Глава 25

Драгунский полк стоял за Свислочью, в слободе у водяной мельницы. У коновязей ржали кони, в кузне стучал молот. Возле амбаров кто-то хрипло отчитывал коновода за мокрую попону.

— Говорить начну я, Вассили, — предупредил Келлер еще на мосту. — Ты отвечай, только когда спросят. И держи спину прямо, ты здесь не служитель.

Я поправил на плечах шведский плащ. Под ним был старый зипун Аксиньи, шею колола отросшая щетина. Переодеться было не во что, так что оставалось хотя бы не сутулиться.

Часовой у крайней избы кивнул нам на дверь. Капитан третьей роты сидел внутри за столом над бумагами. Это был плотный мужчина лет сорока, с обветренным лицом и сединой в жестких усах.

Келлер снял шляпу и поздоровался. Капитан кивнул ему, перевел взгляд на меня и отложил перо.

— Долматов? Ты ли это?

Он медленно поднялся из-за стола. Лицо у него сперва побелело, потом пошло красными пятнами.

— Живой, значит, — процедил капитан. — Мы тебя с января в поминание вписали. Это что на тебе? Зипун мужицкий, плащ с чужого плеча…

— Что нашлось в лазарете, господин капитан, в том и пришел.

— Дворянский сын, капрал моей роты, в мужицком зипуне ходит! — капитан ударил ладонью по столу. — Срам на всю роту!

Значит, Келлер вчера не ошибся насчет моих завитков на бумаге. Прежний хозяин тела и правда был из благородных, а с них в полку спрос двойной.

— Что осенью под Вильно устроил, тоже забыл? — капитан шагнул ко мне. — В местечко от долгов ускакал, я за тобой разъезд гонял и перед полковником тебя прикрывал. Опять за старое⁈

— Никак нет, господин капитан. Павел сказывал, под Гродно меня на мосту с коня сбили. Сам я ни того боя, ни прежней службы не помню.

— Удобно устроился, — капитан недобро усмехнулся. — Посидишь под арестом до доклада полковнику, там быстро все вспомнишь.

Келлер шагнул вперед и положил на стол сложенный лист.

— Прежде чем звать караул, господин капитан, прочтите мой рапорт.

Капитан нехотя развернул бумагу. Келлер заговорил ровно и сухо:

— У вашего человека тяжелый ушиб головы. Очнулся он у меня в обозе и не помнил даже имени. К седлу он пока негоден, это мое врачебное слово. При этом на днях он вынул пулю из бедра драгуну вашей же роты, Павлу Корнееву, и спас ему ногу от пилы.

Капитан дочитал лист и посмотрел на меня:

— Выходит, пули таскать умеешь, а кому в роте за кости задолжал — напрочь забыл?

— Прятался бы от долгов, господин капитан, не пришел бы к вам сам.

Капитан хмыкнул, вытянул из-под бумаг толстую книгу в кожаном переплете и раскрыл ее. Обмакнул перо в чернильницу и протянул мне:

— Распишись. Вот тут, под старой своей рукой.

Я взял перо. На уроках у Келлера я выводил буквы медленно и с натугой. Здесь же рука сама легко побежала по строке — вывела имя и в конце закрутила тонкий завиток с петлей.

Капитан поднес книгу к оконцу, сличая обе подписи. Они сходились один в один. Перелистнув несколько страниц назад, он ткнул пальцем в строку:

— «Пропал в ночном деле без вести», — прочел он вслух. — Сам велел записать после Гродно.

Он захлопнул книгу и бросил ее на стол.

— Беглым ты у меня не числишься, Долматов. Делать из себя лжеца перед полковником я не стану. — Капитан сел и придвинул к себе чистый лист. — Под арест не возьму, пока полковник не решит. Только из лазарета ни шагу. Понадобишься — чтобы в тот же час явился.

— Явлюсь, господин капитан. Бегать мне незачем.

Капитан писал долго, морщась и шевеля усами. В конце накапал на лист сургуча и придавил ротной печатью. Келлер пробежал выписку глазами и коротко кивнул мне.

— До выздоровления состоишь при лазарете господина лекаря, — капитан отдал бумагу Келлеру. — Больше я за тебя писать ничего не стану.

Из избы мы вышли вместе — капитану надо было осмотреть коней перед разъездом. У коновязи стоял гнедой с белой проточиной во весь лоб. Коновод подтягивал на нем подпругу, рядом дожидался долговязый драгун с карабином. Я дал Павлу слово позаботиться о коне, и теперь его надо было сдержать.

— Господин капитан, это ведь конь Павла.

— Был Павла, — капитан даже не повернул головы. — Хозяин его на санях лежит, а мне в разъезд людей сажать не на кого.

— Придержите гнедого за ним, господин капитан. Павел скоро вернется, а коня под чужим седоком собьют или запалят.

Капитан обернулся с явной досадой:

— Вернется ли он — бабушка надвое сказала. Разъезд мне отправлять сейчас.

— Вернется, господин капитан, — спокойно вмешался Келлер. — Рана чистая, кость цела. Через месяц сядет в седло, за это я ручаюсь.

Капитан пожевал ус и оглядел коня. Гнедой переступил копытами. Долговязый стоял смирно и поводьев без приказа не брал.

— Ладно, — решил капитан. — Пусть гнедой пока под этим в разъезды ходит, чтобы в стойле не застоялся. По книге останется за Корнеевым. Встанет в строй — заберет назад.

Долговязый выдохнул и взял коня под уздцы. Капитан зашагал к амбарам, распекая кого-то на ходу.

Коновод проводил его взглядом и подошел ко мне поближе. Говорил он тихо, с оглядкой на двор:

— С возвращением, господин капрал. К нам ведь нынче на рассвете, еще до вас, денщик от штаб-лекаря приезжал. Дождался Семена из дозора и долго с ним за амбаром шептался. Семен после того у ребят все про тебя выспрашивал — кто тебя в ту ночь последним видел и где ты стоял. Сейчас к вахмистру пошел, на завтра с утра в город отпрашиваться.

— И что ребята ему сказали?

— Да ничего толком. Кто в той свалке рубился, тот трепаться о ней не любит.

Выходило, что вчера денщик приврал и под замком Семен не сидел. Но завтра утром он все равно придет к сараю и встанет перед майором.

Келлер убрал выписку за пазуху и наглухо застегнул кафтан.

* * *

Вечером я нес миску с кашей через сарай, стараясь не расплескать. Евсей сварил ее густо, на воде, и не пожалел соли. Для больного после горячки лучше еды не найти.

Прохор лежал на лавке за печью под своим полушубком. Воспаление легких пошло на спад, но слабость осталась тяжелая. Лицо у подлекаря было землистое, щеки ввалились, дышал он со свистом. Рядом на соломе спал калачиком Тимоха.

Ноги после похода гудели, и я с удовольствием опустился на край лавки и приложил ухо к груди Прохора. Хрипы внизу стали тише вчерашних, лоб был теплым и сухим.

— Сядь-ка повыше, — я подсунул ему под спину свернутую попону. — Поешь горячего, иначе сил не наберешься.

Прохор с кряхтением приподнялся и взял ложку. Пальцы у него дрожали, миску придерживал я. Проглотив несколько ложек, он вдруг замер и уставился на меня снизу вверх:

— Чего ж ты меня не бьешь, голубчик? Я ведь знаю, что в бреду выболтал, как тебя голландцу выдал. Тимоха мне утром все пересказал.

— Ешь, пока не остыла. С больными я счеты не свожу.

Подлекарь опустил ложку. Он ждал крика и угроз. Губы у него дернулись, и он отвернулся к печи.

— Днем денщик Фогеля приходил, пока тебя не было, — глухо сказал Прохор. — Велел завтра при майоре на кресте поклясться, что ты беглый. А откажусь — грозился Тимоху за тот штоф под батоги отдать. Они ведь с самого начала знали, чьими руками его вынесли.

Тимоха во сне шмыгнул носом. Прохор осторожно поправил на нем край овчины. Стыдить его смысла не было. Прохор понимал только расчет.

— Ты со второй деревни считал меня беглым и молчал, — спокойно начал я. — За укрывательство в армии спрашивают с обоих. Это ты знаешь не хуже меня.

— Так я ж со страху…

— Послушай сперва. Сегодня мы с Келлером были в моем полку. По ротной книге я капрал Долматов и числюсь пропавшим в бою, выписка с печатью уже у Ивана Федоровича.

Ложка в руке Прохора звякнула о край миски.

— Это ты-то? — прошептал он. — Который у меня в избе горшки выносил?

— Он самый. Теперь сам посчитай, куда тебя голландец толкает. Поклянешься завтра перед майором, что я беглый, — и Келлер тут же положит на стол полковую бумагу. Ложная присяга перед штабом целиком ляжет на тебя. Голландцу ты нужен ровно на один день. Свалит Келлера — и тебя первого спишет вместе с мальчишкой.

Прохор сжал пальцами край полушубка, переводя взгляд с меня на Тимоху. До него начало доходить, чем пахнет ложная клятва перед штабным офицером.

— Тебе легко говорить, — прохрипел он. — За тобой полк, мне же тут при голландце оставаться. Он меня со свету сживет.

— Соврешь под крестом — прямо со двора в кандалах пойдешь за лжесвидетельство. Скажешь правду — мы Фогеля так прижмем, что ему не до вас станет.

Прохор зашелся глухим кашлем и долго не мог перевести дух. Я придержал его за плечо, пока приступ не прошел.

— Вспомни лучше, что именно ты у реки слышал, — попросил я. — С самого первого слова.

— Слышал, как ты Семену говорил, будто струсил и пойдешь с повинной сдаваться, — буркнул Прохор.

— А кто тогда заговорил первым?

Подлекарь нахмурил лоб, припоминая зимний вечер.

— Семен. Он спросил: «Итак, принес, что я просил?»

— Верно. Денег он с меня требовал за молчание. В ответ я пригрозил, что сам пойду к начальству и расскажу, как он меня три дня покрывал и деньги тряс. Что с Семеном после этого сталось, помнишь?

— Побелел он, — Прохор приподнялся на локте. — Труханул и сразу на попятный пошел. Пошутили, мол, по-свойски, чего сразу к начальству…

— Вот это завтра майору и повторишь. Все, от начала до конца, без утайки.

Прохор снова посмотрел на спящего мальчишку.

— Я ведь его у сожженной деревни подобрал, когда война началась, — тихо проговорил он. — Сидел один в золе у горелого плетня и даже не плакал. Так при мне и остался.

Теперь я твердо знал, ради кого Прохор завтра скажет правду.

— Про Тимоху от меня никто ни слова не услышит, — пообещал я.

Прохор долго смотрел мне в лицо. Потом вытянул из-за ворота рубахи медный крестик на шнурке и прижал к губам:

— Вот те крест, Василий. Скажу все как было.

Он перевел дух, снова взялся за ложку и выскреб миску до дна.

* * *

Поздно вечером я распаривал в котле с кипятком два широких куска бересты, пока кора не стала мягкой и гибкой. Евсей светил мне горящей лучиной и ворчал, что я перевожу дрова на пустяки. Горячую бересту я разложил на лавке и придавил тяжелым поленом, чтобы она не свернулась обратно в трубку.

Шина требовалась простая и жесткая. Две длинные полосы бересты лягут по бокам ноги от паха до самой лодыжки. Сверху их стянет широкое кожаное кольцо с упором в тазовую кость. Тогда шина при шаге не поползет вверх, нога не согнется ни в бедре, ни в колене, и раненые мышцы останутся в покое. Весь вес возьмут на себя костыль и здоровая нога.

— Это что ж ты мне такое ладишь, Василий? — Павел следил за мной со своих саней, заложив руку за голову. — Чисто берестяной лапоть до пояса.

— Это чтобы ты завтра до ворот дошел и рану не порвал. Береста к утру высохнет и станет тверже доски.

Я нарезал ремни из старой упряжи, которую выпросил у обозного. Верхнее кольцо изнутри подшил мягкой овчиной, чтобы кожа не натирала пах. К полуночи все было готово, и я подсел к Павлу на край саней:

— Завтра майор захочет увидеть своими глазами, что ты живой и при ноге. Выйдешь из сарая на костыле, постоишь у ворот и сразу вернешься на сани.

Павел нахмурился и приподнялся на локте:

— На костыле? Ты хочешь, чтобы я перед штабным офицером на палке скакал? Драгун с клюкой — срам на весь полк. Сам до ворот дойду, на двух ногах.

— На двух ногах ты завтра к вечеру на погост поедешь.

Он недоверчиво повел плечом. Пришлось объяснить проще:

— У тебя в глубине раны жила перетянута тонким конским волосом. Встанешь на ногу полным весом, напряжешь бедро — узел сорвет. Кровь внутри хлынет так, что я ее руками не удержу. Тогда останется только пила голландца.

Павел угрюмо уставился на перевязанное бедро. Про кровь он мне поверил, но мириться с позорной палкой все равно не хотел. Тогда я выложил утреннюю новость:

— Был я сегодня в нашей роте, Павел. Капитан оставил гнедого в книге за тобой. Пока лежишь, на нем долговязый в разъезды поездит, а как встанешь в строй — заберешь коня обратно.

— Неужто сам капитан за мной записал? — Павел даже сел прямо, забыв про больную ногу.

— Сам, при лекаре. Коня мы тебе отстояли, теперь твоя очередь ногу сберечь.

Драгун шумно выдохнул и откинулся обратно на солому:

— Уел ты меня. Ладно, давай свою палку. До ворот дойду, и сразу на место.

Ворота скрипнули, в сарай боком протиснулся Кузьма. Под мышкой он нес длинный березовый костыль с перекладиной наверху. Костыль я заказал ему еще днем.

— Принимай работу, — Кузьма прислонил костыль к саням. — Высоту по твоему плечу мерил, вы с драгуном как раз одного роста.

Перекладину Кузьма плотно обмотал мхом и обшил сверху мягкой кожей. Без такой подушки твердое дерево быстро пережало бы подмышечный нерв, и рука начала бы неметь до самых пальцев.

Вдвоем мы уложили ногу Павла в затвердевший берестяной желоб и затянули ремни поверх штанины. Павел только крякнул, когда верхнее кольцо уперлось в таз.

Пока я проверял нижние ремни, Кузьма присел рядом на корточки и тихо, с оглядкой на печь, проговорил:

— По сараю, Васька, слух ползет. Захар давеча услыхал, как ты с Прохором за печкой толковал. Будто ты и не Васька вовсе, а драгунский чин. Я мужикам сразу сказал, что ты из господ. Давно ведь приметил, как ты с капралами да с писарем разговариваешь. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты ж мне друг, брехать не станешь?

— Не стану. Долматов моя фамилия, из дворян — так мне сегодня капитан в роте сказал. Больше я и сам ничего про себя не знаю.

Кузьма замолчал и поскреб бороду. Я помнил его рассказ за кашей про деревенского барина-самодура, от которого он сбежал в армию. Сейчас он явно прикидывал, кем я ему стал после такой новости.

— Барин, значит, — протянул он без радости. — А я тебя Васькой кликал да по плечу хлопал…

— Так и дальше зови. Для тебя я прежним Васькой и остался.

Кузьма повертел в пальцах щепку и бросил ее в солому:

— Скажи мне тогда одно. Вернут тебя завтра в полк к своим, а со мной как будет? Заберешь с собой хоть в обоз, хоть помощником? Или бросишь тут одного при голландце?

Обещать лишнего я не мог, потому что денщик мне по штату не положен, да и что со мной будет завтра, я не знал. Вилять перед другом я тоже не собирался.

— Наперед загадывать не стану, Кузьма, сам не знаю, где завтра окажусь. Скажу одно: своих я не бросаю. Где сам устроюсь, туда и тебя вытянуть постараюсь.

Кузьма серьезно кивнул — такой ответ устроил его больше пустых обещаний. Поднявшись, он протянул Павлу руку:

— Ну, драгун, давай пробовать.

Вдвоем мы подняли Павла с саней. Он налег подмышкой на костыль и шагнул по мосткам. Раненая нога в жесткой берестяной шине шла ровно на весу и досок не касалась. Первые два шага вышли шаткими, дальше он приноровился и до столба у ворот дошел твердо.

У дверей Павел развернулся, сам прошагал обратно к саням и утер рукавом пот со лба:

— Держит посудина! — он с уважением похлопал ладонью по бересте на бедре. — В ране совсем не тянет, будто в седле сидишь.

Кузьма стоял рядом и смотрел на мои руки — со сбитыми костяшками, въевшейся в кожу золой и волдырем от горячего котла на ладони.

— Настоящий барин горшки за больными не выносит, — негромко сказал он. — Лишь бы руки у тебя те же остались.

* * *

Секунд-майор из штаба дивизии приехал ближе к полудню. Осадив коня у ворот, он спешился и бросил поводья одному из двух конвойных драгун. Сапоги майора были забрызганы весенней грязью выше колен.

Это был сухой, жилистый служака лет пятидесяти, с коротким седым ежиком волос и красными от недосыпа глазами.

Келлер встречал его у входа; следом подошли остальные. Фогель шагал неторопливо, постукивая тростью по доскам. За ним держался денщик, а чуть поодаль у угла верхнего сарая встал невысокий рыжеусый Семен.

Писарь прижимал к груди приходную тетрадь. Последним из верхнего сарая прибежал запыхавшийся Митрофан и стянул шапку.

— До обеда на мне еще три сарая и два барака, господа, — с ходу прохрипел майор. — Так что без долгих речей. Показывайте больных и подавайте счет.

Майор первым шагнул в сарай, я шел на шаг позади.

Пол после паводка так и не просох, но больные лежали сухо, на поднятых санях. У каждого на шее висела деревянная бирка с зарубками; тяжелых держали в тепле у печи, ходячие были ближе к воротам. Перевязочную лавку застилала чисто вымытая вощеная клеенка.

Майор прошел по мосткам до печи и обратно, молча оглядывая порядок. У саней Осипа он остановился. Тифозный сидел, привалившись спиной к стене, и ел кашу из миски, которую держал Захар.

— Этот чем болен?

— Сыпная горячка, ваше благородие, — ответил я. — Позавчера ночью умирал, сегодня сам ложку держит.

Майор коротко хмыкнул и вышел обратно на свет к воротам. Там писарь уже раскрыл свою тетрадь:

— По лазаретной ведомости за этим сараем числится семеро умерших, ваше благородие. На доске же у ворот у них всего четыре черты вырезано.

Майор повернулся к столбу, сам пересчитал глубокие зарубки под черепом и посмотрел на меня:

— Чем объяснишь разницу? Коротко.

Я достал из-за пазухи разграфленный лист и подал ему:

— Четверо умерли у нас в сарае, ваше благородие. Это те, кого привезли в горячке уже без памяти. Еще троих доставили на телегах по раздаче штаб-лекаря мертвыми. Стали снимать их с подвод — они уже холодные.

— Чем докажешь?

— Тех троих привезли еще до этой ведомости, за них сейчас скажут сами обозные и свидетели. Уже третий день за каждого привезенного мертвеца старший возница ставит крест вот в этом столбце при сдаче, а каждый выписанный в строй ставит крест в соседнем.

Майор принял лист и медленно, строку за строкой, провел пальцем по всем пяти столбцам. Штабные счеты он сводить умел, и лист ему, похоже, пришелся по душе.

Стоявший у своих розвальней старший обозный снял шапку и шагнул вперед:

— Я тех троих сам с телеги снимал, ваше благородие. Холодные были, еще в дороге окоченели. То и служители видали, и старший подлекарь Митрофан.

— Было такое, ваше благородие, — глухо подтвердил Митрофан, комкая в руках шапку. — Мертвыми их привезли, сам видел.

Писарь густо покраснел и уткнулся в тетрадь. Похоже, ведомость он заполнял со слов людей Фогеля и на телеги не глядел.

— Позвольте, ваше благородие, — вмешался Фогель, опершись на трость. — Счет счетом, только в этом сарае творится прямое самоуправство. Этот Васька самовольно отменил мой приказ. Я велел поить всех, кто мается животом, казенной ревенной водкой по европейским прописям. Он давать ее запретил. Кроме того, травы для больных закупались на рынке мимо полковой аптеки.

— Со счетом ясно, господин штаб-лекарь, а пустых речей мне не нужно. — Майор вернул мне лист и спросил в упор: — Почему не дал людям ревенную водку?

— Потому что ревенная водка — слабительное, ваше благородие. У больных от кровавого поноса и так вся вода из тела ушла. Дай я им слабительного — к утру бы все двенадцать человек умерли. На дубовой коре и толченом угле выжили все до одного.

Майор молча перевел взгляд на Фогеля.

Келлер тем временем шагнул вперед и подал майору две сложенные бумаги:

— Вот латинская расписка вдовы аптекарского подмастерья за травы и мох, ваше благородие, с цеховой печатью и ценой за каждый мешочек. Куплено на мои деньги. А вот бумага дьяка Преображенского приказа по делу торговца, который продавал на рынке белену под видом лекарства. Отравленного им солдата подбросили ночью к нам в сарай, и Вассили вытащил его с того света.

Майор проверил печать на расписке, затем внимательно прочел бумагу дьяка и вернул оба листа Келлеру.

— Сколько людей вернул в строй? — спросил он меня.

— Одиннадцать человек, ваше благородие. Девять зарубок на доске под сердцем и двое за последние дни под крестами в листе. Каждый ушел на своих ногах.

Тут ворота сарая распахнулись. На мостки вышел Павел, опираясь на высокий костыль и держа правую ногу в берестяной шине на весу. В три шага драгун дошел до воротного столба и вытянулся во весь рост.

Майор оглядел драгуна, шину поверх штанины и костыль. Фогель открыл было рот, но Митрофан опередил его — заговорил громко и отрывисто:

— Этому драгуну господин штаб-лекарь велел ногу под корень пилить, ваше благородие! Сказал, пулю не достать и к утру сгорит. А Васька его к себе забрал, пулю вынул и ногу спас!

Фогель резко повернул голову к своему старшему подлекарю. Митрофан побагровел, но глаз не отвел.

Майор потер пальцами переносицу и убрал руки за спину:

— Картина ясная. Сарай господина Келлера спор выиграл, так я в штаб и доложу. — Он кивнул на Павла и раскрытые ворота. — Отсюда люди в строй возвращаются, а не на погост.

Келлер коротко кивнул мне, и я впервые за утро выдохнул.

Фогель между тем тонко улыбнулся, переложил трость из руки в руку и шагнул к майору:

— Прекрасно, господин секунд-майор. Только весь этот спор не стоит и гроша. Старший этого сарая — беглый дезертир из драгунского полка. Господин же Келлер умышленно укрывал его у себя от суда.

Келлер стоял спокойно. Майор устало нахмурился:

— Чем докажете?

Фогель махнул денщику, и тот вывел вперед Семена. Драгун сдернул шапку и выкрикнул:

— Нашего полка человек, ваше благородие! Под Гродно от шведа сбежал, как и по осени из роты бегал!

Все у ворот замолчали, только скрипнул костыль под рукой Павла. Служители растерянно переглянулись.

Я молчал. Сейчас слово было за другими.

Павел оттолкнулся от столба и шагнул вперед на костыле:

— Врет он, ваше благородие! Это не беглый мужик, а нашей третьей роты капрал Василий Долматов, которого на Гродненском мосту шведы рубили! — Он зло мотнул головой в сторону Семена. — Ты, Семен, в ту ночь за рекой при коноводах стоял и моста в глаза не видал!

Семен дернулся и прикусил язык. Келлер шагнул к майору и подал ему лист с красной сургучной печатью:

— Выписка из ротной книги за подписью капитана, ваше благородие. В бегах Долматов никогда не состоял, числился пропавшим в ночном деле.

Майор развернул выписку и пробежал глазами строки. Улыбка с лица Фогеля сошла.

— У меня есть еще свидетель, ваше благородие! — быстро заговорил голландец. — Подлекарь Лобанов своими ушами слышал, как этот человек признавался в побеге. Лобанов, выйдите сюда!

Прохор вышел из ворот сарая, сперва придержавшись рукой за косяк. Лицо у него было серое, но до майора он дошел сам и вытянул из-за ворота рубахи медный крест.

— Говори, что слышал, — велел майор. — Помни: под присягой стоишь.

Прохор поцеловал крест и заговорил хрипло, но внятно:

— Слышал я их разговор, ваше благородие, зимой у реки во второй деревне. Первым там заговорил вот этот рыжий, Семен. Спросил: «Итак, принес, что я просил?». Деньги он с Долматова тряс за молчание. Знал, что тот после боя память потерял, пугал петлей и в роту о живом командире не доложил.

Семен попятился, прямо на руки денщику и конвойному драгуну.

— А про то, что он сам сдаваться собирался⁈ — голос у Фогеля дрогнул. — Говорите же, Лобанов, вы сами мне докладывали!

— И такое слово было, — кивнул Прохор. — Капрал тогда ответил, что денег у него нет, поэтому пойдет он сейчас сам в полк с повинной, а заодно расскажет при свидетелях, как Семен его три дня покрывал и серебро вымогал. Тем он вымогателя на испуг и взял. Семен при мне сразу побелел и на попятный пошел — пошутили, мол, и хватит.

Фогель медленно повернулся ко мне, уже не пряча злости в глазах.

Тогда заговорил я, глядя прямо на секунд-майора:

— Дозвольте один вопрос, ваше благородие. Господин штаб-лекарь знал от подлекаря о «беглом» уже пятый день. Почему он не доложил в штаб сразу, как требует устав, и оставил беглого при больных до самого конца спора?

Майор перевел тяжелый взгляд на Фогеля. Ответа у штаб-лекаря не нашлось.

— Взять под караул, — майор кивнул первому конвойному на побелевшего Семена. — За вымогательство и за то, что скрыл живого унтер-офицера своей роты. В штабе с ним разберутся.

Конвойный скрутил Семену руки за спиной и повел к коням. Тот сразу обмяк и поплелся, опустив голову. Фогель стоял посреди двора прямой и бледный, пальцы его сжимали трость.

Майор снова раскрыл выписку капитана. Я ждал, что он вернет бумагу Келлеру, но майор вдруг нахмурился и перечитал верхнюю строчку еще раз.

— Гродненский мост, значит…

Он поднял на меня глаза и долго молчал.

— Отряд бригадира Мюленфельса тот мост шведу сдал, — негромко произнес майор. — Бригадира взяли под суд, а на прошлой неделе он из-под караула к Карлу сбежал.

Келлер шагнул вперед, но майор остановил его ладонью.

— По полкам пришел приказ: всех уцелевших с того моста немедля брать к допросу. Розыск по делу о гродненской измене ведет дьяк Преображенского приказа, что прибыл в штаб дивизии. — Майор сложил выписку и спрятал за обшлаг. — А ты, Долматов, выходит, полтора месяца после того моста в тылу под мужицким именем хоронился.

Сказал он это без злобы, даже устало.

— Караул! Взять капрала Долматова под стражу!

От авторов:

Дорогие читатели, первый том позади! Огромное спасибо, что читали и поддерживали! Напоминаем: во втором томе акция доп. главы за каждые 500 лайков остается в силе!

И вопрос напрямую: как вам история? Что заходит, а что нет или кажется затянутым? Чего хочется больше: медицины, войны, быта или людей вокруг Васьки? Верите самому герою? Черкните в комментах хоть пару слов!

Спасибо всем за поддержку. А тем временем продолжение уже по ссылке ниже:

https://author.today/reader/681576/6577200