Осип у нас в поту лежит, а этот, смотри: кожа сухая, язык к небу липнет, а сильного жара нет.

Евсей ничего не ответил, но по его лицу было видно, что пациента он практически записал в покойники. Мы занесли солдата за полог и уложили на лавку под полкой, где раньше стоял штоф.

При фонаре я осмотрел его как следует. Губы потрескались до крови, и язык лип к небу. Пульс частил так, что я едва успевал считать. Под мышками оказалось так же сухо, как на лбу.

Пальцы солдата то и дело пытались что-то схватить. Похоже, у него были галлюцинации.

Все выглядело как очередное отравление. Вот только из-за чего? Я пока не мог сказать, да это и не было главным. Отрава все еще могла остаться в желудке. Но пока солдат бредил или лежал без сознания, вливать в него воду было нельзя: захлебнется. Оставалось ждать, придет ли он в себя.

— Евсей, ступай к своим, со всем сараем Гришка без голоса не управится, — сказал я. — Этот, похоже, отравился, так что одного его сейчас оставлять нельзя.

Солдат дернулся и открыл глаза, черные от края до края.

— Шведы! Режут, братцы, режут!

Он ударил не глядя, и кулак угодил Захару по уху. Фонарь заплясал, и от метнувшихся теней солдат закричал еще громче. Я перехватил его руки, и содранные на канаве ладони тут же отозвались болью.

— Голову главное ему держите, а то шею себе свернет ненароком, — раздалось у меня за спиной.

У полога стоял Прохор, в полушубке поверх рубахи, серый и небритый.

— Лучше дайте я придержу его.

Я бросил взгляд на его руки. Они ходили ходуном, и скрыть этого Прохор даже не пытался.

— А ты справишься? — спросил я.

— Да уж удержать одного болезного как-нибудь да сдюжу. — Прохор уже обходил лавку.

Захар, всё ещё растирая ухо, глянул на его пальцы и хмыкнул:

— Это у тебя, Прохор, от холода, что ли?

— От тебя, Захарка. Как гляну на твою рожу, так и трясёт. — Прохор даже головы не повернул. — Свети давай, а то опять по уху схлопочешь.

Я видел и дрожь, и испарину над верхней губой, хотя в сарае стоял собачий холод.

Он сел в изголовье и придержал солдата за плечи, не давая удариться о край лавки. Я снял с плеча сумку и смочил чистую тряпицу теплой водой из ведра, которое Захар успел принести. Он посмотрел на воду и тут же забыл про свое ухо.

— Ты ж сказал, он отравился чем-то. Поить его будешь?

— Пока не понимает, что ему говорят, ни капли в рот, — ответил я. — Захлебнется, и тогда мы его точно потеряем. Сейчас только губы смочу. Ты, главное, Захар, смотри, чтобы он с лавки не свалился.

Солдат вдруг обмяк и перестал отвечать на оклики. Мы осторожно повернули его набок. Я убедился, что он дышит, и обтер ему губы влажной тряпицей.

Через некоторое время он снова открыл глаза и уже осмысленно посмотрел на меня. Спросил, где находится, затем кое-как ответил на мои вопросы. На этот раз просветление не прошло сразу: солдат понимал обращенную к нему речь и выполнял то, что я просил.

Мы помогли ему приподняться. Он сам взял кружку и начал пить, без принуждения, не давясь и не закашливаясь. Я решился промыть ему желудок, хотя понимал, что рискую: сознание могло снова помутиться в любой момент.

Когда пришло время вызвать рвоту, солдат все еще оставался в сознании и понимал меня. Захар подставил ведро, Прохор помог ему наклониться. После рвоты солдат сплюнул и сам вытер рот поданной тряпицей.

Я снова заговорил с ним, дождался внятного ответа и только тогда поднес фонарь к ведру: вдруг содержимое подскажет, чем он отравился.

И кое-что нашлось. Там были мелкие серые семена, десятка два, разжеванные только наполовину. Я выудил несколько штук на щепку и протянул к свету.

Прохор вытянул шею, продолжая поддерживать солдата. С полминуты он щурился на щепку.

— Ба! Да это ж белена.

— Уверен, что она?

— Попробуй тут перепутай. — Прохор хмыкнул, не сводя глаз со щепки. — У нас в деревне бабка Матрёна ею зубы окуривала. Насыплет семян на уголёк, болезный над горшком рот разинет и дышит. Семечки в жару лопаются, корчатся, а бабка тычет пальцем: гляди, мол, червяки зубные выходят.

— И что, выходили?

— Червяков тех никто в руки не брал. А вот кум мой как-то надышался так, что до самого утра с покойной тёщей беседовал. Ещё и ругался с ней, как при жизни.

Захар прыснул в кулак, но тут же осёкся под моим взглядом.

— Окуривали, говоришь, — повторил я. — А чтобы жевать?

— Жевать… — Прохор поскрёб щетину. — Это каким же дурнем надо быть? Её и скотина обходит.

— Тем более тогда любопытно. Раз ее животные обходят, то как она у солдата-то оказалась в животе? — задумчиво произнес я.

Теперь я знал, чем отравился солдат. Мои познания в растениях и их свойствах явно еще отставали. Одно дело понимать, как действует белена, о чем я краем уха слышал еще с университетских годов. А вот столкнуться с ней вживую было совсем другим делом, тем более отличить одно семечко от другого. Увы, подобными познаниями я не обладал. Впрочем, Прохор тоже удивил, раз смог распознать ее с первого взгляда.

За первым промыванием последовало второе, но затем солдат начал путаться в ответах. Я сразу убрал кружку. Вскоре он опять заговорил о шведах, а потом обмяк и перестал откликаться.

Мы уложили его набок и больше ничего в рот не давали. Следили за дыханием и ждали.

Продолжили лишь тогда, когда он снова полностью пришел в себя: узнавал нас, связно отвечал и сам держал кружку.

Промывание растянулось надолго. Стоило взгляду затуманиться или ответам стать невнятными, я останавливался, не дожидаясь, пока он опять потеряет сознание.

После последнего промывания солдат еще оставался в ясном уме, и я дал ему воды с толченым березовым углем. А когда его снова потянуло в забытье, мы повернули его набок и остались рядом.

Пульс у солдата по-прежнему частил, а приступы возбуждения сменялись тяжелым забытьем. То, что часть семян вышла, еще не означало, что опасность миновала: отрава уже успела всосаться.

На пару с Прохором мы укрыли пациента от сквозняка, не кутая слишком сильно. Я велел подлекарю не отходить от него и сразу звать меня, если дыхание изменится. Захар как раз поставил на пол пустое ведро и посмотрел на меня с тоской.

— Так это что, получается, всю ночь возле него сидеть? Василий, ну ты ж сам посуди. Он же и так почти преставился. Нам его на шею повесили, чтобы счет испортить. Да и других у нас еще восемь десятков лежит, и все тоже больные, всем нужно внимание уделить.

— А ты что предлагаешь, бросить его вот так? Я потому-то и вожусь с ним, что если мы сейчас отвлечемся хотя бы ненадолго, он сразу же и преставится. Нам его голландец прислал, чтобы счет испортить. И ты в самом деле хочешь ему такую радость принести?

Разозленный Захар сплюнул, вынес ведро и вернулся с чистой водой и тряпицами. Всю ночь он то помогал нам, то бегал к остальным больным. Впрочем, такая упертость не мешала ему всю ночь без остановки бормотать себе под нос.

Угол мы завесили рогожей и вывесили фонарь наружу, поскольку в какой-то момент свет начал резать солдату глаза. Солдат то затихал, то снова пытался отбиться от шведов, и тогда мы с Прохором насилу удерживали его от падения, стараясь не стеснять дыхание.

Подлекарь сам выглядел неважно, и по его лицу тек пот, но он не жаловался и продолжал следить за пациентом.

Только через пару часов до меня дошло, что мы с Прохором даже не ругались. За все эти часы мы так ни разу и не смогли переругаться друг с другом. Пожалуй, для нас это был самый настоящий рекорд. Вопрос был лишь в том, случайность ли это или что-то изменилось.

Лишь перед рассветом пульс у солдата стал немного реже, а просветления — дольше. Буйный бред отступил, хотя сам он оставался вялым и заторможенным, а на мой голос медленно повернул голову, с трудом пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд. Зрачки у него все еще оставались огромными, и оттого солдат болезненно щурился.

— Где… где я? — непослушным языком выговорил он.

— Спокойно, дружище. — Я придержал его за плечо. — У себя ты, у своих, у лекарей.

— Воды… — прошептал солдат.

— Да-да, сейчас дадим. Только смотри, как бы все обратно не пошло.

Убедившись, что он понимает меня и уверенно глотает, я помог ему приподняться и поднес кружку. Он сам сделал несколько маленьких глотков, не закашлявшись. Только потом он тяжело откинул голову и уставился в потолок.

— Как ты? Помнишь, что вчера было? Как ты вообще у нас очутился?

— Не помню… ходил куда-то… — Солдат наморщил лоб, путаясь в словах.

— А куда? Может, ел что-то вчера?

Он долго собирался с мыслями, морщась от света, потом неловко потрогал щеку и заговорил обрывками:

— Помню, зуб у меня болел… спасу никакого не было. И в брюхе вроде крутило который день… А тут услышал, на рынке мужик снадобье продает… от всяких болезней.

— И что ты сделал? — поторопил я его, видя, что веки у него снова слипаются.

— Пошел… А тот говорит, пожевать надо как следует, и все пройдет… Я пожевал, и вроде даже онемело все, отпустило. Подумал, и вправду действует… А потом свет поплыл, и все разболелось обратно…

— Что за мужик-то, помнишь? Знахарь какой?

— Да кто ж его разберет… — слабо поморщился солдат. — У него там куча всяких травок была, мешочки всякие, связки… Я и решил, что мужик знающий, раз у него столько всего. — Он облизнул сухие губы. — При мне еще один солдат брал… ну и я решил попробовать.

— А где этот самый знахарь-то стоит, вспомнишь хотя бы?

— На Низком… — Голос у него уже совсем угасал. — На Низком рынке… у самого моста стоял…

Он закрыл глаза и почти сразу же провалился в тяжелый сон. Я меж тем промыл семена белены, завернул их в тряпку и убрал в сумку.

По всей видимости, выходило, что прямо недалеко от нас злодействует какой-то шарлатан, который травит обычных нормальных солдат. И это в предместьях, в которых расположена целая дивизия. Я даже не знаю, невероятная это смелость или невероятная тупость. Это ж надо только додуматься до такого.

Впрочем, оставлять просто так эту ситуацию явно не следовало. Ведь где был один такой неудавшийся пациент, там могут появиться и остальные. Одному я еще успел помочь, но кто знает, повезет ли так и остальным.

Прохор между тем спрятал дрожащие руки под мышки и побрел к печи отдыхать. Как раз начиналась новая смена, и я попросил одного из служителей проследить за состоянием больного. Сам же пошел подышать воздухом. Ночка определенно выдалась непростая. И то ли еще будет.

Это же утро должно было стать знаменательным, потому что наш гнилой сарай покидали первые пациенты. Казалось бы, настоящее чудо, надо было радоваться, да только эту радость омрачало отношение пришедшего принимать пополнение капрала.

— Это они, что ли, здоровые? — Капрал ткнул пальцем в троих солдат, стоявших у двери. — Да они ж у тебя все зеленые. Я их только отведу, а они с ног свалятся.

Он с явным сомнением разглядывал троицу. На порог он так и не ступил и держал бумагу Келлера на вытянутой руке. Я кивнул первому из троих и задрал ему рубаху, показывая бока без единого пятнышка.

— А ты попробуй тоже после такого поноса на жидкой каше пожить недельку. Вот тогда посмотрим, какое у тебя выражение лица будет. Живот у всех троих давно успокоился, и, как видишь, каждый сам вполне себе стоит на ногах. Покормишь их немного, дашь день-другой отлежаться, и сразу будут как огурчики.

— А заразу они мне в роту не притащат какую? — Капрал на всякий случай отступил от двери еще на шаг. — У меня ж там и так половина кашляет. Если ты мне больных вернешь, так у меня ж вся рота тогда к вам вернется.

— Были б больные, я б тебе их обратно не отправлял. Видишь, я их тебе даже лучше, чем они были, возвращаю. Вошь с них сбрита, рубахи чистые и прожарены. А если не веришь, спроси у них самих, сколько раз я их гонял.

— Господин капрал, еще как гонял! Каждый день чуть ли не палками гнал теплой водой обтираться, — подтвердил второй солдат.

Капрал, услышав это, громко рассмеялся, после чего покосился на отхожее место за нашим плетнем и на аккуратно расставленные ведра у стенки. По всей видимости, он до последнего не мог поверить, что из нашего сарая кто-то выйдет живым. Это ж какая, однако, была репутация до моего здесь появления?

— Ладно, смотри у меня, лекарь. Заберу я парней. Только в бумаге у меня написано, что их четверо. А где четвертый-то?

Четвертым значился тот самый рыжий солдат, которому я на днях отдал свой собственный тулуп. Он стоял у дверного косяка, переминаясь с ноги на ногу, и как только капрал обратил на него внимание, неловко шагнул вперед и сдернул шапку.

— Господин капрал, дозвольте слово молвить!

— Чего тебе еще? — Капрал недовольно нахмурился. — Собирайся давай, некогда мне тут с вами прохлаждаться!

— Не дойду я до полка, господин капрал, — рыжий повинился взглядом в пол и для верности глухо, надсадно кашлянул в кулак. — Ноги у меня после горячки все еще подкашиваются, да и ночью на канаве простыл, грудь заложило. Дозвольте еще при сарае остаться, воду носить да печь топить, пока в силу не войду. Да и тулуп на мне чужой, лекарский, а свой я по дурости спалил — не могу я уйти, покуда долг за одежу не отработал!

Капрал от такой речи побагровел и грозно шагнул к солдату:

— Ты чего это удумал, шельма⁈ От ротной службы за печкой прятаться⁈ Да я тебя сейчас на аркане до землянок поволоку, там мигом ноги окрепнут!

Видя, что командир вот-вот пустит в ход кулаки, я спокойно шагнул вперед, заслоняя рыжего плечом, и заговорил тоном человека, который не просит, а предупреждает о последствиях:

— Погоди шуметь, капрал. Список этот Иван Федорович еще вчера утром составлял, до того как нас талой водой затопило. Рыжий вчера со всеми по колено в ледяной жиже канаву бил, а к ночи у него снова жар пошел и кашель открылся. Недолечен он.

— А мне-то какая печаль? — буркнул капрал, но занесенный кулак все же опустил. — В бумаге четверо значатся — ротный с меня четверых и спросит! Куда я одного дену?

— А вот как раз ротный с тебя три шкуры и спустит, когда этот четвертый к утру в вашей сырой землянке снова в горячке свалится да половину капральства перезаражает, — веско ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Ты сам минуту назад боялся хворь в роту притащить. Вот я тебе троих крепких, здоровых бойцов отдаю — веди их в строй с чистой совестью. А четвертого я своей властью оставляю при лазарете на долечивание и легкие работы.

— Ишь ты, складно стелешь… — Капрал задумчиво пожевал ус, переводя взгляд с моей уверенной физиономии на ссутулившегося рыжего. — Да ведь без бумаги мне ротному и показаться нельзя, на словах никто не поверит.

— А на словах и не надо. Давай сюда лист Келлера, к полудню Иван Федорович распишет всё и заверит это своей печатью, мы тебе бумагу отправим. С тебя перед начальством взятки гладки, а мне лишние руки на канаве позарез нужны, пока землю не просушит. Идет?

Капрал еще секунду колебался, прикидывая выгоду, затем крякнул и протянул мне бумагу:

— Ну, лекарь, хитер ты, погляжу… Минуту назад я и одного живого отсюда забрать не чаял, а теперь троих здоровых веду, да еще и кругом тебе обязан остался! Ладно, оставляй рыжего при сарае. Только смотри, чтоб печать немца к вечеру у нашего писаря была!

— За этим дело не станет, — кивнул я.

Рыжий шумно выдохнул, благодарно глянул на меня и тут же шмыгнул обратно в полумрак сарая, подальше от глаз капрала.

Мы уже было двинулись к воротам, когда к нам приблизился человек в суконном кафтане. Он шел по мосткам очень аккуратно, приподнимая полы, и на шее у него болталась чернильница на шнурке.

То был как раз писарь Фогеля. Именно этот человек должен был вести учет нашего соревнования с сараем Митрофана. Вот только, что интересно, за все эти дни я его толком видел один или два раза. Особого желания посещать нас он явно не имел и ходил как можно реже. Заметив происходящее, он обратился к капралу.

— А куда ж вы этих ведете, господин капрал? — спросил он негромко. — У меня они не отмечены.

— Да как это куда? — Капрал помахал бумагой. — Домой веду, в роту свою. Вот бумага господина лекаря Келлера.

— Бумага-то господина Келлера, конечно, это хорошо, — писарь даже не взглянул на нее, — только выписку подписывать должен господин штаб-лекарь, а никак не Келлер.

— Вот вы это со своими штаб-лекарями и решайте. Мое дело простое, мне людей в строй вернуть надо, а остальное уже не мои заботы, — ответил капрал.

Писарь нисколько не обиделся и достал из-за пазухи сложенный лист. Я подошел вплотную, чтобы посмотреть, что у него такое.

— А что это у тебя там? Что, опять пришел подсчитывать?

— Да-да, по сараю твоему, Василий, значится, отчет новый. — Он провел по листу ногтем, не поднимая глаз. — У тебя, смотрю, уже семеро мертвых накопилось.

Я сжал зубы, едва держась, чтобы не выругаться. Четверых из этих семерых мы и правда вытаскивали сами. Это были пациенты, которых я уже не мог спасти, когда только появился в гнилом сарае. Они и так были максимально ослаблены и просто не выдержали. И только сейчас до меня дошло, что цифра не сходится.

— Семеро? Откуда семеро? — Я ткнул пальцем в его лист. — У нас же четверо было.

— Ничего не знаю. — Писарь отодвинул лист подальше от моего пальца. — Вон посмотри. Тебе же третьего дня как раз на телегах пациентов привозили.

Я вспомнил те телеги, ещё до оттепели. Шестеро там было. Да там же троих уже мертвыми довезли. Мы их даже на лавки переложить не успели, как выяснилось, что никто из них не дышит и пульса нет.

Впрочем, сделать здесь что-то было сейчас категорически невозможно, поскольку всем заведовал Фогель, а писарь либо сидел у него на крючке, либо сам был завязан на всем происходящем. Ругаться с ним было бесполезно. Но и просто так оставлять происходящее я тоже не мог, поскольку это портило весь наш счет.

— Погоди минуту, капрал, — сказал я и крикнул в сторону сарая: — Рыжий, неси лом!

Вдвоем мы отодрали от сбитых ворот широкую доску, почти не тронутую гнилью. Рыжий прихватил ее обрывком вожжи к столбу у входа, на уровне глаз.

Я достал нож и прочертил посередине доски борозду, разделив ее на две половины. На левой я выстрогал, хоть и с большим трудом, изображение сердца, а на второй подобие черепа.

— И что же это вы такое тут учудили? — Писарь подошел поближе и впервые посмотрел на происходящее. — На что это похоже?

— На отчетную доску. Вас же сложно поймать, вы все такой занятый человек, вот я и решил облегчить вам работу. Лежит у нас здесь восемь десятков. Каждый выздоровевший будет оставлять свою пометку на половине, где сердце, даже если останется здесь помогать. Хоть бы крест. А если человек умрет, отметку за него будет делать лекарь. Четверых наших умерших я отмечу сразу. А тех, кого уже мертвыми привезли, будем отдельно записывать при возницах и служителях, чтобы потом на нас не вешали.

— Это что ж за варварство? — возмущенно заявил писарь.

— Варварство не варварство, а полезная затея, чтобы как раз все видели. Да к тому же не даст всяким ушлым мужикам с отчетами юлить и привирать.

— Это кого это ты обвиняешь? — Чернильница у него на шнурке закачалась. — Что это за намеки? Как ты смеешь обвинять меня в подлоге?

— А разве я вас обвинял в подлоге? — удивился я как можно искреннее. — Я, кажется, лишь сказал про всяких ушлых мужиков. Разве это про вас была речь?

Писарю на это было нечего ответить.

— Да и что это? — Я пожал плечами. — Не более чем солдатская затея.

Я протянул нож рукоятью вперед первому из троих выздоровевших. Солдат оглянулся на капрала, и тот с широкой ухмылкой кивнул, с удовольствием косясь на писаря. Солдат тоже рассмеялся и взял у меня нож.

— Это мне по нраву. Знал бы грамоту, так и написал бы здесь, что Никитка был здесь.

Он подошел к доске и поставил на половине с сердцем первую большую отметину, а вслед за ним и его товарищи. Я подозвал рыжего, чтобы тоже оставил, а затем вырезал четыре черты под черепом.

Надо было видеть лицо писаря, когда это происходило. После этого писарь развернулся на каблуках и, возмущенно пыхтя, ушел явно жаловаться своему начальству.

Мы с Кузьмой ели кашу у ворот сарая, на двух чурбаках. Кузьма пришел от Келлера за прожаренным холстом и не спешил уходить, раз раздавали кашу. Глаза у меня слипались прямо над миской. Впрочем, и Кузьма не выглядел особо бодрым.

Едва я разлепил веки, как увидел, что Кузьма вытирает ложку о собственный живот. На нем был все тот же фартук, что и в мой первый день. И кажется, с каждым днем он становился все темнее и блестел все ярче, и теперь в него можно было едва ли не смотреться.

— Кузьма, ну сколько тебе говорить? Вывари ты его наконец в щелоке. Ты же заразу с ним разносишь. Это уже кошмар какой-то.

— Что, опять двадцать пять? — Кузьма даже ложку опустил. — Ты, Васька, чего к фартуку цепляешься? Лучше на свои холсты посмотрел бы. Я этот фартук столько лет ношу, а он никому еще не мешал.

— Тебе-то он не мешает, да только он у тебя гниль, поди, разносит. Ты в нем к раненому наклоняешься, а потом этими же руками за холст берешься.

— Тю-тю-тю, Васька, ты давай не заговаривай. Я теперь едва ли не перед каждым руки золой мою. На меня уже Келлер начинает ворчать, и меня уже все поварихи знают, я к ним каждый день захаживаю за золой. А фартук, чтоб ты знал, вещь справная. Мне он еще от отца достался, он у меня кожевенником был. Вон вчера на фартук кровью плеснуло, так я ладонью как смахнул, и хоп, и нету ее. А твой холст чистый вроде бы весь, а как впитает, так потом хоть вари его, хоть нет, а всю гадость в себе и держит.

Кузьма с гордостью щелкнул себя по животу и снова принялся за кашу. Я же задумчиво уставился на его фартук.

А ведь кровь с такого фартука и вправду должна была стекать. Если Кузьма не врал, то многолетний жир, впитавшийся в ткань, просто не пускал больше никакую жидкость. То есть этот слой жира мешал коже промокать. От заразы, конечно, не защищал: та оставалась на поверхности, и Кузьма потом разносил ее руками.

И вот тут я задумался. У нас же холсты подмокали насквозь. Та же самая солома впитывала в себя будь здоров, отчего ее приходилось часто менять, а при постоянной сырости кругом все это гнило прямо под боком и питало всевозможную заразу. Да и лежать на гнилой соломе никому никогда не посоветуешь. Но не было здесь, увы, ни нормального сменного белья, которое можно было бы регулярно менять, ни чего-либо еще.

С другой стороны, если взять какой-нибудь кусок льняной ткани и пропитать льняным маслом, а потом дать ему как следует высохнуть, может получиться подстилка, которая не будет пропускать влагу. Сверху — чистый холст, чтобы больной не лежал прямо на ней. Вот только сырое масло сохнет долго, а от частого мытья щелоком покрытие может испортиться. Сначала бы проверить на небольшом лоскуте, выйдет ли вообще толк. Да и где взять такое масло?

Мой ход мыслей неожиданно нарушил Кузьма.

— Ты чего застыл, Васька? Каша стынет, того и гляди голодным останешься.

— Да так, про фартук твой все думаю. Может, ты и в самом деле прав, вещь, кстати, славная. А постирать его все же отправь, потому что с остатками каши ходить посреди больных всяко неприлично.

Кузьма что-то проворчал, но согласно кивнул. Доев, он сунул ложку за голенище и глубоко вздохнул, подставив лицо весеннему ветру, тянущему с реки.

— И что это за город вообще такой, скажи ты мне, Васька? Заборов толком нету, в лавках пусто, за каждым углом говорят так, что половины не разберешь. Спросишь дорогу, а местные мужики глаза отводят. Такое чувство, будто я к ним кур воровать пришел.

— Так у местных всякая причина есть так относиться. Согласись, ты бы радовался, если б к тебе домой пришла целая толпа и спать мешала?

— Ну, будь моя воля, я б эту толпу прогнал. Взял бы метелку какую и всех бы по шее взгрел.

— Так бы и взгрел? — хмыкнул я.

— Зуб даю, выгнал бы всех взашей.

Мы обменялись шутками, посмеялись, и разговор как-то снова затих. И тут Кузьма посмотрел на меня уже более серьезным взглядом.

— Слушай, Васька, скажи, а ты мне друг?

Я опешил от внезапной смены темы.

— Пожалуй, да. Через столько уже прошли, через огонь и воду, — ответил я и мысленно добавил про себя, что медных труб, конечно, в этом списке не было, зато хватало кучи других, менее лицеприятных субстанций. — А чего это ты вдруг?

— Да так, просто задумался. А к тому, что ты бы не стал мне врать?

— А чего ты так интересуешься? — Я отставил миску.

— Да вот… — Кузьма поскреб бороду. — Я краем глаза видел, как ты с капралом этим уверенно так общался. Мне бы ни за что смелости не хватило к нему так дерзко обращаться. А тебе будто все равно, как с гуся вода. Ну, как я и говорю, как самый настоящий барин.

Я усмехнулся, хотя сердце нет-нет да пропустило удар.

— Ты будто много господ да бар вживую видел.

Кузьма сразу помрачнел.

— Барина-то я в самом деле видел, да только мне одного его уже на всю жизнь хватило. Ты думаешь, я по своей воле в цирюльники пошел?

— А что, разве нет? — удивился я.

— Да куда там. Жизнь в селе, конечно, тоже не сахар, но она простая и понятная. Не то что у цирюльников, постоянно в разъездах, постоянно в крови и грязи, и все с места на место. Много ли кто захочет так жить?

— Ну, слушай, ты тоже важным делом занимаешься, жизни спасаешь.

— Так-то оно, может, и так, — задумчиво произнес Кузьма. — Да только мне мой уголок был роднее.

— А ты вообще откуда, Кузьма? — заинтересованно спросил я.

— Из Покровского я, села под Тверью. У нас и церковь, и торг бывал, отец кожи выделывал для своих да на продажу. А за селом луг такой хороший был, и коровы были. Я их с братьями и сестрами каждый день выходил пасти. Спокойно так было. В лесу, конечно, напротив, опасностей хватало. Те же волки или, того и гляди, медведи. Но если не дурить и ночью никуда не соваться, то, считай, никогда с ними и не встретишься. Зато летом только в лес войдешь, так сразу кусты малины, черной смородины. Глаз не нарадуется. Со второй корзины уже тошнить начинает, так можно объесться. — Кузьма зажмурился от удовольствия.

— И чего ты в лекари тогда вообще подался? — спросил я, когда он открыл глаза.

— Так я к тому и веду. — Улыбка с его лица сразу сошла. — Барин у нас был недобрый, редкостный гад. Постоянно ходил с важным видом и норовил свой нос сунуть в каждый двор. У него все должны были жить только по его правилам. Больше трех коров не иметь, кустов с малиной не сажать, избы держать по одному ранжиру. Представляешь? У него даже приказчик особый ходил с мерной саженью — дворы да заборы вымерял, ровно ли стоят. Если ты чуть оплошаешь, так он тебе сразу либо розог выпишет, либо батогами накажет. У меня так и чесались кулаки, только бы ему вмазать.

— Так и что, вмазал? — Я невольно покосился на его кулаки.

— Да какое там? — Кузьма махнул рукой. — Если б я на барина руку поднял, так всей семье досталось бы. Вот и приходилось терпеть. И только когда у нас людей в солдаты брать стали, мне и хватило дури самому вызваться. Барин отпустил, ему главное было нужное число людей выставить. А уж при войске к цирюльнику в помощники попал. Ножи точить умел, руками работать тоже, грязной работы не боялся. Сперва воду таскал да тряпки стирал, потом брить научили, перевязкам. Так вот и стал ходить со своими.

Как-то сама собой эта тема и замялась. Мы уже начали собираться, когда Кузьма вдруг понизил голос.

— Только ты это, Васька, еще за Прохором пригляди. — На мой невысказанный вопрос он дополнил: — Я ночью тут к вам за холстом заходил, пока ты у немца сидел. Так вот гляжу, а за Прохором денщик Фогеля приходил. Постояли они, поговорили, и денщик его с собой увел.

— И куда же он его повел? — нахмурился я.

— А я почем знаю? — Кузьма пожал плечами. — У меня дела были. Видел только, как Прохор уже затемно вернулся. Я вот сегодня снова заходил и спрашивал, чего, мол, денщику от тебя надо было. А он мне: «Да про котлы да про дрова голландец спрашивал».

— Это с каких это пор Фогелю вдруг стало дело до таких мелочей?

Кузьма закивал.

— Вот и я о том же. Больно это как-то странно. Так что ты присмотри за Прохором в случае чего, а то вдруг он на проблемы нарваться хочет, либо опять какую-то выпивку достать. Нам-то что, ладно, да только мне за Ивана Федоровича боязно.

— Спасибо, Кузьма, если что, я присмотрю. Спасибо, что предупредил. Только ты никому не говори.

— Да кому я еще скажу? — Кузьма даже обиделся. — Я могила. Друзья же мы, сам сказал.

Что-то сдаётся мне: передал Прохор нечто важное.