Глава 23

Утром Прохор все еще горел, но дышал уже тише. Я приложил ухо к его спине между лопаток и прислушался: влажные хрипы внизу легких никуда не делись, воспаление так быстро не отступает.

Тимоха сидел на краю лавки с кружкой теплого настоя таволги и упорно прятал глаза. После ночного разговора мальчишка, похоже, все еще боялся, что я передумаю и выгоню его вон.

— Подложи ему что-нибудь под спину, — велел я. — Пусть полусидит, так ему легче будет откашливаться.

Тимоха торопливо подсунул Прохору свернутый полушубок и снова уткнулся взглядом в кружку.

Я достал свою флягу и налил в деревянную ложку немного хлебного вина. Прохор пятые сутки почти не пил. Резко обрывать запой пьющему человеку, да еще при таком жаре — прямой путь к белой горячке. Пара ложек спиртного время от времени не дадут ему сорваться в тяжелый бред с судорогами.

Подлекарь проглотил вино и слабо поморщился, так и не открыв глаз. Спиртное у меня было на строгом счету, я берег каждую каплю для промывки ран и швов. А теперь отдавал его человеку, который сдал меня голландцу. Но лечат все-таки не за хорошее поведение.

Осип у полога горел десятые сутки. Евсей поил его с ложки по глотку, чередуя подсоленную воду и травяной настой. Пульс у парня частил, но держался ровно. До перелома болезни оставалось два-три дня, и тогда станет ясно, выдержит ли истощенное сердце резкий спад жара.

Выйдя во двор, я тяжело опустился на чурбак у ворот, прямо под нашей счетной доской. Дерево под моим весом сразу ушло в раскисшую после паводка грязь.

Положение выходило скверное. Фогель знал, что я беглый, но почему-то медлил. Ему явно не хватало живого свидетеля. Слов пьяного Прохора для военного суда маловато — нужен тот, кто прямо ткнет в меня пальцем перед начальством. Скорее всего, люди Фогеля уже искали Семена по драгунским полкам.

Сколько у меня оставалось времени, я не знал, но вряд ли много. Нужно было трезво прикинуть варианты.

Собрать сумку и податься в бега за реку или с обозом? Глупость. Без подорожной бумаги меня схватят на первой же заставе, а побегом я только докажу перед Келлером и штабом, что Фогель был прав.

Пойти с повинной к самому Келлеру или к начальству? Тоже шаг вслепую. Я ведь понятия не имел, в чем именно меня обвинят. Одно дело, если прежний Василий просто отбился от своих в ночном бою под Гродно, и совсем другое — если он бросил пост, украл казенные деньги или убил кого-то на дуэли. Пока я сам не знаю правды, любое признание может стоить головы.

Оставалось перехватить Семена раньше людей голландца. Но Семена я сам взял на крючок у реки, припугнув доносом за молчание. Денег он от меня больше не ждет, а значит, при встрече разговаривать не станет — просто поднимет крик и позовет караул. Искать же свой полк через штабного писаря и вовсе нельзя: писарь кормится с руки Фогеля, и мой вопрос к вечеру ляжет голландцу на стол.

Выходило, мне нужен кто-то другой из того же драгунского полка. Человек, который знал прежнего Василия в лицо и мог рассказать мне правду до того, как за мной придут. Вот только где его взять, я пока не представлял.

От ворот, осторожно ступая по жердям, шел Евсей с глиняным горшком в руках. Вид у старика был до того довольный, будто он и думать забыл про свою больную поясницу.

— Вот, Василий, льняное масло, — он бережно поставил горшок мне под ноги. — Обозный сам налил, да еще и спасибо сказал.

— Неужто проникся рассказом про гниющие полозья? — усмехнулся я.

— А то как же! Я так вздыхал да охал, что он чуть слезу не пустил над своими казенными санями.

Я достал из-за пазухи желтый круг воска, полученный вчера от Марты.

— Растопи воск в масле на слабом огне, только гляди, чтобы не вспыхнуло. Холст я к обеду у Келлера возьму, пропитаем его горячей смесью, и будет нам непромокаемая клеенка под лежачих.

Евсей обеими руками унес горшок к печи. В дверях мелькнул Тимоха и тут же спрятался обратно в полумрак сарая. Ночью я пообещал мальчишке прикрыть его, и слово надо было держать. С этого я и решил начать день.

* * *

Старшего подлекаря Митрофана я нашел у верхнего сарая. Он стоял над поленницей и отчитывал молодого служителя за сырые дрова. Увидев меня, старик махнул рукой, отпуская парня.

— О, Василий, — Митрофан вытер ладони о фартук. — Никак опять угля принес?

— Не угля, Митрофан. Разговор у меня к тебе, и он тебе не понравится.

Старик сразу перестал улыбаться и настороженно покосился на ворота своего сарая.

— Ну, говори, раз пришел.

— Твой вихрастый поймал моего мальчишку на украденном сухаре. Теперь пугает его батогами и грозится в реке утопить. Тимохе двенадцать лет, Митрофан.

— Да брось, — подлекарь недоверчиво нахмурился. — Дурни они у меня горластые, это верно. Но чтобы мальца рекой стращать… С чего ты взял, что он тебе со страху не наплел?

Он упер руки в бока. Похоже, Митрофан сам ругал своих работников, но чужому оговаривать их не давал. Сказать напрямую про допрос Прохора я не мог, но доказательство у меня было железное.

— Не соврал он, Митрофан. Ты ведь сам мне вчера у бани жаловался, что вихрастый бегает к денщику голландца и глаза от тебя прячет? Вот тебе и ответ, зачем он туда бегал. В ту ночь, когда он поймал Тимоху на сухаре, они с денщиком заставили мальца выкрасть у меня с полки зеленый штоф Фогеля с ревенной водкой и передать им за плетнем. А как получили штоф — тут же мальчишку голландцу и сдали. Не веришь мне, так позови вихрастого да спроси в лоб про штоф за плетнем, сам на его лицо посмотришь.

Митрофан открыл было рот, но промолчал. С минуту он тяжело смотрел на поленницу, сопоставляя пропажу штофа, вчерашнюю ухмылку Фогеля на докладе и беготню своего служителя. Потом зло сплюнул в грязь.

— Сволочи, на малого лезть… — Он оглянулся на сарай и понизил голос: — Я ведь им еще после той драки у проруби строго-настрого наказал ваших не трогать и за Прохором не следить. А они, выходит, у меня за спиной мальчонку в оборот взяли?

— Выходит, так.

— Ну я им устрою правеж, до конца службы не забудут, — старик сжал кулак так, что побелели костяшки. — Подлости я у себя не потерплю. Велели с тобой тягаться — я честно тягаюсь, а пакостить исподтишка не нанимался.

— Только про меня и Тимоху вихрастому ни слова. Скажи, сам приметил, как он с денщиком у плетня шептался, иначе мальца со зла точно со свету сживут.

Митрофан кивнул и тяжело вздохнул. Злость у него прошла, и на лице осталась одна привычная усталость.

— Мне бы и своих забот за глаза хватило, парень. Думали, распутица дороги развезла, так хоть передохнем без новых раненых. Куда там! Шведы и по грязи шастают — вчера наш конный разъезд за мельницей на них напоролся. Привезли к нам троих драгун: один еще в дороге помер, второй ночью преставился, а третий вон в углу лежит, мучается. Батюшка Генрих поковырял ему рану железным щупом, пули не сыскал и велел завтра поутру ногу отнимать. Да только он, по всему видать, и до утра не дотянет — горит весь.

При слове «драгуны» я сразу насторожился.

— Драгуны, говоришь? И этот один еще живой? Покажи мне его, Митрофан.

— Ты что, парень, с ума спятил? — старик даже отступил на шаг. — Это больной самого штаб-лекаря. Увидит он тебя в моем сарае — обоим розог всыплет!

— Я только взгляну. Руками трогать не стану, пока сам не дозволишь.

— Да на кой он тебе сдался?

— На то, что я лекарь, Митрофан, а у человека нога под пилу идет. Ты мне пять минут назад за уголь спасибо говорил? Вот и выручи в ответ, пусти глянуть.

Старик засопел и поскреб бороду. Спорить ему явно не хотелось, да и отказать после угля, спасшего его больных, было совестно.

— Ох, доведешь ты меня до греха… — махнул он рукой. — Пошли. Батюшка Генрих сейчас у себя обедает. Только живо.

* * *

В воротах верхнего сарая нам преградил путь тот самый вихрастый служитель. Увидев меня, он сразу подобрался и недобро прищурился.

— Чего ему тут надобно, дядька Митрофан?

— Не твоего ума дело, — отрезал старик. — Ступай дров наколи, да посуше выбирай. А с тобой у меня вечером будет отдельный разговор.

Вихрастый перевел взгляд со старшего на меня. Похоже, он смекнул, откуда ветер дует, но перечить при чужом не посмел — только нарочно задел меня плечом, когда протискивался в двери.

Внутри было темно и душно, тяжко несло прелой соломой и старым гноем. Больные лежали плотными рядами, и многие даже не повернули головы на скрип ворот.

Драгун лежал у дальней стены, в стороне от остальных. Это был рослый, широкий в плечах мужик с перебитым, свернутым набок носом.

Этот нос я узнал с первого взгляда. Во второй деревне у коновязи именно этот драгун долго и пристально провожал меня глазами.

Раненый метался в жару и хрипло бормотал что-то про коня. Глаза его были полуоткрыты, но ни меня, ни Митрофана он не узнавал.

— Руками ты обещал не трогать, — напомнил из-за плеча старик.

— Обещал, пока ты не позволишь. Так позволь.

Митрофан безнадежно махнул рукой, и я откинул рогожу.

Штанина на раненом была распорота до самого пояса, бедро сильно раздулось и налилось багровой краснотой. Входная рана темнела посередине на внешней стороне бедра, из нее сочился густой желтый гной.

Первым делом я нащупал пульс на стопе, за внутренней косточкой лодыжки. Жилка под пальцами билась часто, но ровно, а сама стопа оставалась теплой. Значит, главная бедренная артерия цела и кровь до низа ноги доходит.

Затем я сравнил обе ноги по длине. Раненая не стала короче здоровой, и стопа не вывернулась наружу, как это почти всегда бывает при переломе бедра. Я осторожно надавил ладонью вдоль бедренной кости — драгун глухо застонал, но хруста отломков не было. Кость уцелела.

Больше всего я боялся «антонова огня» — газовой гангрены, когда ткани начинают гнить заживо без доступа воздуха. При ней кожа под пальцами похрустывает от пузырьков газа, а от раны тянет приторно-сладкой гнилью.

Я низко наклонился к ране и принюхался. Пахло обычным гноем, без сладковатой гнили, и края раны под пальцами не хрустели. Выходного отверстия нигде не было — выходило, пуля застряла глубоко в толще мышц.

Рядом на соломе валялся свернутый кафтан драгуна. На суконной поле кафтана была дыра от пули с рваными краями, и хорошего клочка ткани в середине не хватало. Значит, тупая свинцовая пуля утащила этот пропитанный конским потом и грязью кусок сукна за собой на самое дно раны. Именно эта гниющая тряпка внутри сейчас и давала такой страшный жар.

— Батюшка Генрих железным щупом пробовал? — спросил я. — Длинным таким, с шариком на конце?

— Пробовал, — кивнул Митрофан. — Сказал, ушла пуля глубоко в мясо, искать там нечего.

Я внимательно посмотрел на вытянутую ногу драгуна. Подстрелили его верхом в седле, когда нога была согнута в колене и бедре. А когда раненого уложили на лавку и ногу выпрямили, мощные пласты бедренных мышц сдвинулись и намертво перекрыли раневой ход. Фогель тыкал прямым щупом в выпрямленную ногу и, конечно, упирался в сместившуюся мышцу.

Вдруг драгун в беспамятстве мертвой хваткой вцепился мне в запястье. Силы в его пальцах даже в горячке оставалось немало.

— Не дам… — прохрипел он, глядя сквозь меня. — Ногу резать не дам…

— Никто ее не тронет, — твердо сказал я. — Лежи спокойно, брат.

Пальцы его разжались не сразу. На соседней лавке у стены уже лежала приготовленная к утру тяжелая пила с бурой ржавчиной на зубьях.

— Выходит, у вас он до утра все равно не доживет? — спросил я Митрофана, поднимаясь.

— К петухам отойдет, как пить дать.

— Тогда отдай его в мой сарай. Тебе же меньше возни с пилой, и лишнего покойника на твой счет не запишут.

Митрофан изумленно уставился на меня, потом перевел взгляд на бредящего драгуна.

— Так ведь батюшка Генрих резать велел!

— Он велел резать, потому что списал мужика со счетов. Вот и доложи ему, что безнадежного забрал к себе упрямый Васька. Голландец только порадуется, что завтра повесит на меня лишнего мертвеца.

Старик поскреб бороду и с сомнением покосился на пилу.

— Ладно, схожу доложу, — проворчал он наконец. — Только чур, коли он у тебя до утра помрет, меня не приплетай.

* * *

Фогель уступил раненого не глядя. По словам Митрофана, штаб-лекарь даже посмеялся, что ученику Келлера мало своих покойников в гнилом сарае. Мы с Гришкой бережно перенесли тяжелого драгуна к себе на носилках из рогожи, вместе с его кафтаном. Потом я сразу отправился к немцу.

Келлер сидел у себя за столом над отчетами и поднял голову, только когда я притворил за собой дверь.

— Иван Федорович, у меня новый больной, — с порога начал я. — Драгун из разъезда, пуля в бедре, ранен двое суток назад. Мне нужны ваши длинные пулевые щипцы.

— Драгун? — Келлер отложил перо и нахмурился. — Уж не тот ли самый, которому Хендрик назначил отнять ногу?

Значит, слух уже дошел и до него. Хитрить смысла не было.

— Тот самый. Ногу ему можно сберечь.

— Сберечь? — переспросил немец. — Вассили, рана гниет вторые сутки. Жар, гной, бедро разнесло. По всем лекарским книгам такую ногу должно отнимать немедленно, пока антонов огонь не пошел в кровь. — Он помолчал и добавил тише: — В этом случае Хендрик, как мне ни горько признавать, совершенно прав.

Я был готов к этому разговору. Келлер не защищал Фогеля. Его просто десятилетиями учили, что при гниющей ране пила часто остается единственным спасением от заражения крови. Только у этого драгуна был другой случай.

— Книги правы, если раздроблена кость или перебита крупная жила, — спокойно возразил я. — А кость у него цела, я проверил: нога не укорочена и стопа не вывернута. И пульс на стопе бьется четко, значит, кровь идет как положено.

— Отчего же тогда такой жар и гной, Вассили?

— Пуля пробила полу кафтана и утащила за собой в рану кусок грязного сукна. Внутри гниет эта тряпка, а не само мясо. Вытащим ее вместе со свинцом, дадим гною свободный сток — и жар спадет.

— Хендрик искал пулю щупом и не достал, — Келлер постучал пальцами по столешнице. — С чего ты взял, что сыщешь ее ты?

— Хендрик искал на вытянутой ноге. А драгуна подстрелили верхом в седле, когда бедро было согнуто. Стоит согнуть ногу под тем же углом, и мышцы сами откроют прямой ход к пуле.

Келлер пристально посмотрел на меня. Довод был простой и наглядный — я видел, что немец задумался.

— А если ты ошибаешься и он умрет у тебя под рукой? — спросил он наконец. — Ты подумал, что тогда скажет Хендрик?

— Скажет, что самонадеянный ученик зарезал солдата.

— И скажет он это не мне в четырех стенах. — Келлер поднялся и прошелся по избе. — Через четыре дня из штаба дивизии прибудет секунд-майор проверять, чей сарай справился лучше — твой или Митрофана. Хендрик с радостью предъявит ему твоего умершего драгуна.

Четыре дня. Вот я и узнал точный срок, который остался у меня в запасе.

— Тем более надо резать сейчас, Иван Федорович. Живой драгун на двух ногах убедит штабного майора куда лучше любых бумаг.

Немец остановился напротив меня и спросил в упор:

— Скажи мне, Вассили… Зачем тебе понадобился именно этот драгун?

Ответить правду я не мог: чем меньше Келлер знал о моем прошлом, тем безопаснее было для него самого.

— Затем, Иван Федорович, что вы сами в первый день сказали: порядок в шпитале — это когда люди не умирают. Фогель поленился пулю поискать и готов сжить солдата со свету под пилой, да еще и смеется над нами. А мы завтра покажем ему этого драгуна живым и с целой ногой.

Келлер тихо хмыкнул — ответ пришелся ему по душе, и расспрашивать дальше он не стал. Подойдя к своему дорожному погребцу, он откинул крышку и вынул длинные стальные щипцы. Инструмент был длиной в полторы ладони, с узкими ложкообразными губками и мелкой насечкой на концах. Для глубокой раны они были грубоваты, но ничего лучшего во всем лагере все равно не нашлось.

— Гут, бери, — немец протянул их мне. — И приступай немедля, покуда на дворе светло. Поутру Хендрик наверняка придет позлорадствовать, и лучше бы ему увидеть живого.

— И холста бы еще кусок пошире, Иван Федорович. На клеенку.

— Возьмешь в сенях, — он снова опустился за стол. — А щипцы вернешь мне вычищенными.

* * *

Клеенка получилась на загляденье. Горячее льняное масло с топленым воском быстро схватилось на ткани, и холст стал плотным и гладким, вода скатывалась с него каплями. Евсей с гордостью разглаживал клеенку ладонью, ведь масло добыл он.

Широкую лавку мы застелили новой клеенкой и вынесли к самым воротам сарая, поближе к дневному свету. Щипцы Келлера, свой ланцет и иглы с конским волосом я четверть часа кипятил в горшке со щелоком, а после щедро протер хлебным вином.

Я долго, до красноты, оттирал руки золой в горячей воде, а перед самой работой ополоснул их спиртом. Евсей, глядя на эти приготовления, только головой качал, но под руку не бубнил.

Оставалось главное: понять, чем нащупать свинец в глубине. Обычный железный щуп Фогеля в слепой ране, где пуля не вышла наружу, стучит о кость и о пулю совершенно одинаково, по звуку и на ощупь их в крови не различишь.

Тут мне и пригодилась хитрость старых хирургов, о которой нам когда-то рассказывали в институте. Обожженная белая глина без гладкой глазури о твердую кость не пачкается и остается белой, а вот мягкий свинец оставляет на шершавой глине четкую темно-серую полосу, точно грифель карандаша.

Белая глиняная трубка нашлась у лежащего за печью Прохора — Тимоха принес ее по первому слову. Я аккуратно отломил от нее длинный тонкий чубук, через который тянут дым, обточил острый скол на мокром камне, чтобы не поцарапать мясо, и тоже прокипятил в горшке.

Раненому драгуну дали выпить добрую кружку хлебного вина. Наркоза это, конечно, не заменит, но хоть немного притупит боль, а терпеть ему сейчас предстояло крепко.

Гришка встал в изголовье и крепко прижал плечи драгуна к лавке своими тяжелыми ладонями. Тимоха разложил вываренный инструмент на чистом холсте и замер под рукой.

— Евсей, — скомандовал я. — Бери его за голень и держи ногу согнутой в колене и в бедре. Вот так, под углом, будто он в седле сидит.

— Так я ж не конюх, Василий, — растерянно пробормотал старик, но ногу обхватил надежно. — Может, ну его от греха? Батюшка Генрих пилой бы за четверть часа отмахнул, и вся недолга.

— Пилой за четверть часа, а на погост через три дня. Держи крепко и не отпускай, как бы ни дергался.

Я осторожно ввел белый глиняный чубук в раневой ход. Драгун глухо застонал и рванулся, но Гришка навалился ему на плечи всем весом.

Глубоко внутри кончик трубки уперся во что-то твердое. Я покрутил чубук, вынул и поднес к свету — глина осталась белоснежной.

— Кость, — сказал я. — Ищем рядом.

Во второй раз я направил чубук чуть выше и вбок. Снова плотный упор. Потер кончиком, вытащил на свет — и на белом кончике осталась жирная серая черта.

— Свинец, — выдохнул я. — Вот она где сидит.

Тимоха с круглыми глазами вытянул шею, разглядывая серую метку.

Но узкий раневой канал не пускал губки щипцов Келлера, и вход требовалось немного рассечь. Я взял подточенный ланцет и повел разрез строго вдоль бедра, по ходу мышечных волокон: если резать вдоль волокон, а не поперек, мышца легко раздвигается и почти не кровит. Дальше я осторожно развел ткани в глубине пальцем.

Драгун страшно, хрипло закричал и выгнулся дугой. Гришка удерживал его молча, только тяжело сопел сквозь стиснутые зубы.

И в этот миг из глубины раны прямо мне на пальцы толчками ударила алая кровь.

— Палец сюда! — крикнул я Евсею. — Прижми в глубине и держи!

Евсей охнул, но не мешкая вдавил палец туда, куда я указал. Алая струя тут же ослабла.

Задело боковую веточку артерии — не главную, но и через такую человек истечет кровью за считанные минуты. Зажимов, чтобы перехватить сосуд, у меня не было. Я взял иглу с вдетым конским волосом, на ощупь подхватил стежком мышечную ткань прямо вокруг бьющего сосуда и туго стянул волос двойным узлом в три перехлеста.

— Отпускай палец, Евсей. Потихоньку.

Старик осторожно убрал руку. Кровотечение прекратилось.

— Щипцы, — протянул я ладонь Тимохе.

Мальчишка вложил инструмент мне в руку. Я ввел стальные губки по расчищенному ходу до упора в свинец и сжал рукояти, но скользкая от крови пуля вывернулась и ушла чуть глубже.

— Ох ты ж, Господи… — прошептал побелевший Евсей. — Василий…

— Ногу держи, не шатай!

Мягкий свинец под зубьями сминался и выскальзывал. Во второй раз я развел щипцы шире и захватил пулю за самый край, всей плоскостью губок. Теперь они держали крепко. Плавно, раскачивая из стороны в сторону, я потянул инструмент на себя — и сплющенная, иззубренная о кость свинцовая бляшка глухо звякнула о дно подставленной миски.

— Все, Василий? — с надеждой выдохнул Евсей.

— Погоди. Еще сукно.

Прелый клочок ткани сидел в самом конце слепого кармана за пулей. Я подцепил его щипцами, вытянул наружу, сполоснул в воде, расправил на углу клеенки и приложил к пробитой дыре на поле кафтана.

— Одного края не хватает, — нахмурился я. — Значит, оторвался и остался внутри.

— Да неужто из-за нитки какой сызнова в рану лезть? — не выдержал старик.

— Оставишь внутри хоть нитку грязного сукна — рана снова загниет, и вся наша работа пойдет прахом.

Я еще раз завел щипцы на самое дно канала и выудил оттуда последний ошметок серых шерстяных ниток. Теперь кусок на клеенке закрыл дыру в кафтане целиком.

Тщательно промыв полость раны теплой соленой водой и хлебным вином, зашивать ее наглухо я не стал: гнойной ране необходим свободный отток. Вместо этого я сложил узкую полоску вываренного холста и заложил одним концом в глубину раны, чтобы по ней гной и сукровица выходили наружу. Сверху прикрыл рану пушистой подушечкой из сухого болотного мха Марты и нетуго перебинтовал бедро. Под голень Евсей подсунул свернутый тулуп, чтобы нога лежала чуть выше.

Драгун на лавке давно обмяк и провалился в тяжелое забытье. Я снова проверил пульс на стопе — бился часто, но уверенно.

Тимоха у края лавки собирал инструмент и старательно оттирал щипцы Келлера, не поднимая головы.

— Молодец, Тимоха, хорошо подавал, — тепло сказал я ему. — Без тебя бы мы так споро не управились.

Мальчишка шмыгнул носом и принялся тереть сталь с удвоенным усердием. Вынутую пулю я завернул в чистую тряпку, чтобы отнести Ивану Федоровичу.

* * *

Всю ночь и весь следующий день драгун метался в послеоперационном жару. Я отпаивал его по ложке соленой водой и настоем таволги, а повязки со мхом менял, едва они тяжелели от сукровицы. Когда меня самого начинало клонить в сон прямо на чурбаке, у изголовья садились Евсей или Тимоха.

Утром, как и предсказывал Келлер, в дверях сарая появился Фогель. Голландец постоял над санями драгуна, холодно оглядел чистую повязку, сквозь которую не проступило ни капли крови, и молча вышел. О чем он при этом думал, по его лицу понять было нельзя.

А к вечеру жар наконец спал. Драгун так сильно пропотел, что рубаху под ним пришлось менять дважды, и дыхание его стало глубоким и ровным.

Когда в сумерках я в очередной раз присел на край его саней со свежей кружкой взвара, он смотрел на меня совершенно чистыми, осмысленными глазами.

— Ну как ты, брат? Отпустило маленько?

— Живой вроде… — голос у него вышел сиплый, треснувший. — Нога-то… на месте?

— На месте твоя нога, никто ее не тронул. Сам глянь.

Я приподнял край рогожи. Драгун долго и недоверчиво смотрел на перевязанное бедро, осторожно пошевелил пальцами стопы и шумно выдохнул. С минуту он лежал молча, глядя в темные балки потолка и явно собирая в голове то, что с ним стряслось, а затем медленно перевел тяжелый, внимательный взгляд на мое лицо. Голова у него работала уже ясно.

Я проверил, что служители возятся у печи и нас не слышат, наклонился чуть ближе и негромко спросил:

— Ты ведь узнал меня, верно? Еще в тот раз у вашей коновязи во второй деревне, когда я к Семёну приходил. Глаз ведь с меня не сводил.

— Узнал, как не узнать… — глухо ответил драгун.

— А отчего ж тогда смолчал? Если признал своего — почему не окликнул, не подошел даже?

— А с чего мне было к тебе соваться? — он хмуро повел плечом. — У нас в полку все думали, что тебя под Гродно шведы у моста насмерть порубили. Я как увидал тебя живого у костров — сперва глазам не поверил. А потом гляжу: ты в мужицком тулупе сам к Семёну нашему пришел да за сарай с ним шептаться отошел. Вы ж с ним вечно в кости да карты играли, свои дела крутили. Вот я и рассудил: раз ты живой у лекарей прячешься и к Семёну тайком ходишь, значит, сам так задумал, не моего ума дело поперек лезть.

— Зря не подошел, брат, — тихо сказал я. — Не было у меня никакого умысла. Мне под Гродно голову так пробили, что я на соломе очнулся и ничего не помню — ни полка своего, ни жизни прежней. Скажи мне прямо, раз знаешь: кто я таков?

Драгун удивленно приподнял брови, всмотрелся в мое лицо, словно впервые поверив, что я не притворяюсь, и уверенно произнес:

— Наш ты, драгунский. Капрал Василий Долматов.