Глава 21

— Опять у тебя буква падает, Вассили. Ты смотри, она у тебя шатается, как герр Лобанов после штофа. Держи перо легче, это все же не ланцет.

Немец устало сидел напротив меня за столом и на мои каракули почти не глядел. Сняв сапоги, он хмуро смотрел в очередной отчет, еще не отойдя от своего похода в Верхний город. Вернулся он совсем недавно, и уже по его лицу было ясно, что его поход закончился совсем не так, как он рассчитывал.

Что же я делал у него в избе, куда его поселили? Учился грамоте, как мне Келлер обещал еще по пути в Минск. Читать документы я более-менее мог и общий их смысл понимал, да только одно дело выцеплять общий смысл и совершенно другое конкретику, потому что письменность за последующие триста лет существенно изменится. И хотя здешние обитатели уже научились вставлять пробелы в письмо, всякие яти, веди, азы и подобные буквы доставляли мне конкретную головную боль.

Но еще больше нервотрепки доставляло мне местное письмо, а конкретно гусиное перо. Как же я скучал по нормальной шариковой ручке! В будущем единственной и самой большой проблемой было разобрать почерк коллеги-врача. А тут, во-первых, писать толком не умеешь, так еще и кляксы оставляешь по ходу письма, и написанный текст превращается в какую-то малоразличимую кашу. В общем, я страдал, меня пытали.

Келлер, собственно, предложил мне методику. Поначалу он думал учить меня грамоте с самого начала, но как только понял, что какими-то азами я уже обладаю, а вопрос только в понимании текста и в наработке, он поставил меня переписывать. Сначала это были лекарские справочники с травами, которые он носил при себе. А порой он заставлял переписывать и поручения: сколько прибыло на его участок, сколько убыло, кто с какими болезнями, кого в какую роту отправить.

То есть мы помогали друг другу. Я обучался местному письму, а Келлер частично разгружал свой распорядок. Ну а параллельно мы могли иногда пообщаться на отвлеченные темы и не только.

Я снова обмакнул перо, трижды проклиная здешнюю скоропись, в которой буквы сливались воедино, а хвосты от одних заезжали на соседнюю строку. Прочитав строку о прибытии новых раненых, я принялся тщательно выводить первое слово, как вдруг рука резко пошла сама по себе. Я еще только вспоминал, как пишется слово «взято», а пальцы уже закончили букву длинным росчерком. Вышел тонкий, легкий завиток с петлей, какого я в жизни никогда не делал.

Я уставился на него, и мне даже как-то стало не по себе. Этому телу явно ставили руку не один год. А что интересно, рекрутов-то такому писать не учат. Да и сомневаюсь я, что простому драгуну часто выпадает случай поработать с чернилами.

Келлер тоже заметил мое промедление и перестал скрипеть пером. Он взял мой лист за уголок, поднес к свече и медленно вскинул густые брови. Несколько секунд он разглядывал мой завиток, после чего положил лист на место, ровно туда, откуда взял.

— Дальше пиши, Вассили, не отвлекайся, — только и сказал немец и снова вернулся к своим бумагам. — Ты, главное, слова копируй, а красоту будешь уже потом наводить.

— Да, конечно, Иван Федорович, — послушно кивнул я, мысленно обрадовавшись тому, что немец либо не обратил на это внимания, либо не стал его заострять. Хотя я сомневался, что он мог просто так пропустить это мимо глаз.

Чтобы и дальше не заострять внимание на произошедшем, я решил сменить тему.

— Иван Федорович, а что там с травами? У меня весь сарай кашляет, и некоторые горят. После этой оттепели одежда толком не просыхает. У нас только-только люди пошли на поправку, а сейчас болезнь всех сожрет за несколько дней. Как быть-то?

Келлер опять отложил перо и потер воспаленные веки. Потом он кивнул на мокрый кафтан, висевший на гвозде.

— Ничего у меня не вышло, Вассили. Я с самого утра ходил по Верхнему городу со своими ефимками и обошел все тамошние аптечные лавки. Да только никакого результата.

— А что же там случилось, неужто аптекари цену задрали?

— Да если бы! — в сердцах выругался Келлер. — Деньги-то у нас есть, Вассили, да только что с них толку? Один аптекарь мне дверь не открыл, хотя я был уверен, что он внутри отсиживается. Другой поклялся всеми святыми, что у него еще с осени все запасы кончились. А иезуиты вообще упрятались где-то в глубине лавки и выслали ко мне ученика, и тот разве что руками разводил, пытаясь от меня отвязаться.

— Что, прямо у всех пусто? — удивился я. — Аптекари ж с этих трав жить должны.

— Я о том же и думаю, — согласился Келлер. — Либо у них и правда ничего нет, потому что армия могла все запасы опустошить, и в таком случае мы все здесь перемрем в ближайшие недели. Либо у них какая-то сделка с Хендриком, чему я совершенно не удивлюсь. — Он брезгливо поморщился. — Склады у них, может, и пустые, только глаза при этом больно подозрительно сытые.

— Но не можем же мы вообще без лекарств остаться? — Я отложил перо. — Может, тогда обратиться напрямую в штаб дивизии?

— В штаб рапорт пойдет через того же Хендрика, — Келлер невесело усмехнулся, — а он отвечает за все обозы. Вряд ли он подпишет жалобу на самого себя.

Немец замолчал, глядя на пламя свечи.

— Если в ближайшее время к нам никакой обоз не придет, то дело у нас совсем худо. Сейчас как раз распутица, а того и гляди армия снова тронется, и тогда мы останемся сами по себе, без каких-либо припасов. Найти бы, конечно, у кого купить, да только у кого?

Я расстегнул сумку, достал тряпку и положил ее на стол поверх своего листа.

— Вы гляньте, Иван Федорович.

Он развернул тряпку и поднес щепотку семян к самому носу. Потом растер одно между пальцами и помрачнел.

— Белена, причем неплохая. Откуда она у тебя вдруг появилась?

— Ею отравился солдат, которого люди Фогеля ночью скинули у ворот. Ему на Низком рынке продали семена белены как средство от всех болезней и велели жевать. При нем еще один брал.

— Какой-то очередной шарлатан, что ли? — поморщился Келлер. — Жив еще твой солдат?

— Жив, и более-менее нормально все с ним. — Я подвинул тряпку ближе к нему. — Но я к чему это, Иван Федорович. У этого продавца еще какие-то кучки трав были. Может, мы тогда раз уж у него их и одолжим?

— Что ты имеешь в виду, Вассили? — Келлер поднял на меня глаза.

— А то и имею. Это что же получается, кто-то прямо у нас под воротами травит наших солдат. Мы здесь за их жизнь боремся, а кто-то смеет нам мешать. Так разве мы не будем в своем праве, если заберем у него лекарства и направим их на благое дело?

— Ты предлагаешь, получается, его арестовать и забрать у него все травы? — медленно произнес немец.

— Если это реально шарлатан, то мы так только жизни спасем. А если не подтвердится, то сможем у него выкупить. Либо он дурак, либо шарлатан. В одном случае мы заберем у него на благо армии, а в другом заплатим. Всяко лучше.

Немец откинулся на скамье и скрестил руки.

— Гут. Ты, значит, пойдешь на Низкий рынок. Один, в шведском плаще, и будешь отнимать товар у местных. Половина тамошних торговцев темные рвачи, я тебе уже говорил. Они тебя прибьют за углом и спустят в Свислочь.

— Я не грабить иду. Отравлен государев солдат, значит, это дело лазарета.

— А про суд за травы мимо Аптекарского приказа ты подумал, умник? — Он свел брови. — Хендрик только и ждет такого случая.

— Подумал, Иван Федорович. Вот только судят за покупку, а я-то пойду не покупать, а восстанавливать справедливость.

Он долго смотрел на меня и вдруг коротко хмыкнул.

— И в кого ты только такой? Ну и хитер же ты, Вассили. — Келлер одобрительно кивнул, но тут же покачал головой. — Только так не делается. Мы с тобой лекари, и ни хватать людей, ни отбирать у них товар нам никто права не давал. Донесут на тебя, и отвечать будешь ты, а не этот шарлатан.

— Так что же нам, сидеть и ждать, пока он еще десяток потравит?

— Сидеть тебя никто не просит. — Он притянул к себе чистый лист и обмакнул перо. — Отравлен государев солдат, а это уже дело не лекарское, а приказное. И жалоба тут не на Хендрика, так что он мне не помеха. При штабе дивизии сидит дьяк Преображенского приказа, вот с ним я и договорюсь. Он даст бумагу, а по ней нам выделят людей. Ты их проведешь, потому что знаешь, что там искать. Проверишь, шарлатан ли это. Если он и в самом деле торгует всякой дрянью и травит людей, солдаты арестуют его именем приказа, а его запасы мы конфискуем в пользу госпиталя.

Проще говоря, экспроприируем, как перевел я про себя.

— Как дьяк подпишет, за людьми я могу сходить к капралу, который сегодня троих солдат у меня из сарая забрал. Думаю, на утро-то он нам двойку сможет дать. Разве что бумагу о рыжем я ему еще должен отдать.

— И когда ты только успеваешь капралами обрастать? — проворчал немец, уже выводя первую строку.

Обе бумаги, о рыжем и доклад дьяку об отравлении, он написал быстро, присыпал песком и приложил печать. Потом Келлер нагнулся к дорожному сундуку, повозился там и бросил на стол небольшой кошель. Внутри глухо звякнуло.

— Это мои, на честную закупку. Найдешь честного, так бери за деньги и с распиской. Пусть никто потом не скажет, что мы грабим город. Бери таволгу, липовый цвет, кору ивы, сколько дадут. А за шарлатаном пойдешь, когда я договорюсь с дьяком. Иди тогда, Вассили, и как дадут бумагу и людей, расследуй этого продавца.

Я оставил ему тряпку с семенами для доклада, забрал бумагу о рыжем и кошель и встал. Я потянул было к себе и лист с упражнением, но Келлер прижал его пальцем. Завиток на нем чернел в самой середине строки.

— Перепишешь завтра, как вернешься, — сказал он, не поднимая головы. — И эти свои завитки, Вассили, при писаре не выводи.

К вечеру Келлер вернулся от дьяка с бумагой за приказной печатью. С ней я и сходил к капралу, и он, услышав цель нашего задания, с радостью пообещал выделить мне двух солдат. Поэтому на рассвете следующего дня у ворот стояли уже двое солдат с фузеями. Старший, дядька с обвисшими усами, оглядел мой плащ и сразу спросил:

— Кого хоть вязать идем, милок? Капрал сказал, дело государево, а какое, толком и не сказал.

— Торговца будем брать на Низком рынке, и бумага от дьяка на то у меня есть. Он у нас солдатам отраву продает.

— Это дело непорядочное, — ответил Никитка, тот самый, что расписывался первым на доске. — За такое дело прощать никак не можно.

Вскоре мы уже брели вдоль стен, потому что посреди улиц стояла талая вода. Мостовых здесь не было, и вода подступала к самым порогам, а через глубокие места были брошены доски. Заборов не осталось вовсе, только торчали ряды свежих пней.

Женщина с ведром, как увидела фузеи, так сразу же свернула за угол. Мужик в дверях тоже отвел глаза и начал очень внимательно чистить сапог.

Поплутав какое-то время, мы в итоге вышли на нужный нам участок. Голос торговца я услышал раньше, чем увидел его самого. Рынок у моста оказался десятком полупустых лотков, и торговец заливался над ними на всю площадь.

— От зубов, от живота, от лихорадки! Семя заморское, ученым лекарям возят, а мне по дружбе уступили! Пожуешь, служивый, и как рукой снимет!

Перед лотком стоял молодой солдат в драном тулупе и уже вовсю развешивал уши. Сам торговец был маленький и подвижный, с лисьей шапкой на затылке. Вокруг него висели связки, стояли всевозможные мешочки, и выглядело все это очень солидно.

И вот сейчас он присел солдату на уши и планомерно его окучивал. Прямо-таки повеяло продавцами ширпотреба из двадцать первого века. Те тоже умели втюхать всякую ерунду втридорога, а ты еще и доволен останешься.

Мы подошли послушать, и торговец сразу же обратил на нас внимание.

— А вы тоже подходите, будьте здоровы! Лекарство от всех болезней, лучше не найдете.

— В самом деле от всех болезней? — удивленно произнес я. — Это ж чудо какое-то. А что же им все не лечат? А что же о нем никому не известно?

— А потому что оно заморское, редкое. — Торговец доверительно наклонился через лоток. — Ты в нашей слободе попробуй кого полечить. Все недоверчивые да еще и нос морщат от всяких мудреных средств, все по дедовскому обычаю, по старинке корешками лечатся. А это, между прочим, первейшее лекарское средство, заморское, из самой Венеции да земли Персидской!

— Откуда? — Я едва не поперхнулся.

— Из Венеции. — Он многозначительно поднял палец. — Мне так знающий человек шепнул.

— Да неужели?

Я уже улыбался вовсю, но на всякий случай придержал за рукав молодого солдата, который уже тянул к лотку медную копейку:

— Деньгу спрячь, служивый, и ничего у него в рот не бери, коли жить охота. А твое лекарство, купец, никакое не лекарство от всех болезней. Тут солдат недавно в наш лазарет поступил, и отравлен он оказался твоим снадобьем. Беленой ты народ травишь, а сам на этом наживаешься.

— Да как это? Нет-нет-нет, вы не понимаете, ничего такого не было!

— Поговоришь потом перед дьяком Преображенского приказа. — Я показал ему бумагу с печатью. — Он из тебя всю правду вытрясет. Ребята, вяжите его.

Молодой солдат торопливо спрятал медяк, перекрестился и, не дожидаясь конца разговора, исчез. Мои же солдаты схватили торговца за руки, и он еще больше побледнел и заволновался.

— Вы что, вы не понимаете? Я простой человек, я ничего такого. Я даже не знаю, откуда это снадобье, мне так сказали!

— А откуда тогда ты его берешь? Не сам собираешь?

— Нет-нет-нет, что вы! Я лишь перепродаю. Мне самому это зелье с рук подсунули!

— И кто это тебе его подсунул?

— Да здешняя травница, это все она. — Торговец закивал так часто, что лисья шапка съехала ему на лоб. — Я лишь рассказываю то, что она мне сказывала. Значит, надурила, ведьма. Я-то был уверен, что лечит это ее снадобье.

— Да неужели? И где же тогда эта твоя травница находится?

— Да я-то человек торговый, простой. — Он мотнул головой в сторону моста. — А она в Троицком предместье живет, вдовой Мартой кличут. За мостом держи к самому концу, там всякий укажет, у кого травы берут.

Пока солдаты скручивали ему руки ремнем, он все что-то лепетал, пытаясь защищаться, и мы слушали это краем уха. Сам же я осматривал, что у него на лотке. Мешочек белены нашелся сразу, а все остальное было только старая ромашка, шалфей и какое-то прелое сено.

Тут даже не надо было обладать большими знаниями, чтобы понять, что все это не более чем показуха для дураков. Торгаш явно брал у травницы самый дешевый бросовый отсев за гроши, чтобы сбывать солдатам втридорога, а настоящих целебных сборов у него на лотке и не водилось.

— У травницы, говоришь, брал? — Я взвесил на ладони мешочек белены. — А у нее самой там добрые травы есть, запасы большие?

— Да-да-да, у нее там целая изба, сколько ни пожелаете! Это у меня на лотке одна труха дешевая, а у нее на чердаке целый склад насушен!

Старший солдат только головой покачал:

— Ты ж гляди, этот мать родную продаст, только бы свою шкуру выгородить.

Повязанный торгаш вдруг заметил в ряду знакомые лица и отчаянно взвизгнул на всю площадь:

— Православные! Мещане! Грабят средь бела дня, ни за что вяжут! На помощь!

У соседних рядов тут же началось недоброе шевеление. Из-за мясных колод и пустых бочек выступили пятеро угрюмых плечистых мужиков в засаленных фартуках; один перехватил поудобнее тяжелую дубовую вагу, другой нагнулся и выковырял из грязи увесистый булыжник. Толпа вокруг нас быстро густела, замыкая полукруг.

Никитка торопливо сгреб с лотка мешочки с травой в рогожный куль и закинул за спину, но с вязаным пленником на руках супротив такой ватаги в одиночку ему было явно не устоять — в первой же узкой улочке прибьют камнем из-за угла и отобьют дружка вместе с уликами.

— Плохо дело, Васька, — сквозь зубы процедил усатый старший, выставляя вперед штык фузеи, отчего ближний мясник невольно попятился. — Одному Никитке этого гада с кулем через посад не довести, домнут по дороге.

— Тогда ведите его вдвоем, плечом к плечу, — быстро скомандовал я, оценив обстановку. — На два ствола они не полезут. Тащите его прямиком в лазарет к Ивану Федоровичу, пусть под караулом посидит.

— А ты как же, милок? — старший тревожно покосился на мост. — Нешто один к этой ведьме пойдешь? С меня ж капрал за твою голову три шкуры спустит!

— За меня не бойся: пока они на ваши ружья зубы скалят, я без шума через мост проскочу. Тут десять минут ходу, а сунемся в предместье с фузеями — дружки этого крикуна мигом вдову предупредят, и мы только пустую избу застанем. — Я выразительно хлопнул ладонью по рукояти пистолета под плащом. — Ступайте живо, пока рынок совсем не загудел, а я за травами, и сразу следом за вами!

Старший с сомнением крякнул, но толпа напирала все сильнее. Он грубо толкнул пленника прикладом в спину, они с Никиткой взяли торгаша в коробочку и под угрюмый гул рыночных двинулись к Верхнему городу. Я же, не теряя ни секунды, нырнул за крайние лотки и быстрым шагом направился через мост в Троицкое предместье.

Пистолет у меня так и оставался за поясом, под плащом. На мосту вода неслась почти вровень с настилом и тащила серые куски льда. На той стороне начинались кривые избы, и было еще грязнее, чем в городе. Мне указали дорогу только с третьего раза, молча ткнув пальцем в конец улицы.

Изба стояла у самой воды, низкая и неприглядная, с окном, заткнутым тряпьем. Забор вокруг разобрали совсем недавно, и свежие зарубы топора на пнях еще не успели потемнеть. От стены тянуло сушеной мятой, и вот тут я поверил, что пришел по адресу.

Я постучал, и дверь, висевшая на одной петле, сама подалась внутрь. Я толкнул ее и шагнул в темноту.

— Хозяюшка, есть кто живой в доме?

Не успел я сделать и пару шагов, как вдруг кто-то рванул меня за плащ и со всего размаха приложил о стену. А уже через секунду в тени сверкнуло лезвие ножа, и оно тут же устремилось ко мне.