9. С корабля — в башню

Я обернулась — Релиан стоял у штурвала, лицо каменное, глаза тёмные, почти чёрные, и я поняла, что он слышал разговор, слышал всё, что говорил Тайрон. Тайрон вздрогнул — едва заметно, но я видела, как напряглись плечи, как сжались пальцы на трубке, — и пошёл к Релиану неохотно, медленно, словно на казнь. Я стояла у борта, держа заколку, и слышала обрывки разговора — Релиан говорил тихо, но голос резал, каждое слово звучало как удар:

— Наследие матери. Всё. Этого достаточно, чтобы уважать этот дар.

Тайрон попытался возразить, открыл рот, но Релиан перебил его, и голос стал ещё жёстче:

— Если ты — мой будущий родственник, веди себя соответственно.

Сделал паузу, и следующие слова прозвучали как ледяной душ для зарвавшихся подданных:

— И больше не подходи к Индаре. Не хочу, чтобы мой лекарь слышал от тебя такое.

Голос не терпел возражений — это был приказ, жёсткий, безапелляционный, и Тайрон побледнел, кивнул резко, развернулся и ушёл.

Релиан не обернулся, не посмотрел на меня, продолжал стоять у штурвала, глядя на море, и я понимала, что он защитил меня — публично, при команде, поставил на место человека, который был близок к его семье.

Мой лекарь.

Он так сказал. Мой лекарь. Ага, который пока лечил только одного матроса, да и то упал в обморок. Прелесть. Но Релиан защищает. Это приятно. Даже если защищает меня как полезное приобретение, неожиданно найденное где-то вроде свалки.

Поздно вечером я сидела в каюте, рассматривая заколку при свете свечи — пламя трепетало от сквозняка, бросало тени на серебро, и гравировка ожила, словно цветок распускался прямо на металле, лепестки тонкие, изящные, переплетались с волнами так искусно, что казалось, будто мастер вложил в работу не просто умение, а душу. Стук в дверь — негромкий, вежливый, такой интеллигентный, что я сразу поняла: это не Релиан, он стучал бы как в операционную перед срочной ампутацией.

— Войдите.

Дверь открылась, и вошёл Валейр, улыбаясь мягко, почти застенчиво, как человек, который сейчас предложит чаю с печеньем и поговорить о погоде:

— Не спите?

Я покачала головой, положила заколку на стол и подумала, что вопрос идиотский, потому что свеча горит, я сижу с открытыми глазами, но воспитание не позволило сказать это вслух:

— Не могу уснуть. Много мыслей.

А именно: почему я оказалась в теле девушки, которая, видимо, так и не раскрыла свой дар, а у меня с полпинка получилось? Куда она исчезла и придет ли назад? А то мне начинает нравиться тело без артрита и морщин. Ну да, я же девочка. Хоть и весьма необычная в этом мире.

Валейр прошёл внутрь, сел на стул напротив — изящно, плавно, как герой исторической драмы, — посмотрел на заколку и произнёс с лёгким любопытством:

— Красивая. Подарок?

Я кивнула и рассказала коротко про матроса, про его благодарность, про то, как он отдал наследие матери, и Валейр слушал внимательно, кивая время от времени, что-то вроде идеального собеседника из учебника по психологии, и когда я закончила, произнёс тихо:

— Хороший человек. Вы помогли ему.

Помолчал, разглядывая заколку с таким видом, будто оценивал её на аукционе, потом добавил серьёзно, и голос стал тише, теплее:

— Хотел поблагодарить. За брата.

Посмотрел на меня, и в глазах было что-то искреннее, открытое, прямо-таки святое, и я подумала, что если бы мы были в больнице, я бы сейчас насторожилась, потому что родственники с такими глазами обычно заканчивали фразой: «Но почему вы не спасли его раньше?»

— Ему лучше с вами, — продолжил Валейр, и голос звучал так проникновенно, что я чуть не поверила. — Видно по нему.

Я промолчала, не зная, что ответить, потому что Релиан действительно выглядел лучше — ходил увереннее, боль в глазах появлялась реже, и даже голос звучал сильнее, но я не была уверена, что это моя заслуга, может, просто удачный день, может, у него ремиссия, а может, он просто хорошо притворяется. Валейр вздохнул, и тут началось самое интересное, потому что он провёл рукой по волосам — жест усталый, обеспокоенный, явно отрепетированный перед зеркалом, — и произнёс осторожно:

— Но не берите на себя слишком много ответственности.

О, вот оно. Сейчас начнётся.

Я нахмурилась, изобразила на лице искреннее непонимание:

— Что вы имеете в виду?

Валейр вздохнул ещё раз, на этот раз глубже, будто готовился сообщить мне о неизлечимой болезни у любимой кошки:

— Болезнь Релиана тяжёлая. Смертельная. Не вылечена ни разу за всю историю нашего народа, сколько лекарей ни пытались — никто не смог даже замедлить её.

Сделал паузу, посмотрел на меня так, будто ждал, что я сейчас упаду в обморок или зарыдаю, но я сидела молча, потому что за двадцать лет практики научилась не показывать эмоций, когда родственники сообщают тебе, что «доктор Петров говорил совсем другое».

— С вами брату легче, — продолжил Валейр, и голос стал ещё мягче, почти нежным. — Но это не значит, что вы можете его вылечить.

Спасибо, Валейр.

Очень мотивирующая речь.

Слова повисли в воздухе тяжело, давяще, и я почувствовала, как внутри что-то сжалось, потому что он прав — я облегчаю симптомы, снимаю боль, но не лечу, не устраняю причину, и если болезнь действительно смертельная, то рано или поздно она победит, как бы я ни старалась, и тогда меня точно сожгут, утопят или ещё что-нибудь придумают креативное.

Валейр встал, подошёл к двери, обернулся и улыбнулся снова — мягко, заботливо, прямо Мать Тереза в мужском обличье:

— Просто хотел предупредить. Не хочу, чтобы вы винили себя, если что-то пойдёт не так.

Ага. Не хочешь, чтобы я винила себя.

— Если что нужно, обращайтесь, — добавил он, открывая дверь. — Всегда рад помочь.

Вышел, закрыл дверь тихо, аккуратно, как закрывают дверь после посещения покойника, и я осталась одна, глядя на заколку, которая лежала на столе и отбрасывала длинные тени на деревянную поверхность.

Как странно.

Он вроде бы хочет хорошего.

Говорит правильные вещи. Заботится о брате.

Но холодок внутри от него. Не верю ему. Совсем.

Это было как с пациентами, которые приходят в кабинет и говорят: «Доктор, я всё сделал, как вы сказали», а ты смотришь на анализы и видишь, что человек либо врёт, либо под «всё» понимает «ничего, но с энтузиазмом». Улыбается, смотрит в глаза, клянётся здоровьем бабушки, но врёт — видно по мелочам, по взгляду, по тому, как напряжены плечи.

Вот и Валейр такой же — улыбается, а глаза холодные.

Утро встретило нас туманом, серым и плотным, как вата в перевязочной, и когда корабль медленно вошёл в гавань, я вышла на палубу и замерла, потому что столица оказалась именно такой, какой её описывают в книгах для туристов — величественной, огромной, совершенно нереальной.

Дворец возвышался над городом, как торт на свадьбе миллиардера — белый, многоярусный, с башнями, шпилями и куполами, которые блестели на солнце, пробивающемся сквозь туман, и я подумала, что если бы мне показали это в виде картинки, я бы сказала: «Фотошоп, явно перестарались.»

Корабль причалил мягко, почти нежно, матросы закрепили канаты, и я стояла у борта, разглядывая пристань, где кипела жизнь — грузчики таскали ящики, торговцы зазывали покупателей, дети носились между бочками, а где-то вдалеке кричала чайка, и всё это было так живо, так шумно, что на мгновение показалось: я вернулась домой, на Землю, в обычный порт обычного города.

Только дома не было дворцов с башнями. И людей в плащах с вышивкой. И запаха моря вперемешку с магией. Да, магия пахнет. Как озон после грозы, только сильнее. И немного сладковато, будто кто-то сжёг ароматическую свечу.

Релиан появился рядом бесшумно, как призрак на ночной смене, и я вздрогнула, потому что не слышала его шагов (что очень странно, учитывая трость), а он уже стоял у борта, смотрел на город и улыбался — легко, почти весело, совсем не так, как обычно.

— Добро пожаловать в столицу, — произнёс он спокойно, и голос звучал ровно, без напряжения, которое было раньше.

Я посмотрела на него внимательнее и поняла, что он действительно выглядит лучше — спина прямая, плечи расправлены, шаги уверенные, и даже боль в глазах отступила, спряталась куда-то глубоко, где её не видно. Прогресс.

Неплохой.

Может, я всё-таки что-то делаю правильно.

Или просто везёт.

Мы спустились на пристань, и я сразу почувствовала разницу — земля под ногами твёрдая, неподвижная, и это было так непривычно после недели на корабле, что первые шаги получились неуверенными, словно я училась ходить заново.

Отлично. Теперь я похожа на пьяную. Или на человека после инсульта. Очень достойно.

Релиан протянул руку — жест лёгкий, естественный, и я взялась за неё, благодаря про себя, что хоть кто-то понимает, как сложно ходить по земле после качки.

— Поедем вместе, — сказал он, кивая на экипаж, который уже ждал неподалёку, и я согласилась, потому что идея идти пешком через весь город казалась мне примерно такой же привлекательной, как дежурство в праздники. Экипаж оказался роскошным — чёрное дерево, резные узоры, бархатные сиденья, и я подумала, что если бы меня привезли сюда на экскурсию, я бы сказала: «Музейный экспонат, трогать нельзя.»

Но трогать можно было, и я села внутрь, стараясь не помять платье и не выглядеть как деревенская родственница, приехавшая в гости к богатым.

Релиан сел напротив, экипаж тронулся, и мы поехали по улицам столицы — широким, вымощенным белым камнем, с домами, которые выглядели так, будто их построили специально для открыток. Я смотрела в окно, пытаясь запомнить всё сразу — лица людей, вывески лавок, фонтаны на площадях, — и где-то на краю сознания мелькнула мысль: «А ведь это красиво. Действительно красиво.»

Жаль, что я здесь не по своей воле.

И жаль, что меня сожгут, если что-то пойдёт не так.

Портит впечатление.

Я бросила взгляд на Релиана, который смотрел в окно с задумчивым видом, и вдруг заметила движение в другом экипаже, который ехал рядом — Тайрон сидел там, смотрел на Релиана, и лицо у него было таким, будто он увидел, как его любимая лошадь выиграла скачки без него.

Злость. Зависть. И что-то ещё. Разочарование? Интересно. Ему не нравится, что Релиану лучше. Очень не нравится. Братская любовь, ага. Прямо чувствуется.

Экипаж остановился у ворот дворца, и я вышла, стараясь не споткнуться о подол платья, и замерла, потому что дворец вблизи оказался ещё величественнее — колонны высотой с пятиэтажный дом, ворота резные, с золотыми узорами, и охрана в парадной форме, которая стояла так неподвижно, что казалась статуями.

Релиан вышел из экипажа, подошёл ко мне и произнёс спокойно, но тон был таким, что возражений не предполагалось:

— Индара, вы идёте со мной.

Помолчал, посмотрел на меня внимательно, и голос стал мягче:

— Я покажу вам всё.

Я кивнула, потому что выбора не было, да и любопытство взяло верх над осторожностью, и мы пошли — но не к главному входу, как я ожидала, а по боковой дорожке, которая уводила в сторону от дворца, к башне, стоящей на краю комплекса.

Башня была высокой, круглой, из тёмного камня, и выглядела так, будто её построили не для красоты, а для чего-то другого — для изоляции, для защиты, или, может быть, для тюрьмы.

Не нравится мне эта башня. Совсем не нравится. Выглядит зловеще. Как крематорий в готическом стиле.

Я замедлила шаг, посмотрела на Релиана и спросила, стараясь, чтобы голос звучал спокойно:

— Почему мы идём сюда?

Релиан остановился у подножия башни, повернулся ко мне, и лицо у него было серьёзным, почти торжественным, как у человека, который собирается сообщить что-то важное, и я напряглась, потому что важные новости в моей практике обычно заканчивались плохо.

— Сейчас ты увидишь, чем я болен, — произнёс он тихо, и голос дрогнул совсем чуть-чуть, почти незаметно.

Сделал паузу, посмотрел мне в глаза:

— И кто именно болен.

В голове снова прозвучал голос — низкий, рычащий, тот самый, который уже звучал раньше, и на этот раз слова были чёткими, ясными:

«Сокровище должно знать правду.»

Релиан кивнул, словно отвечая ему, и я поняла, что он слышит этот голос тоже, и это не моя галлюцинация, не побочный эффект стресса, а что-то реальное, и от этого осознания стало холодно, неприятно, будто кто-то положил кусок льда за воротник.

Релиан повернулся и начал подниматься по лестнице, ведущей к входу в башню, и я пошла за ним, потому что остановиться сейчас было невозможно — любопытство, страх и какое-то странное предчувствие гнали меня вперёд, вверх, к той правде, которую Релиан так долго скрывал.

Кто именно болен.

Кто.

Винтовая лестница оказалась бесконечной. Я поднималась следом за Релианом, считая ступени, чтобы отвлечься от мыслей, которые крутились в голове назойливым роем — кто именно болен, и почему он так странно сформулировал эту фразу, будто речь не о болезни в медицинском смысле, а о чём-то совсем другом.

Ступени были каменными, холодными, стены голыми, только факелы горели в нишах и бросали тени, которые плясали на камне, превращая подъём в какое-то мрачное театральное действо, где героиня поднимается в башню и находит там что-то страшное, после чего зрители кричат: «Не ходи туда, дура!» — но я шла, потому что остановиться было уже невозможно.

Наконец ступени кончились, и мы вышли в огромные круглые покои с высокими потолками и окнами от пола до потолка, через которые лился солнечный свет — яркий, тёплый, совершенно не соответствующий мрачной атмосфере башни и моему внутреннему напряжению.

Я огляделась, пытаясь понять, что именно я вижу, потому что комната была странной — книги на полках вдоль стен, свечи везде, камин горел в углу, создавая уют, который казался неуместным в этом месте, но главное было в центре, и это главное заставило меня остановиться и уставиться.

Подстилка — огромная, круглая, из мягких шкур, такая широкая, что на ней могли бы спать человек пять, и явно не для людей, потому что была слишком большой, слишком низкой, и я подумала, что если это кровать, то для кого она предназначена — для очень большого человека или для кого-то, кто не человек.

Релиан закрыл дверь, повернулся ко мне, и лицо у него было таким серьёзным, почти просящим, что я напряглась, потому что за двадцать лет практики научилась читать выражения лиц, и это выражение говорило мне о том, что сейчас будет что-то важное, возможно, страшное, и он боится моей реакции.

— Обещай, что не убежишь, — произнёс он тихо, и голос дрогнул, словно он боялся услышать отказ или увидеть, как я развернусь и сбегу вниз по этой бесконечной лестнице, оставив его одного с его тайной.

Я посмотрела на него, потом на дверь, потом снова на него и поняла, что убегать бессмысленно — во-первых, далеко не убежишь в этом дворце, где я никого не знаю и не понимаю, как устроена система безопасности, во-вторых, любопытство уже съело меня изнутри, и в-третьих, я обещала себе, что доведу это дело до конца, чего бы оно ни стоило.

— Обещаю, — сказала я, и голос прозвучал спокойнее, чем я ожидала, хотя внутри всё дрожало от предчувствия чего-то невероятного.

Релиан кивнул, отошёл к центру комнаты, снял плащ и расстегнул рубашку медленно, аккуратно, и я на мгновение подумала, что если сейчас он начнёт раздеваться полностью, я развернусь и уйду, обещание или нет, потому что к такому меня жизнь не готовила.

Но он не раздевался — тело его вспыхнуло золотым светом, ярким и ослепительным, таким, что пришлось зажмуриться и отвернуться, прикрыв глаза ладонью, и когда я осторожно открыла их снова, Релиана уже не было.

Вместо него стоял дракон, и я замерла, не в силах сдвинуться с места, не в силах даже вдохнуть, потому что мозг отказывался принимать то, что видели глаза.

Он был огромен — высотой метров девять, не меньше, с длинным хвостом, который лежал на полу тяжёлыми кольцами, с крыльями, сложенными на спине, и чешуёй, которая блестела на солнце золотом, таким ярким и живым, что казалось, будто он весь соткан из драгоценного металла.

Но половина чешуи была серой — тусклой, мёртвой, как зола после костра, которая покрывала его тело неровными пятнами от шеи до хвоста, расползалась по бокам и по крыльям, и было видно, как он дрожит, едва заметно, но дрожит, словно ему холодно или очень больно.

Я стояла, не в силах оторвать взгляд от этого существа, которое было одновременно прекрасным и страшным, величественным и умирающим, и в голове пронеслась мысль: вот оно, вот она, болезнь — дракон умирает, чешуя сереет, теряет цвет, жизнь уходит, и никакие лекари не помогли, потому что это не болезнь в медицинском смысле, это что-то совсем другое, что-то, чего я не понимаю и не знаю, как лечить.

Дракон опустил голову, посмотрел на меня, и глаза у него были те же — зелёные, глубокие, и в голове прозвучал голос, глубокий и рычащий, но интонация была знакомой, та самая, которую я слышала от принца: «Ну, ты видишь, кто болен?»

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, потому что горло перехватило от шока и от осознания того, что Релиан и дракон — одно существо, что он оборотень, только не волк, а нечто гораздо более масштабное и опасное.

В голове снова прозвучал другой голос, не Релиана, а тот самый, что звучал раньше на корабле: «Наше, наше» — и я поняла, что это голос дракона, его вторая сущность, которая живёт внутри и говорит по-своему, отдельно от человеческой части.

Дракон медленно опустился на подстилку, лёг, положил огромную морду на пол рядом с моими ногами и закрыл глаза, и дыхание его было тяжёлым, хриплым, словно каждый вдох давался с огромным трудом и причинял боль.

Я стояла, глядя на него, и вдруг поняла, что совсем не боюсь — ни капли, хотя перед ней лежал дракон размером с небольшой автобус, который мог бы сожрать меня одним движением челюсти, но я знала, что он не сделает этого, потому что он доверился мне, показал себя настоящего — слабого, больного, умирающего.

Я присела на корточки, протянула руку медленно и осторожно, боясь спугнуть этот момент, и коснулась чешуи на морде — она была холодной, твёрдой, гладкой, как полированный металл, но под пальцами я чувствовала пульс, слабый и неровный, но живой, и это успокаивало, потому что значило, что жизнь ещё есть, ещё борется.

Дракон вздрогнул, открыл глаза и посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько боли, столько усталости, что сердце сжалось, и я провела рукой по морде, медленно, осторожно, стараясь не давить, чувствуя под пальцами гладкую золотую чешую, которая сменялась шершавыми серыми участками — грубыми, словно обожжёнными, и когда я касалась их, в теле разливалась боль, глубокая и всепроникающая, такая, что хотелось отдёрнуть руку.

Но я не отдёрнула, потому что я врач, и потому что он нуждается в помощи, и дракон тихо зарычал, но не угрожающе, а скорее от облегчения, словно моё прикосновение принесло хоть какое-то успокоение после долгих месяцев, когда никто не мог ничем помочь.

Я продолжала гладить его, ведя рукой по шее, по массивному плечу, чувствуя, как напряжение уходит из огромного тела, как дыхание становится чуть ровнее, и села на пол рядом, положила ладонь на чешую и спросила тихо:

— Больно?

Дракон медленно кивнул, и в голове снова прозвучал голос, хриплый и усталый: «Всегда», — а потом, после паузы, тише, почти шёпотом: «Но с тобой легче».

Я закрыла глаза, чувствуя, как боль словно перетекает из его тела в моё — не физически, но ощущалась она так ясно, словно я сама болела, и это было странно и непонятно, и я не знала, что с этим делать и как вообще подступиться к лечению, потому что это не инфекция, не травма, не болезнь в обычном понимании, а что-то совершенно иное — магия, проклятие или просто природа драконов такова, что они стареют, чешуя сереет, и они умирают.

Я продолжала гладить его, медленно и равномерно, чувствуя, как он расслабляется под моими руками, как дрожь уходит и дыхание выравнивается, и где-то глубоко внутри поняла, что не отступлюсь — найду способ помочь ему, чего бы это ни стоило, потому что он доверился мне, и теперь я несу ответственность, как всегда несла за своих пациентов, будь то человек на операционном столе или дракон на подстилке из шкур.

Дракон открыл один глаз, посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько благодарности, что я невольно улыбнулась, хотя внутри было тяжело и тревожно, и я всё ещё не понимала, что будет дальше и как я справлюсь с этим.

Но сейчас это было не важно — сейчас важно было только то, что он рядом, что я с ним, и что боль отступила хотя бы на мгновение, дав ему передышку в этой бесконечной битве за жизнь.

Дракон вздрогнул под моей ладонью, и я почувствовала, как по его телу прокатилась волна жара, такая мощная, что пришлось отдёрнуть руку и отползти в сторону, потому что воздух вокруг него буквально закипел и запах озона ударил в нос так резко, словно я стояла у работающего рентгена. Золотой свет вспыхнул снова, яркий и ослепительный, заставил зажмуриться и отвернуться, прикрыв лицо ладонью, и сквозь закрытые веки я видела, как он пульсирует, становится всё ярче и ярче, а потом резко гаснет, оставляя только тёплое послесвечение на сетчатке.

Когда я открыла глаза, дракона уже не было, а на подстилке сидел Релиан — обнажённый по пояс, волосы растрёпаны и падают на лицо влажными прядями, грудь вздымается тяжело и неровно, словно он только что пробежал марафон или поднялся на десятый этаж без лифта.

Кожа блестела от пота, мышцы дрожали от напряжения, и я невольно отметила, что у него действительно хорошее тело — подтянутое, спортивное, такое, какое бывает у тех, кто не просто ходит в спортзал для галочки, а реально работает над собой, но эта мысль была неуместной и глупой, учитывая обстоятельства, поэтому я быстро прогнала её прочь и сосредоточилась на его лице.

Он смотрел на меня, не отводя взгляда, и в глазах читалось столько всего — страх, надежда, отчаяние, усталость, — что я поняла: он ждёт моей реакции, боится, что я сейчас вскочу и убегу, несмотря на обещание, потому что одно дело обещать, а другое — увидеть, как человек превращается в дракона и обратно, и не свихнуться при этом.

— Теперь ты знаешь, — произнёс он тихо, и голос прозвучал хрипло, словно связки ещё не до конца перестроились после трансформации, и я подумала, что это, наверное, больно — менять форму, ломать кости, растягивать кожу, превращать тело из человеческого в драконье и обратно, и удивилась, как он вообще выдерживает это, да ещё и с чешуёй, которая, судя по ощущениям, причиняет адскую боль.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, потому что в голове крутилось столько вопросов, что они сбивались в один сплошной гул, и я не знала, с чего начать и стоит ли вообще начинать, или лучше помолчать и дать ему самому сказать то, что он хочет сказать.

Релиан встал медленно, словно каждое движение давалось с трудом, взял рубашку с пола, надел её, застегнул пуговицы неторопливо и аккуратно, будто это было важным ритуалом, который помогал ему собраться с мыслями и успокоиться.

Потом подошёл к окну, встал спиной ко мне, посмотрел на город, который раскинулся внизу — красивый, яркий, живой, и замер, положив руки на подоконник, и я видела, как напряжены его плечи, как дрожат пальцы, и поняла, что ему страшно, очень страшно, и он не знает, как говорить дальше.

— Мне легче с тобой, — произнёс он наконец, не оборачиваясь.

Он повернулся ко мне, сделал шаг вперёд, остановился, сжал кулаки и разжал снова, словно не знал, куда деть руки, и я видела, как он борется с собой, пытаясь найти слова, которые объяснят всё и не напугают меня окончательно, хотя, если честно, напугать меня после увиденного было уже сложно — дракон в башне, чешуя, превращения, всё это укладывалось в голове с трудом, но я принимала это, потому что деваться было некуда, да и не хотелось уже отступать.

— Скажи, ты могла бы попробовать меня лечить? — спросил он, и голос дрогнул на последнем слове, и я поняла, что этот вопрос даётся ему труднее всего, потому что просить о помощи для таких, как он, равносильно признанию слабости, а слабость для принцев и драконов — непозволительная роскошь, которую они не могут себе позволить, иначе их сожрут заживо те, кто сильнее и хитрее.

Он сделал паузу, посмотрел на меня внимательно, словно пытался прочитать ответ в моих глазах, прежде чем я успела его произнести, и добавил тише, почти шёпотом: — Шансов немного, но ты, пожалуй, единственная надежда.

Релиан отвёл взгляд, провёл рукой по волосам, оставив их ещё более взъерошенными, и заговорил быстро, нервно, словно боялся, что если замолчит, то не сможет продолжить:

— Понимаешь, это Серый покров, неизлечимо, ни один лекарь в истории даже боль не мог облегчить, но ты можешь, я чувствую это, когда ты рядом, дракону становится легче, а это значит, что у тебя есть что-то, чего нет у других, какая-то сила или дар, я не знаю, как это называется, но это работает, и если ты согласишься попробовать, то, может быть, у меня появится шанс, хотя бы маленький, на то, чтобы не умереть раньше времени.

Он замолчал, тяжело дыша, и я стояла, переваривая информацию, пытаясь уложить в голове то, что он сказал, потому что Серый покров звучал как что-то серьёзное и страшное, судя по его тону, и если ни один лекарь не смог помочь, то шансы действительно были близки к нулю.

— Мой брат, Индара, умирает от Серого покрова, — произнёс он, и голос сломался на середине фразы, превратившись в хриплый шёпот. — Его болезнь в той стадии, когда тела почти нет, он превращается всё реже, потому что не может, сил не хватает, а когда превращается, то чешуя почти вся серая, и он задыхается, и я вижу, как он уходит день за днём, и ничего не могу сделать, ничего, и я не хочу так, понимаешь, я не хочу умереть, как он, медленно и мучительно, превращаясь в серую тень самого себя.

Я взяла его за руки, сжала крепко, притянула к себе ближе и посмотрела в глаза и сказала твёрдо и спокойно, стараясь вложить в голос всю уверенность, которую только могла:

— Познакомь меня с братом.