Глава 24

— Только ты мне голову не морочь, — драгун прищурился, не отводя от меня глаз. — Чтобы капрал собственного имени не помнил? Ты ж меня, поди, проверяешь, не сболтну ли лишнего чужим людям.

Я повторил про себя: капрал Василий Долматов. Ничего я так и не вспомнил, ни одного знакомого лица или голоса. Имя и чин были чужими, но платить по долгам прежнего хозяина теперь предстояло мне.

— Тише ты, — я оглянулся на печь, где Гришка с Захаром гремели пустым котлом. — Никакого капрала тут нет. Для всего сарая я Васька, и пусть пока так и остается. Самого-то тебя как звать?

— Павлом крестили, так в роте и кличут.

Он помолчал, с сомнением разглядывая мое лицо в полумраке сарая.

— Коли не хитришь, скажи тогда, Василий, как твоего коня звали? Ты ж над ним пуще себя трясся и конюхам чистить не доверял.

— Помнил бы коня — у тебя бы про себя не спрашивал.

Павел недоверчиво хмыкнул, но взгляда не отвел. Я тем временем откинул рогожу и осторожно снял верхний слой повязки с его бедра. Мох набух сукровицей, но густого желтого гноя стало заметно меньше, и тяжелый запах от раны пропал. Полоска чистого холста, по которой стекал гной, лежала на месте. Пульс за внутренней косточкой лодыжки бился ровно и уверенно.

— Ну-ка, пошевели пальцами на раненой ноге, — велел я.

Драгун послушно согнул и разогнул пальцы, с минуту молча смотрел на свою стопу и наконец шумно выдохнул:

— Ну дела… Скажи мне кто другой, что память отшиб, я б ему в рожу плюнул. А тебя я на мосту своими глазами видел.

— Вот про мост и расскажи. С самого начала, как все вышло.

Павел снова покосился на печь, проверяя, не слушают ли нас служители, и заговорил тише:

— Под Гродно нас тогда бригадир Мюленфельс поставил переправу через Неман стеречь, покуда пехота на тот берег уходила. Ночью шведы из темноты налетели — сказывали, сам король ихний впереди скакал. Бригадир струхнул, велел отходить без боя, наши эскадроны и покатились кто куда. А ты с горсткой людей на самом мосту встал, шведов задерживать. Рубился там в конной свалке, пока тебя с седла не сбили. Больше я тебя в том дыму не видал.

— А дальше что было?

— А что дальше? Утром тебя убитым посчитали. Только тела никто не сыскал — мост-то за шведом остался. Вот капитан и велел записать в ротную книгу, что пропал ты в ночном деле без вести.

От этих слов у меня сразу отлегло. Выходило, что по полковым бумагам я пропал без вести в бою, и дезертиром меня там никто не записывал. Лучшей новости я не слышал с того дня, как очнулся на соломе.

Я уложил на рану свежую подушечку сухого мха и заново перебинтовал бедро. Оставался еще один вопрос, который не давал мне покоя с самой зимы:

— Семен мне у реки сказал: думал, мол, ты, как и прежде, сбежать попробуешь. Что значит «как и прежде»?

Павел крякнул и уставился в бревенчатую стену. Видно, ему было неловко выговаривать такое своему капралу.

— Так ведь по осени, еще под Вильно, грех с тобой вышел… В кости ты тогда крепко проигрался, а как срок платить подошел — на целую неделю из полка в соседнее местечко самовольно ускакал. От карточного долга прятался, пока капитан за тобой разъезд не послал. Еле тогда то дело замяли, до полковника не довели. А перед самым Гродно ты Семену десять ефимков в карты спустил.

Ефимками здесь звали большие серебряные талеры. Для капрала полсотни таких монет были огромными деньгами. Значит, у реки Семен требовал с меня не только плату за молчание, но и старый карточный долг.

— Семен в ту ночь при коноводах стоял, как ты на мосту рубился — не видал, — закончил Павел. — Вот по старой памяти и рассудил, что ты опять под шумок боя от долга утек. Да и не он один в роте так подумал.

— А ты сам как решил?

Драгун долго молчал, глядя в потолок.

— А я тебя на мосту под саблями видел, — ответил он наконец. — Только и в самоволку ты осенью бегал, то тоже было. Вот и не знаю теперь, каков ты есть.

— Бежал бы я от своих — не стал бы тебя из верхнего сарая вытаскивать, — возразил я. — Отпилил бы тебе голландец ногу, ты бы к утру под пилой помер, и никто бы меня здесь в лицо не узнал.

Павел тяжело заворочался на санях и поморщился, потревожив резаное бедро. Ответил он не сразу:

— Твоя правда… По уставу мне бы в полк доложить надо, что ты живой сыскался. Да только и у меня там свой интерес имеется. Конь мой строевой в роте остался — гнедой, с белой проточиной во весь лоб. Пока я тут лежу, его другому отдадут, а то и в обоз под хомут спишут. Капитан за рядового пальцем не пошевелит, а коли свой капрал перед ним слово скажет, коня приберегут.

Проточиной у коней называли белую полосу через всю морду, ото лба до самых ноздрей. Получалось, что я был нужен Павлу не меньше, чем он мне.

— Дай мне два дня, Павел. До той поры никому ни слова — ни своим, ни здешним. Через два дня я сам приду в полк и объявлюсь капитану. И гнедого твоего там за тобой оставлю.

— А ежели опять сбежишь, господин капрал?

— От тебя сбежишь, пожалуй. Ты меня и с дыркой в бедре на костылях догонишь.

Драгун усмехнулся в усы и кивнул:

— Ладно, Василий. Два дня я молчу. А там ступай в полк и коня моего выручай.

Я отошел к печи. Павел за моей спиной еще долго ворочался на санях, устраивая раненую ногу.

* * *

— Василий, вставай скорей! Осип холодеет!

Захар тряс меня за плечо с такой силой, что лавка подо мной ходила ходуном. Я вскочил, еще не проснувшись толком, и в темноте больно налетел коленом на чурбак.

У полога в глиняной мисочке с салом тускло горел фитиль. Евсей стоял на коленях возле саней Осипа и растерянно сжимал в руках мокрую холстину.

— Обтирал я его, как ты с вечера велел, — забормотал старик. — А он вдруг весь потом облился и холодный сделался, что твоя лягушка в колодце.

Я приложил ладонь Осипу на лоб. Еще вечером парень горел огнем, а теперь кожа была ледяной и липкой от пота. Губы посинели, нос заострился. Пульс на худом запястье я поймал не сразу — он бился часто и слабо, едва заметной ниточкой.

Это был перелом болезни, которого я боялся все последние дни. Сыпной тиф довольно долго сжигал Осипа, и теперь жар рухнул за одну ночь. Ослабшие за время лихорадки сосуды разом обмякли, и кровяное давление упало. К тому же парень потерял с потом слишком много воды, и сердцу просто нечего было качать по жилам.

— Осип! Слышишь меня?

Он не ответил и даже не приоткрыл глаз. Я зачерпнул ложкой подсоленной воды из кружки и поднес к его губам. Вода тут же потекла по подбородку на рубаху — глотать он уже не мог.

— Отходит парень, — тихо сказал Евсей и перекрестился. — Позвать бы кого, свечу зажечь…

— Рано ты его хоронишь, Евсей. Воды ему сейчас надо, и много.

— Так ведь не глотает он! — всплеснул руками Захар. — Начнешь силой лить — захлебнется на месте!

— Раз через рот не идет, значит, пустим воду с другого конца.

Захар с Евсеем переглянулись в полумраке. Я быстро прикинул, что у нас есть под рукой. Обычная клизма тут не годилась: если влить в беспамятного человека кружку воды разом, ослабевшая кишка ее не удержит, и все тут же выльется обратно.

Зато если подавать теплую соленую воду по одной капле, стенки кишки впитают ее почти целиком, и вода уйдет прямо в кровь. Через двести лет такое капельное вливание назовут капельницей Мерфи, по имени американского хирурга. До появления стеклянных капельниц с иглами для вен этот способ спас жизни тысячам тяжелораненых. Только для этого мне нужен был клистир.

— Тимоха! — негромко крикнул я в сторону печи. — Ты не спишь?

Мальчишка тут же сел на краю лавки, свесив босые ноги. Похоже, он и не смыкал глаз.

— Мне нужен клистир. В дорожной сумке у Прохора за печью должен быть, поищи живо!

Тимоха без лишних вопросов нырнул в угол за печью, где лежал Прохор, и пошарил в его кожаной сумке. Через минуту он принес мне гладкую костяную трубку и сморщенный бычий пузырь с тонким кожаным рукавчиком. Почти такой же клистир недавно выручил меня у Марты.

— Евсей, грей воду в малом горшке и разводи солью по мерке. Захар, неси кусок чистой бересты, гусиное перо потолще и выстругай мне пару плоских щепок с мелким клинышком.

— На кой-тебе ночью перо со щепками сдались? — опешил Захар, но спорить не стал: — Сейчас принесу!

Пока грелась вода и отмокал сухой пузырь, я взялся за сборку. В кипяток я насыпал соли мерной ложечкой — ровно столько же, сколько мы клали больным в питье. Потом свернул из гибкой бересты узкую воронку и накрепко привязал ее к костяной трубке клистира.

У толстого гусиного пера я срезал ножом оба кончика, получив короткую твердую трубочку. Одним концом я вставил ее в горло бычьего пузыря, а на другой натянул мягкий кожаный рукавчик, который шел от пузыря к воронке. Через открытую трубку вода побежала бы струей, так что рукавчик нужно было пережать.

Я наложил поверх рукавчика две плоские щепки и туго обмотал их концы суровой ниткой. Потом подсунул сбоку между щепкой и кожей острый деревянный клинышек. Чем глубже я его вбивал, тем сильнее щепки сжимали мягкий рукавчик, перекрывая ход воде.

Мы с Евсеем осторожно повернули Осипа на левый бок и подогнули ему колени. Я смазал костяной наконечник топленым салом и ввел его, как ставят обычный клистир. Пузырь с теплой соленой водой я подвесил на веревке к балке, на локоть выше воронки.

Сперва вода побежала из кожаного рукавчика тонкой струйкой. Я слегка подбил клинышек рукоятью ножа, и вместо струйки пошли частые капли. После второго легкого удара они стали падать в воронку размеренно, ровно по одной капле в секунду. Как раз столько кишка и успевала впитать. По костяной трубке капли уходили внутрь, и наружу не пролилось ни одной.

Захар все это время стоял у саней, разинув рот. Наконец он не выдержал:

— Ты его через зад по капле до утра поить удумал⁈ Да где ж такое видано, Василий?

— Нигде не видано, — согласился я. — Только иначе он до утра не доживет, сердце встанет.

— Срамота-то какая, Господи, — пробормотал Евсей, отводя глаза. — Прости нас грешных.

— Кишка воду пьет не хуже рта, только медленно, — объяснил я им. — До рассвета в него по капле кружек пять уйдет, и жилы снова наполнятся.

Евсей с сомнением покачал головой, а Захар обошел сани, присел на корточки и долго разглядывал подвешенный пузырь, зажатый щепками рукавчик и воронку. Ворчать он почему-то перестал.

— У меня в первый год под Нарвой братишка меньшой вот так же в шалаше от горячки помер, — глухо обронил он, глядя на бледное лицо Осипа. — Тоже перед рассветом захолодел весь в мокром поту, пить перестал — и к утру остыл на руках. Полковой лекарь тогда только руками развел, мол, Божья воля… А оно вон как можно было. Говори, Василий, чего делать?

— Сидеть рядом и считать капли, — я указал ему на чурбак прямо под пузырем. — Между двумя каплями ты должен успеть про себя сказать «раз-и». Пойдут чаще — подбей клинышек чуть глубже, пойдут реже — вытяни назад. Опустеет пузырь или вода остынет — сразу зови меня.

Захар молча кивнул и уселся на чурбак. В тусклом свете фитиля было видно, как беззвучно шевелятся его губы, отсчитывая капли.

До рассвета я трижды подогревал воду у печи и доливал пузырь. Евсей прикорнул на лавке, Захар же так ни разу и не встал со своего места. Пару раз он осторожно трогал клинышек ногтем, когда капли начинали частить, и будил меня, только когда пузырь пустел.

Ближе к утру я снова взял Осипа за запястье. Пульс под пальцами стал реже и заметно полнее, чем ночью. Кожа согрелась, мертвенная синева с губ ушла, и лоб сделался сухим и теплым.

Когда в щелях ворот посветлело, Осип вдруг шевельнулся под тулупом и открыл глаза. С минуту он непонимающе смотрел на висящий над ним бычий пузырь, а потом сипло выговорил:

— Братцы… Каши бы мне. Есть охота, мочи нет.

Захар вскочил с чурбака так резко, что едва не сшиб пузырь головой.

— Ожил, леший! — он аж руками всплеснул. — Слыхал, Василий? С вечера ведь пластом лежал, зубы ложкой не разжать было, а тут поди ж ты — каши ему подавай!

— Жидкой, на воде, и понемногу, — сказал я, убирая трубку и воронку. — Сразу всю миску не давай, желудок не справится.

— Сам и сварю, никому не доверю! — Захар бодро зашагал к печи и буркнул через плечо: — А капли эти твои я теперь и во сне считать буду.

* * *

Утром я сходил за мост к Марте, там как раз подошел обещанный третий день.

Ясь сидел на лавке, обложенный тулупами, и дышал ровно. Я приложил ухо к правой стороне его груди. Воздух проходил до самого низа, значит, легкое расправилось.

Только внизу при каждом вдохе слышались негромкие влажные хрипы. Из-за большого синяка на ребрах парень дышал вполсилы и берег бок от боли, да и лежал почти не шевелясь. Мокрота застаивалась в легком, и начиналось воспаление.

Я попросил парня выдохнуть и одним плавным движением вынул костяную трубку. Потом сразу прижал к ранке лоскут нашей новой вощеной клеенки, чтобы внутрь не затянуло воздух. Сверху туго перебинтовал грудь чистым холстом. Ясь тут же попытался спустить ноги на пол, но Марта поймала его за плечо и усадила обратно.

— Еще неделю сидеть тихо, ни дров, ни ведер в руки не брать, — наказал я им обоим. — И дыши глубже, Ясь, хоть и больно, иначе мокрота в груди застоится. — Я повернулся к Марте. — Хрипит у него внизу. Завари ему сбор, что от груди даешь, и пои теплым три раза на дню.

— Мать-и-мачеха с корнем алтея у меня есть, сегодня же заварю. — Марта погрозила сыну пальцем. — Слыхал, что тебе сказано?

На обратном пути мне предстояло решить еще одну задачу. За эти дни полк Павла могли перевести на другое место, так что искать его завтра наугад значило потерять целый день. Узнать, где стоят драгуны, можно было только через госпитального писаря, но спрашивать в лоб про свой полк было опасно.

На мостках у верхнего сарая я встретил писаря Фогеля с чернильницей на шнурке. Заранее расчерченный лист серой бумаги лежал у меня за пазухой.

— Здорово, писарь. Дело к тебе есть.

Писарь остановился и неприязненно оглядел меня сверху вниз:

— Вот уж с кем у меня дел нет, так это с тобой, Василий. Чего надобно?

— Драгун раненый, которого я позавчера у Митрофана забрал, на поправку пошел. Мне надо знать, из какой он роты и где их полк сейчас стоит. Бумагу в часть послать, да и коня его где-то держат.

— Ишь ты, справку ему подавай! — писарь даже пятнами пошел. — Ты мне на воротах доску с черепом прибил, при пехотном капрале меня на смех поднял, а теперь ради тебя в бумагах рыться стану?

— Не ради меня, а для казенного учета. Учет ведь на тебе.

— Вот я без твоих подсказок и учитываю!

Он повернулся, собираясь обойти меня по мосткам, но я шагнул вперед и развернул перед ним принесенный лист. На бумаге было расчерчено пером пять прямых столбцов: «День», «Принят живым», «Привезен при смерти или мертвым», «Выписан», «Умер в сарае».

— Это что еще за грамота? — писарь недовольно сощурился, но бумагу из моих рук взял.

— Тут каждый больной на своем месте. Кого привезли с обозом уже мертвым, того я записываю в этот столбец, а возница при свидетелях ставит против записи крест. Тогда чужого покойника никто на сарай не спишет. А кто вышел в строй здоровым, тот ставит свой крест здесь.

Писарь долго водил ногтем по ровным графам. Сначала он брезгливо кривил губы, потом задумался. Похоже, он один вел все восемь сараев и перед приездом майора тонул в списках. Разграфленный лист снимал с него половину беготни. Наконец он поднял на меня глаза и заговорил уже мягче:

— А что, толково. Бери, коли сам взялся. Будешь сам свою бумагу вести, а я перед приездом майора только цифры перепишу. — Он сложил лист пополам и вернул мне. — Только уговор: сами считать взялись — сами перед проверяющим и ответите. У меня по ведомости за тобой семеро покойников записано, а на доске твоей всего четыре черты. Вот и сводите как знаете, а не сойдется — спрос с тебя, не с меня.

Писарь с радостью сваливал на меня свою работу вместе со спросом, а мне только того и надо было.

— Сойдется, — пообещал я. — Пометки возниц пойдут с сегодняшнего дня. Так где драгунский полк стоит?

Писарь вздохнул и вытащил из-за пазухи истрепанную приходную тетрадь.

— Эх, служба… — проворчал он, листая страницы. — Полковых писарей ротные и чаркой угостят, и гривенник сунут, чтобы бумагу побыстрей выправили. А у штаб-лекаря гроши платят, да еще за всех отвечай… Нашел. Драгун твой третьей роты. Полк ихний за Свислочью стоит, в слободе у водяной мельницы, там при амбарах и коновязи.

— Спасибо, писарь, выручил.

— Выручил, да не задаром, — буркнул он, пряча тетрадь, и зашагал дальше по мосткам.

Я проводил его взглядом. У верхнего сарая писарь прибавил шагу, к Митрофану даже не заглянул и свернул прямиком к крыльцу Фогеля. Похоже, через пять минут голландец узнает, что я наводил справки про драгунский полк у мельницы.

* * *

Уже затемно я пошел к Келлеру в избу. Перед этим я выварил его щипцы в щелоке, начистил до блеска и завернул в чистую тряпку пулю из бедра Павла.

Немец сидел за столом у раскрытого погребца, дорожного ящика для посуды и склянок. Перед ним поверх бумаг стояли початый штоф и две оловянные чарки. Келлер, который вписывал в ведомость каждую каплю казенного вина, сейчас пил сам. Мне стало не по себе еще до того, как он заговорил.

— Садись, Вассили, раз уж пришел, — глухо сказал он, не поднимая головы.

Я положил на стол щипцы и развернул тряпку. Келлер взял сплющенную пулю, покатал ее на ладони и усмехнулся одним углом рта:

— Говорят, Хендрик вчера стоял над твоим драгуном с кислым лицом. Будто у него самого ногу отняли. Хорошая работа. Только радоваться нам с тобой рано.

Он налил обе чарки до краев и одну подвинул ко мне.

— Утром я был у дьяка Преображенского приказа, по делу нашего торговца с беленой. Дьяк меня под конец и спросил, с чего это наш штаб-лекарь драгунами занялся. Хендрик вчера у него был и просил выписки по драгунским полкам: кто из драгун с зимы в бегах числится. — Келлер повертел чарку в пальцах. — Зачем штаб-лекарю беглые драгуны, Вассили? Я вижу только одно. Он ищет, чем ударить по моему ученику к приезду майора, а через тебя и по мне. Да и ты позавчера за того драгуна так бился, будто родню спасал.

Он выпил и снова наполнил свою чарку. Я к своей пока не притронулся.

Выбор у меня был простой. Если промолчу — Келлер выйдет к майору вслепую, и Фогель ударит по нему моим прошлым. Если скажу правду, немец по долгу службы может сегодня же сам отвести меня к караулу. Только я больше не мог врать человеку, который уже пьет из-за меня.

Я выпил свою чарку залпом. Вино обожгло горло и на пустой желудок сразу ударило в голову.

— Тогда выслушайте меня, Иван Федорович. Рассказ будет долгий.

Я рассказал ему все с самого начала. Начал с соломы, на которой очнулся без памяти в одной исподней рубахе. Закончил Семеном у реки и Прохором в кустах. Про Тимоху и украденный штоф я промолчал.

— А вчера тот драгун, которого мы с вами спасли, пришел в себя и меня узнал. — Я поставил пустую чарку на стол. — Капрал драгунского полка Василий Долматов. Пропал без вести в ночном бою на мосту под Гродно. Это я и есть.

Келлер молча смотрел на меня, и лицо у него не дрогнуло. Потом он медленно отодвинул от себя штоф.

— Ты мне про драгуна не все сказал, Вассили. Позавчера, когда брал у меня щипцы.

— Тогда я о себе ничего не знал. Теперь знаю хотя бы имя и чин и пришел к вам первым. Можете сдать меня сейчас сами, а можем вместе сломать Фогелю хребет.

Немец не ответил. Он встал из-за стола, отошел к темному оконцу и постоял там спиной ко мне.

— Знаешь, почему Хендрик не может достать меня напрямую? — глухо спросил он, не оборачиваясь. — Я тебе однажды сказал, что на то есть особые причины.

— Сказали. И еще сказали, что у вас своих грехов хватает.

— Мы с ним вместе учились в Лейдене. Перед самым выпуском меня ночью позвали к бедной роженице — повитуха там уже ничего не могла сделать. Права лечить без диплома у меня еще не было. Но я пошел, а Хендрик увязался со мной свечу держать да инструмент подавать.

Он вернулся к столу и тяжело опустился на лавку.

— Мать и ребенка я тогда спас. А через неделю на нас донесли. На суде я назвал только себя, и меня выгнали без диплома. Хендрик в углу промолчал и через месяц стал доктором.

— Выходит, он вам обязан.

— Обязан тем, что я его не выдал. И не может мне этого простить, потому что тогда я втянул его в это дело и увидел его трусость. — Келлер покачал головой. — Много лет я о нем не слыхал и, признаться, не скучал. Дивизию ему, видно, дали недавно, пока мы с обозом по деревням стояли. Бумаги шли от штаба, его подписи на них я не видел. А пришли в Минск, и вот он, мой начальник. Дождался.

Он снова взялся за штоф, но наливать не стал, только плотно заткнул горлышко пробкой.

— Завитки твои на бумаге я давно приметил, Вассили. Так пишут те, кого с малых лет учили домашние учителя. Видно, капрал ты непростой. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Евсей мне про твою глиняную трубку все уши прожужжал. Только драгунского капрала не учат вынимать пулю глиняным чубуком, когда от раненого отказался штаб-лекарь. Кто ты такой? Шпион или самоучка, каких я на своем веку не встречал?

— Будь я шпионом, пришел бы я к вам с правдой накануне смотра?

Келлер долго молчал, глядя на огонек свечи. Похоже, он прикидывал, стоит ли ему сейчас ввязываться в драку с Хендриком. Потом он резко отставил штоф в сторону.

— Ну уж нет, второй раз я ему не уступлю, — голос его снова стал сухим и твердым. — Беглого мужика Хендрик при майоре раздавил бы без труда. А капрал, которого в полку считают пропавшим в бою, — совсем другое дело. Особенно если этот капрал только что спас драгуна своего же полка от пилы штаб-лекаря.

— Значит, идем в полк?

— Завтра поутру, вдвоем. Я напишу рапорт твоему ротному о спасенном солдате и о том, что тебе в бою отшибло память. Пусть в полку сами подтвердят, кто ты таков, раньше Хендрика.

В сарай я вернулся уже за полночь. Больные спали, только у печи дремал Захар.

Когда я проходил по мосткам мимо места Павла, драгун вдруг выбросил руку из-под рогожи и крепко ухватил меня за рукав.

— Василий, нагнись-ка, — тревожно зашептал он, оглядываясь на спящие ряды. — Худо дело. Вечером, пока тебя не было, денщик голландца в сарай наведывался. Увидал по кафтану, что я драгун, и давай про тебя выпытывать — не нашего ли полка ты беглый. Я отбрехался, сказал, что в жару лежал и никого в лицо не признал. Да только денщик и без меня довольный ушел. Похвалился на прощание, что Семена нашего они уже сыскали. Говорит, сидит теперь этот Семен у голландца под замком и ждет майора, чтобы тебя при всех на чистую воду вывести. Так что времени у тебя, господин капрал, совсем не осталось.