Глава 22

Лезвие остановилось прямо у меня под подбородком. Я сразу почувствовал кожей холодную сталь.

За поясом под плащом у меня находился пистолет, и рука сама дернулась было к нему, но я вовремя себя остановил. Дернусь сейчас в темноте, и мне просто полоснут по горлу раньше, чем я взведу тугой курок.

— Я так полагаю, ты Марта, здешняя травница? — спросил я как можно спокойнее.

— Что, прошлого раза вам мало показалось? Весь забор на дрова растащили, а теперь решили и мой дом ограбить? Совсем совесть потеряли! — ответил из полумрака хрипловатый женский голос.

— Ты меня явно с кем-то спутала.

— Ну да, спутала я! С дружками твоими, что вчера приходили! И куда только фузею свою спрятал, служивый?

— Говорю же, ты ошиблась. Я поговорить пришел, и ружья у меня отродясь не было. Я в лазарете учеником лекаря числюсь.

— Да ну? Что-то ты на лекаря не больно похож, — женщина недоверчиво покосилась на мой шведский плащ. — И с каких это пор лекари таскают за поясом пистолеты?

Я мысленно выругался. Все-таки заметила в темноте, как я за ним потянулся.

— Отпираться не буду, пистолет при мне. Время сама знаешь какое, по городу в одиночку без оружия не походишь. Но ты на другой бок глянь: там сумка лекарская висит. Согласись, странный набор для простого грабителя.

Она помолчала пару секунд, прикидывая мои слова.

— Допустим, необычно. Ладно, нож я уберу, только без глупостей у меня.

Лезвие наконец исчезло от моего горла. Глаза понемногу привыкли к сумраку, и я разглядел хозяйку. Было ей лет сорок пять, ростом едва мне по плечо, узколицая, с тяжелыми бровями и седой прядью, выбившейся из-под темного платка. В пальцах она сжимала короткий кривой нож, каким обычно режут корни и травы.

— Ну и что понадобилось лекарю в моей избе? — хмуро буркнула она.

— У нас в лазарете солдат на днях чуть не помер от белены. Торговец на Низком рынке продавал ее как средство от всех болезней. Сейчас этого торговца ведут под караул, а он сразу указал на твой двор. Сказал, что травы берет здесь.

Женщина презрительно прищурилась.

— Тоже мне, нашел на кого кивать! Помню его. Прибегал ко мне этот плут на днях, за щеку держался, жаловался, что зуб гнилой спать не дает. Ну я ему белены и отсыпала, все как положено. Ее ведь курить надо: бросить щепотку на угли и дым во рту подержать, тогда зубная боль и утихнет. А то, что этот дурень на рынке велел ее горстями жевать от всех хворей — так то его грех, а не мой.

Я внимательно посмотрел на нее. Про дым от зубной боли вчера говорил и Прохор — в здешнее время гнилые зубы действительно так окуривали. С дымом яда в организм попадает совсем немного, да и действует он прямо на больное место. Выходит, женщина какими-никакими знаниями, а обладала.

— Спорить не буду, способ известный. Только на больной зуб хватит и щепотки, а у него на лотке целый мешочек лежал. Значит, брал он у тебя не на один раз.

— Брал он у меня за гроши всякий сор да обрезки, но так на то он и перекупщик рыночный. Заплатил за мешочек семени, я и отсыпала, мне за ним по базару с указкой не бегать. — Она качнула ножом перед моим носом. — К примеру, этот нож мне кузнец выковал. Если я тебя сейчас им пырну, ты что, с кузнеца спрашивать пойдешь?

— С кузнеца, быть может, не спрошу. Но и кузнец малому ребенку или дураку нож в руки не даст.

Впрочем, развивать этот спор дальше смысла не было — не за этим я тащился через полгорода по грязи. Подняв голову, я увидел под потолком на жердях десятки тугих сухих связок. По запаху я сразу узнал ту же мяту, шалфей и… что-то еще. Тут был целый набор! После пустых аптечных лавок Верхнего города со слов Келлера и прелой трухи на рынке подобная картина казалась настоящим кладом.

— Я смотрю запас у тебя здесь немалый, — перешел я к делу. — Помимо белены что еще держишь? Таволга, липа найдутся?

— Все найдется, — она недобро усмехнулась и скрестила руки на груди. — Только тебе, служивый, я и сухого листа не продам. Вчера ваши явились, весь забор мне на дрова разломали, да еще и сына чуть до смерти не забили. И ты думаешь, я вам после такого травы продавать стану? Даже не надейся.

— Слушай, я к тебе не грабить пришел, я деньгами плачу. А заборы ломать у нас запрещено, на то строгий указ есть. Ты хоть запомнила, кто приходил?

— Как же, доложились они мне! Десяток мужиков с топорами, и каждый орет, что им греться нечем. — Марта кивнула на входную дверь. — Ступай во двор да почитай свой указ пням обрубленным, может, обратно вырастут.

Ответить на это было нечего, оправдываться за чужих мародеров я не мог. Но и уходить с пустыми руками было нельзя — в сарае у меня горел в тифу Осип, и без трав мне людей не вытянуть.

Тупиковый разговор внезапно прервал глухой кашель за дощатой перегородкой у печи. Я сразу повернул голову на звук, а Марта нервно покосилась в ту же сторону.

Кашель мне категорически не понравился. Кашляли коротко, сухо, и звук тут же обрывался со стоном, словно человек боялся лишний раз шевельнуть грудью и вдохнуть глубже. На обычную простуду это совсем не походило.

— Сын твой там лежит? — прямо спросил я.

— Тебе какая забота? — огрызнулась Марта, но голос ее дрогнул.

— Я же лекарь. Пусти взглянуть, может, помогу чем.

— Нечем там помогать. Я утром водила к своему Ясю соседа-знахаря. Тот поглядел и сказал, что просто ушиб. Отлежится парень в тепле, и все само пройдет.

— Осмотр одного знахаря — это хорошо, но второй взгляд лишним не будет, — спокойно сказал я. — Денег я с тебя не возьму. Если там и правда простой ушиб — подтвержу слова твоего соседа, и будешь спать спокойно. А если знахарь ошибся, парню это может стоить жизни. Чем ты рискуешь, если я просто его посмотрю?

Марта явно хотела отказать, но за перегородкой снова глухо и надрывно кашлянули, и она сдалась.

— Ладно, гляди. Только задумаешь худое — живым со двора не выйдешь, белена тебе сказкой покажется.

Она сунула нож за пояс и пошла за перегородку. Я потрогал пальцем царапину на шее, вытер выступившую каплю крови и шагнул следом.

За перегородкой на широкой лавке полусидел худой парнишка лет четырнадцати. Он крепко прижимал правый локоть к боку и дышал часто, мелко, одними верхушками легких. Когда мы вошли, он только настороженно скосил на меня глаза.

— Ясь, значит? — мягко спросил я.

— Ясь он, — ответила за сына Марта. — Ты его разговорами не томи, ему каждое слово болью отдает.

— Всего один вопрос, Ясь. Когда тебя ударили и куда?

Мальчишка облизнул сухие губы и заговорил короткими урывками, между вдохами:

— Вчера… Забор они ломали, я выбежал… Один с топором замахнулся, я воздуха набрал крикнуть, а другой мне прикладом в грудь. И сапогом в бок, когда упал.

Губы у него были бледными, но еще не синими. Я осторожно приподнял на нем рубаху: справа на ребрах расплылся огромный темный кровоподтек. Я бережно прощупал пальцами каждое ребро. Ясь зашипел сквозь зубы, но кости под пальцами не гуляли и не хрустели, перелома не было.

Тогда я приложил палец левой руки к его груди и постучал по нему согнутым пальцем правой — самый простой врачебный прием, чтобы по звуку понять, что творится внутри грудной клетки. Слева, над здоровым легким, звук шел обычный, ясный. А вот справа зазвучало звонко и гулко, будто я стучал по пустой деревянной бочке. Я приложил ухо к больному боку — дыхание там слышалось еле-еле.

Все понятно. Удар прикладом пришелся ровно в тот миг, когда пацан набрал полную грудь воздуха для крика: от резкого сдавления легкое внутри слегка надорвалось даже при целых ребрах, и часть воздуха вышла в грудную полость, поджав легкое сбоку. Пока разрыв маленький, с этим живут — за несколько дней воздух рассосется сам, нужно только лежать без движения. Выходит, соседский знахарь со своим советом отлежаться почти угадал.

— Кости целы, — успокоил я парня, опуская рубаху. — Но от удара на вдохе внутри немного надорвалось легкое. Лежи ровно и не вздумай вставать, пока я не вернусь, иначе разойдется сильнее. Сейчас руки у печки согрею и спину тебе послушаю.

Я шагнул к печи, и тут за спиной скрипнули доски лавки. То ли мальчишке не хотелось, чтобы его ворочал чужой человек, то ли решил сам повернуться, но Ясь вдруг уперся локтем в лавку и рывком подался вперед.

— Лежать! — крикнул я, оборачиваясь, но было поздно.

Парня скрутил резкий приступ кашля. На втором толчке он коротко вскрикнул, схватился за правый бок и повалился обратно на тряпье.

Кашель оборвался, а Ясь вдруг начал задыхаться. Он судорожно хватал ртом воздух и никак не мог сделать вдох. Я подскочил к лавке, уложил его и увидел, как прямо на глазах синеют его губы, а на шее набухают вены толщиной с палец. Левая половина груди ходила ходуном, а правая застыла на месте.

— Мама… дышать не могу… — прошелестел он синими губами.

Я провел ладонью по его шее и ключице: кожа под пальцами странно захрустела, словно под нее набили сухого снега. Воздух из груди уже пошел под кожу. Марта сзади вцепилась мне в плечо и со всей силы рванула от лавки:

— Что ты с ним сделал⁈ Он же дышал, пока ты не пришел! Вчера его били, а сегодня ты добиваешь⁈

Я даже не обернулся, только жестко сбросил ее руку со своего плеча:

— Судить потом будешь. Не дашь работать, к утру сына хоронить станешь.

Марта застыла с открытым ртом. Я снова постучал пальцем по груди Яся справа — теперь гул стоял до самого низа ребер, а дыхания под ухом не было вовсе.

Случилось худшее: от резкого движения и кашля надрыв на легком разошелся шире, и кусок ткани стал работать как клапан в насосе. С каждым вдохом воздух врывался из легкого в грудную клетку, а обратно выйти уже не мог — копился внутри, сплющивал легкое и со страшной силой давил на сердце. По-нашему это называется закрытым напряженным пневмотораксом. Когда воздух так накачивает грудь изнутри, счет идет на минуты.

Спасти пацана сейчас могло только одно: немедленно проколоть грудную стенку и выпустить лишний воздух наружу. Для этого лучше всего подошла бы толстая полая игла, но у меня в сумке лежал один лишь старый ланцет.

— Марта! Есть в доме тонкая трубка, пустая внутри? Любая сгодится, только живо!

— Да откуда ж… Постой, клистир есть, от покойного мужа остался! Он у меня аптекарским подмастерьем служил.

Клистиром здесь ставили клизмы — это была гладкая костяная трубочка с сушеным бычьим пузырем на конце. Лучшего в этой избе и желать было нельзя.

— Неси сюда бегом! Трубку окати кипятком из печи, а бычий пузырь сунь в теплую воду, чтобы размок и стал мягким!

Пока она металась к печному горшку, я выхватил ланцет. Кипятить его четверть часа времени не было — Ясь на лавке уже закатывал глаза. Я прокалил кончик лезвия над углями и щедро плеснул на него вином из своей фляги.

Марта прибежала с ошпаренной костяной трубкой и мокрым пузырем в горшке, но, увидев в моей руке нож, снова побелела и преградила путь:

— Ты что удумал⁈ Ножом в живую грудь⁈ Он и так еле дышит, ты ж его зарежешь!

Вместо споров я перехватил ее ладонь и прижал ее пальцы к вздувшейся шее сына.

— Пощупай здесь. Чуешь, как под кожей хрустит? Это воздух из порванного легкого под кожу пошел. А внутри груди его еще больше, он сейчас парню сердце остановит. Выпущу воздух — будет жить твой Ясь. Не выпущу — сама видишь.

Марта пошевелила пальцами, ощущая этот жуткий хруст, и лицо у нее стало совсем серым. Она молча убрала руку, положила трубку на край лавки и отступила на шаг.

— Делай, коли взялся.

На правой стороне груди, ровно под серединой ключицы, я нащупал пальцами второе ребро. Колоть нужно ниже него, строго по верхнему краю третьего ребра: под нижним краем каждого ребра проходят сосуды, и задеть их лезвием никак нельзя. Я плеснул вином себе на пальцы, на костяную трубку и на кожу мальчишки.

— Ясь, смотри на меня, — скомандовал я. — Сейчас кольну, и сразу станет легче. Только не дергайся.

Взгляд у него уже плыл. Я зажал лезвие ланцета пальцами так, чтобы торчал только кончик, и нажал над третьим ребром. Туповатая сталь сперва лишь промяла кожу, пришлось надавить сильнее. Кожа с мышцей наконец поддались, кончик с легким толчком провалился внутрь — и из прокола с громким, долгим свистом вырвалась струя воздуха.

Свистело несколько секунд. Марта зажала себе рот обеими ладонями. А Ясь на лавке вдруг вздрогнул и сделал глубокий, жадный вдох, за ним второй. Прямо на глазах синева начала сходить с его губ, а раздутые вены на шее опали.

— Дышит… Матерь Божья, дышит! — прошептала Марта.

Но радоваться было рано. Если просто вытащить ланцет, ранка тут же слипнется, и воздух внутри наберется снова. А если вставить пустую трубку — при каждом вдохе воздух с улицы пойдет через нее обратно в грудь, и легкое так и не расправится. Нужен был клапан, который выпускает воздух наружу, но не пускает его назад.

Я вынул ланцет, чуть расширил прокол и плотно, до самого резного бортика на основании, ввел между ребрами промытую вином костяную трубку. Ясь болезненно зашипел сквозь зубы — отличный знак, значит, силы на дыхание появились.

Марта подала мне размокший бычий пузырь. Сворачивать из плоского лоскута трубочку было бесполезно — без продольного шва она бы травила воздух сбоку. Поэтому я отрезал глухой уголок пузыря мешочком, натянул его на торчащий конец костяной трубки, крепко перехватил суровой ниткой у бортика, а на самой верхушке пузыря сделал ланцетом короткий боковой надрез. Вышло простое и безотказное подобие клапана Геймлиха, какие ставят раненым в грудь.

Устройство заработало сразу: когда Ясь выдыхал, лишний воздух из груди раздувал мягкий мешочек и со свистом выходил в боковую щель. А стоило парню начать вдох, как мокрая пленка от обратной тяги тут же спадалась, намертво прилипая к срезу трубки и запирая вход воздуху с улицы.

Чтобы гладкая кость не выскочила при кашле и не провалилась глубже, я захлестнул вокруг ее бортика длинную нить, а концы прижал к коже на плече и боку узкими полосками чистого холста, не стягивая саму грудь. Только тогда я разогнул гудящую спину.

Мокрая от пота рубаха прилипла к лопаткам. Еще несколько минут я стоял рядом, считая вдохи Яся: дышал он все ровнее и наконец посмотрел на меня осмысленным взглядом.

— Это что ж, он теперь так с этой трубкой в груди и останется? — тихо спросила Марта.

— На три-четыре дня, пока ранка на легком внутри сама не затянется, потом я трубку выну. — Я осторожно приподнял Яся за плечи. — Пластом на спине ему лежать нельзя: уложи его полусидя, повыше, с легким наклоном на больной правый бок, чтобы здоровому легкому слева ничего дышать не мешало. Подложи ему под спину тулуп свернутый. Пусть лежит и не встает — ни воды носить, ни дров. Саму трубку руками не трогайте, а вот пленку пузыря каждый час смачивай чистой кипяченой водой, чтобы не высохла и продолжала слипаться на вдохе. Через три дня я приду проверить.

Марта торопливо подсунула сыну под спину свернутый тулуп и наклонилась, разглядывая, как мокрый хвостик пузыря шевелится при каждом выдохе.

— А ну как опять синеть начнет?

— Если пузырь вдруг засохнет или слипнется так, что воздух выходить перестанет — осторожно оттяни прилипший пузырь пальцами от края трубки, дай воздуху сойти, и сразу шли соседа за мной. Лазарет за Низким рынком, гнилой сарай у реки, там меня всякий знает.

— И ты его вот так одного оставишь?

— Сидеть при нем я не могу. У меня в сарае восемь десятков таких лежат.

Марта кивнула, не сводя глаз со спокойно дышащего сына.

— Муж мой двадцать лет при аптеке прослужил, а про такое и слыхом не слыхивал. Кто ж тебя этому выучил?

— Кто учил, того здесь уже нет, — коротко ответил я, убирая ланцет в футляр.

Она помолчала, не став допытываться, вытерла руки о передник и посмотрела на меня уже совсем иначе:

— Спасибо тебе. Выходит, не так уж ты и плох, служивый.

Я вымыл руки в ведре у входа, и только тут заметил, что пальцы у меня мелко дрожат. Марта поставила передо мной на стол кружку горячего мятного отвара, а сама села напротив — так, чтобы сквозь проем перегородки видеть сына.

— Теперь давай про травы, — начал я, сделав глоток. — Мой лекарь, немец Келлер, дал денег на честную закупку. У меня в сарае парень девятые сутки в горячке горит. Остальные после паводка кто кашлем давится, кто животом мается.

— За честные деньги отчего не дать, — Марта подняла палец. — Только уговор строгий: даю тебе и твоему немцу. Чтобы больше в лагере про мой дом никто не знал. Приведешь сюда солдат или других лекарей, ничего не получите.

— Договорились. Через три дня приду проверить Яся, заодно и еще возьму, если немец денег даст. Сейчас мне нужны таволга, липа, малина и кора ивы.

— Таволга, липа и малина есть. А вот кору с ивы дерут по весне, когда сок пойдет, прошлогодняя у меня вся вышла. Возьми лучше дубовую кору, раз у тебя полсарая животом мучается, она нутро хорошо крепит.

Совет был дельный — дубовая кора при поносе нам очень пригодится.

Марта сняла с жерди под потолком пучок сушеной таволги и положила передо мной. Я растер в пальцах сухой желтоватый цветок и понюхал: пахло густо, медом и аптечной горечью — ничего общего с тем прелым сеном, что лежало на рынке. В таволге содержатся природные салицилаты, почти тот же аспирин, так что жар она сбивает исправно.

— Нюхай, нюхай, — заметила Марта. — Только в котле ее не кипяти, вся сила с паром уйдет. Заливай горячей водой и держи под крышкой.

— Это я знаю. А мох сушеный, болотный, у тебя найдется? На гнойные раны и под лежачих класть — он ведь впитывает намного лучше холста и гнить не дает.

— То каждая деревенская баба знает, — хмыкнула она и сняла с углового крюка большой легкий мешок со сфагнумом.

Запасов, которые она отвесила на первые три дня, хватило на два мешка. Я отсчитал на стол серебряные монеты из кошеля Келлера. Марта пересчитала их дважды, спрятала, а потом достала с полки чернильницу, перо и лист плотной серой бумаги. Я удивленно приподнял брови.

— Немец твой небось захочет знать, за что деньги плачены, — буркнула она, не поднимая головы. — Да и мне не нужно, чтобы завтра сказали, будто я у солдат серебро отняла.

Писала она быстро и ровно — почерк у нее был куда чище моих вчерашних упражнений. Внизу листа она поставила оттиск маленькой медной печаткой с изображением аптекарской ступки.

— Печать от аптеки, где муж служил, — коротко пояснила она, заметив мой взгляд. — Старый хозяин помер, лавку закрыли, а печать у мужа осталась.

Для отчета Келлера такая бумага с печатью была очень кстати, хотя лишний раз светить ею перед людьми Фогеля не стоило, чтобы не навести их на след Марты. Я спрятал лист за пазуху и вспомнил еще об одной вещи:

— И воску бы мне кусок, сколько не жалко.

— На свечи, что ли?

— Холст пропитать. Если проварить ткань с маслом и воском, она перестанет промокать — такую подстилку под ранеными можно просто мыть водой.

Марта посмотрела на меня долгим взглядом, словно сомневаясь, все ли у меня в порядке с головой, но промолчала — принесла из кладовки и положила сверху на мешок увесистый желтый кусок воска.

* * *

Старший из двух солдат ждал меня у моста с фузеей на плече. Увидев мешки и свежую царапину у меня под подбородком, он крякнул и молча забрал мешок потяжелее.

— Торгаша мы в ваш лазарет сдали, Никитка его там караулит, а я тебя встречать вернулся, — сказал он по дороге. — Уж думал, не случилось ли чего, хотел на ту сторону за тобой идти — с меня ведь капрал за тебя спросит.

— Все обошлось, дядька. Только про ту избу молчи и Никитке накажи, иначе нам больше ни травинки не продадут.

Солдат кивнул и перехватил мешок поудобнее. Рынок мы обошли стороной вдоль стен. Всю дорогу я думал о костяной трубке в груди Яся: хоть я и окатил ее кипятком да промыл вином, в обычной избе риск занести заразу оставался немалым. Сделать с этим я пока ничего не мог — оставалось надеяться, что три дня парень продержится без воспаления.

Расписку Марты и остаток серебра я сразу отнес Келлеру. Мешок с лотка рыночного торговца уже лежал у него под столом.

Немец взял бумагу, осмотрел печать со ступкой, а потом поднял взгляд на мою шею, где темнела засохшая царапина от ножа.

— Вижу, Вассили, переговоры у тебя вышли непростые? Или это награда за усердие?

— Знакомство у нас задалось не сразу, Иван Федорович, — криво усмехнулся я. — Вчера у этой вдовы солдаты двор разнесли, вот она меня с ножом на пороге и встретила. Но в итоге договорились. Сказала, что продавать будет только для вас, и просила никому в лагере про нее не говорить.

— Гут. Торговца я завтра сдам приказному дьяку вместе с его беленой, а про вдову в рапорте не будет ни слова — дьяку нужен тот, кто травил солдат на рынке. — Келлер убрал расписку в сундук и придвинул ко мне вчерашний лист с упражнениями. — Садись и переписывай дальше, Вассили.

Вечером первую кружку настоя таволги получил Осип. Захар сидел на корточках у саней, придерживая горячую голову больного, и с большим сомнением косился на пар над кружкой.

— Ох, Василий, от таких травок еще никто не вставал. Кто их там за рекой собирал? Наверняка ведьма какая-нибудь, а мы теперь этим человека поим.

— Ты голову ему выше держи, чтобы не захлебнулся, — оборвал я его.

Осип сделал глоток, за ним второй. Захар вытер ему подбородок рукавом и снова принялся ворчать — теперь уже на то, что питье пахнет банным веником.

* * *

Когда совсем стемнело, я сам понес в баню узел с грязными рубахами — Гришка все еще сипел без голоса, а остальные валились с ног. Аксинья выглянула из дверей в клубах пара и велела подождать на улице, пока освободится котел.

На бревне под навесом уже сидел Митрофан с таким же узлом на коленях и слушал, как с крыши капает в лужу. Забавно вышло: два главных соперника по лазаретному спору сидели в одной очереди к прачкам.

— Садись, парень, места хватит, — Митрофан подвинулся и кивнул на мой тюк. — Ну что, много нынче зарубок на своей доске нарезал? Писарь мне этой твоей доской сегодня всю плешь проел.

— А тебе-то что до моей доски? — я сел рядом и вытянул гудящие ноги. — Боишься, что обойду?

— Да хоть сто раз обойди! — Митрофан махнул рукой и усмехнулся в бороду. — Мне этот спор даром не сдался. Я его, что ли, выдумал? Обойду я тебя по счету — так голландец мне в награду и твоих лежачих на шею повесит. А обойдешь ты меня — он со злости розог всыплет.

Я внимательно посмотрел на старика. Похоже, он говорил совершенно искренне — еще на проверке со штофом было видно, как он боится ссор и начальственного гнева.

— А батюшка Генрих знает, как ты тут рассуждаешь?

— Батюшка Генрих… — Митрофан опасливо оглянулся на дверь бани и понизил голос, проведя ребром ладони себе по горлу: — Вот где он у меня сидит, этот батюшка. Порядка у него никакого: с утра велит одно, к обеду кричит, кто позволил. Собаке своей лапу рейнским вином моет, а мне на раны простого хлебного не допросишься.

Про барскую борзую я помнил, но сейчас меня больше интересовало другое:

— А писарь ваш что в бумагах пишет? Ты хоть сам знаешь, сколько у тебя в сарае числится?

— Да откуда ж мне знать! — Митрофан хлопнул ладонью по своему узлу. — Сколько он пером напишет, столько и лежит. И служители мои уже будто не мои: вихрастый бегает к денщику Фогеля чаще, чем ко мне, а спросишь зачем — глаза прячет. Мне бы и самому доску, как у тебя, поставить, да кто ж даст. А за уголь твой спасибо, парень — моим ребятам он крепко помог.

— На здоровье. Кстати, а что Фогель сказал, когда ты ему вчера про расход ревенной водки доложил?

— Да ничего не сказал! Я думал, расспрашивать начнет, помогает ли твоим, а он только улыбнулся так странно и собаку за ухом почесал.

Вот это мне совсем не понравилось. Голландец прислал в мой сарай бутыль слабительного явно затем, чтобы угробить тяжелых больных, а когда пришло время проверять — вдруг разом потерял к ней интерес. Словно у него появилось что-то куда более важное.

Дверь бани распахнулась, и из пара высунулась раскрасневшаяся Аксинья:

— Котел свободен! Ну, кто первый, старшие? Сами разберетесь или писаря позвать?

— Иди, ты раньше меня пришел, — уступил я Митрофану.

— Только ты про мои слова никому не говори, — буркнул старик, подхватывая узел. — На людях мы с тобой вроде как соперники.

* * *

К полуночи сарай наконец затих. Я сидел на чурбаке у печи, доедал остывшую кашу и вертел в руках желтый кусок воска от Марты. Само по себе масло на ткани сохнет долго, а если сварить его с воском, пропитка схватится быстро, и получится отличная клеенка. Холст на это дело можно было выпросить у Келлера.

— Потеснись, Василий, дай спину погреть. — На лавку рядом со мной с кряхтением опустился Евсей. — Ох, поясница ноет, спасу нет. Как сырость пошла, так и крутит.

— Заметил я: как работать надо, так она у тебя и ноет.

— Это да, спина у меня умная, — ничуть не обиделся старик и подул на свою кашу. — Сарай этот проклятый все жилы вытянул. Я уж думал, тут и помру.

Он ел не спеша, поглядывая на ворота, где в темноте висела моя счетная доска.

— Зря ты это с зарубками затеял, — негромко уронил он. — Писарь в тот же час к голландцу побежал жаловаться.

— Пусть бежит. Зарубки с доски от этого не пропадут.

— Зарубки-то не пропадут…

Евсей вздохнул и промолчал, но мысль его была понятна без слов: пропасть мог я сам. Я давно собирался расспросить его об одной вещи, и сейчас случай был самый подходящий:

— Ты в первый день сказал, что вас в этот сарай силком сослали. За что тебя Фогель сюда загнал?

Евсей перестал жевать и принялся дуть в ложку, хотя каша давно остыла.

— За язык, Василий. Увидел раз то, чего мне видеть не полагалось, да при людях и сболтнул.

— И что же ты увидел?

— Что увидел, то и забыл. Мне так спокойнее, да и тебе тоже.

Он выскреб миску и поставил ее на пол. В двух шагах от нас под полушубком лежал Прохор, повернувшись лицом к стене — спал он или прислушивался, понять было нельзя. Помня слова Кузьмы о том, что Прохора водили к Фогелю, расспрашивать дальше при нем я не стал и перевел разговор на хозяйство:

— Масла бы мне льняного достать, Евсей, хоть горшок. Хочу холст с воском проварить, чтобы кровь и воду не пропускал. Да только в городе его не купишь, и денег лишних нет.

Евсей сразу оживился, повернулся ко мне и, кажется, напрочь забыл про свою поясницу:

— А на кой-его покупать? Старший обозный больше всего трясется, что с него за казенные сани спросят. А бочонок с льняным маслом у него в обозе стоит — они им парусину от гнили мажут, я сам видал. Вот подойду я к нему утром и вздохну тяжело: сани-то, скажу, по описи твои, а у нас в сыром сарае полозья преют и гниют. Промазать бы их маслом, да взять негде. Он мне со страху сам нальет и еще спасибо скажет!

— А если проверять придет?

— Так мы один крайний полоз у входа густо и намажем, где свет падает — пусть блестит. Кто ж там считать станет, сколько масла в дерево ушло, а сколько на твой холст?

Я представил себе хмурого обозного над блестящим полозом и впервые за весь день рассмеялся. Довольный Евсей подобрал пустую миску и вполне бодрым шагом направился к своему месту.

* * *

Прохор с самого вечера отказался от ужина и лежал на лавке у печи под полушубком. А после полуночи его вдруг начало сильно трясти. Я тронул его лоб — кожа горела и взмокла от пота. Приложив ухо к его спине, я отчетливо услышал внизу легких влажные хрипы при каждом вдохе.

Воспаление легких, которого после ледяного купания в паводок я ждал у половины сарая. К тому же Прохор уже пятые сутки почти не пил спиртного, и на фоне высокого жара у него запросто могла начаться белая горячка. Я напоил его теплым настоем таволги и остался дежурить рядом. На самом краю той же лавки спал Тимоха, подтянув колени к подбородку.

Прохор глухо метался в жару и бормотал что-то про обозную дорогу и старые песни. У меня самого слипались глаза, и я почти не вслушивался, пока он вдруг не заговорил громче:

— Не троньте мальчишку… я сказал, все сказал… голландцу…

Сон с меня слетел мгновенно. Я оглянулся на спящий сарай и наклонился к самому его лицу:

— Что ты сказал, Прохор? О чем голландцу доложил?

Он снова невнятно забормотал про дорогу. Тогда я крепко взял его за плечо и спросил строже, подделываясь под жесткий тон денщика Фогеля:

— Говори, что ты сказал голландцу!

Прохор повернул голову и уставился куда-то сквозь меня мутными глазами — в бреду он меня не узнавал и отвечал кому-то другому:

— Что Васька дезертир… у реки сам слышал…

Дальше он снова зашептал что-то про мальчишку и затих. Я же сидел не шевелясь и чувствовал, как холодеют пальцы.

Слово «дезертир» прозвучало вслух только один раз — в тот зимний вечер на берегу реки у драгунского лагеря, когда я разговаривал с Семеном. Вокруг тогда не было ни души, кроме глухой стены сарая да голых кустов у воды.

Выходит, в тех кустах сидел пьяный Прохор, бегавший к драгунам за вином, и слышал каждое наше слово. Вот на какие «долги» он намекал мне на привале по дороге в Минск! Он знал про дезертирство с самого начала, но все эти недели молчал. А теперь выложил все Фогелю. Оставалось понять, при чем тут мальчишка.

Я осторожно потряс Тимоху за плечо и приложил палец к губам, чтобы не шумел. Вывел его мимо спящих рядов наружу, в темноту двора к нашей отчетной доске. Стоя босиком на сырых досках мостков, парень никак не мог проснуться и мелко дрожал от холода.

— Прохор сейчас в жару мечется и кричит, чтобы тебя не трогали, — тихо сказал я. — Говорит, откупил тебя у голландца. Кто тебя прижал, Тимоха?

Тимоха проснулся разом. Даже в темноте было видно, как у него задрожал подбородок.

— Н-никто меня не трогал, Василий.

— Прохор ради тебя сдал меня Фогелю. Бить я тебя не стану, но я должен знать правду: что ты натворил?

Мальчишка долго смотрел себе под ноги и шмыгал носом. Я не торопил. Наконец он заговорил так тихо, что пришлось наклониться:

— Я с-сухарь стащил… В верхнем сарае у Митрофановых служителей, есть очень хотелось. А вихрастый ихний меня за руку поймал. Сказал, сейчас к голландцу отведут и б-батогами до смерти засекут за воровство. Я испугался, стал просить, сказал, что вы Прохора за пьянку в строй отписать грозитесь и мне тогда совсем погибель… А они переглянулись и говорят: ладно, не поведем к Фогелю и за Прохора словечко замолвим, если ночью снимешь у себя в сарае с полки зеленый штоф и нам вынесешь.

— И ты вынес?

— Вынес, пока дед Евсей у печки спал, а они за плетнем ждали…

Мне сразу вспомнился квадратный след от донышка в пыли на полке. А я-то после канавы смотрел на своих взрослых служителей и подозревал каждого из них! На двенадцатилетнего сироту, который весь день толок мне уголь в миске, я даже не подумал.

— А вино Прохору в ту ночь у ямы кто поднес?

— Н-не знаю, Василий. Может, и они, чтобы спал крепче… — Тимоха вытер нос рукавом. — Только обманули они меня! Как штоф забрали, сразу голландцу донесли, кто его украл. А позавчера вечером за Прохором денщик пришел. Прохор от Фогеля вернулся белый весь и мне сказал: голландец все про твое воровство знает, и если я ему чего важного про немца или про Ваську не выложу — тебе, Тимоха, конец.

Вот, значит, какие «котлы и дрова» обсуждали у штаб-лекаря. Я долго молчал, глядя в темноту двора.

— Тимоха, ну почему ты сразу ко мне не пришел, дурья твоя башка? Неужто я бы тебя из-за сухаря в обиду дал?

— Д-да они ж меня запугали до смерти! Сказали, пикнешь хоть слово, в ту же ночь в реке утопим…

Он беззвучно расплакался, вздрагивая худыми плечами и даже не вытирая лица. Злиться на перепуганного ребенка я не мог. Положив руку ему на плечо, я легонько его встряхнул:

— Ладно, не реви, прикроем. Иди в сарай к печке, только ноги сухой тряпкой насухо вытри, чтобы не слечь, и никому об этом ни слова.

Тимоха кивнул и побрел обратно в барак. Я же вернулся к печи и сел на чурбак рядом с тяжело дышащим Прохором.

Выходило, что вечно ворчащий, пьющий подлекарь сдал меня Фогелю не ради денег или выслуживания, а чтобы спасти от батогов приблудного мальчишку-сироту, которого сам когда-то подобрал. К Келлеру пойти с этой бедой он не решился — пришлось бы сознаться в ночной попойке у ямы, за которую немец грозился списать его в строй. А вернувшись от голландца, Прохор в ту же ночь без единого слова брани помогал мне откачивать отравленного солдата. Даже злости на него у меня почему-то не находилось.

Но мое собственное положение стало хуже некуда.

Во-первых, украденный настоящий штоф наверняка с самого начала стоял у Фогеля. Значит, голландец прекрасно знал, что я показал Митрофану фальшивку, и потому лишь усмехнулся на докладе старика.

А во-вторых, про то, что я «беглый дезертир», Фогель знал уже двое суток, но караул за мной до сих пор не прислал. Почему? Потому что одних слов Прохора мало — тем более что через меня голландец наверняка метил ударить и по самому Келлеру, взявшему беглого в ученики. Фогелю требовалось либо накопать еще что-то на немца, либо найти в полках живого свидетеля, который опознает меня перед штабом.

Оставалось понять одно: сколько у меня в запасе дней и кто я, черт возьми, такой на самом деле.