8. Мама, я — маг

Валейр нашёл меня на палубе на следующий день, когда я стояла у борта и смотрела на море, пытаясь разобраться в книге о травах — текст давался с трудом, но постепенно начинал складываться в осмысленные фразы, и это было странно успокаивающе, словно мозг цеплялся за любую возможность отвлечься от мыслей о том, что, чёрт возьми, я здесь делаю.

Он подошёл быстро, лицо обеспокоенное, и произнёс коротко, без предисловий:

— Релиану плохо. Не выходит из каюты.

Я захлопнула книгу, обернулась к нему, и внутри екнуло — не от страха, а от какой-то профессиональной тревоги, которая включалась автоматически, когда кто-то говорил «плохо» таким тоном.

— Венитар пытается помочь, но не получается, — Валейр продолжил тише, и в голосе была беспомощность, которую он старался скрыть, но не очень успешно. — Это не в его силах. Я же говорил. Может, вы попробуете?

Я кивнула, не раздумывая, и пошла за ним по коридорам корабля — узким, тёмным, освещённым редкими светильниками, которые горели мягким золотистым светом. Мы дошли до конца коридора, где стояла массивная дверь с резными узорами — драконы, переплетённые с растениями, выглядело дорого и слегка пугающе.

Я постучала — тихо, негромко. Никто не ответил.

Валейр посмотрел на меня неуверенно, и я толкнула дверь, открывая её медленно, осторожно, словно заходила в палату к тяжёлому больному, который мог нервно среагировать на резкий звук или движение.

Каюта была большой — гораздо больше моей, а я на комфорт жаловаться и не думала, с широкой кроватью у дальней стены, столом, заваленным бумагами и картами, креслами у камина, в котором тлели угли. Релиан лежал на кровати, поверх покрывала, бледный, глаза закрыты, дышал неровно, словно каждый вдох давался с усилием.

Венитар сидел рядом, руки светились зелёным — заклинание, видимо. Я впервые видела, как работает маг. Зрелище, надо сказать, весьма завораживающее.

Он посмотрел на меня устало, и в глазах было признание поражения:

— Не помогает. Попробуйте вы.

Он встал, опустил руки, свечение погасло, и он вышел, закрывая дверь за собой тихо, почти бесшумно. Я осталась одна с Релианом, и внутри включилось что-то автоматическое, профессиональное — осмотр состояния, оценка тяжести, поиск способов помочь. Подошла к кровати, присела на край, и Релиан открыл глаза — почти чёрные от боли. Он посмотрел на меня долго, потом прошептал хрипло, голос слабый, но упрямый:

— Не надо было приходить.

Я усмехнулась. Ну вот, мир сменила, а психология двуногих все та же.

Типичный мужик. Страдает молча, но всех от себя отталкивает.

Героизм уровня «я сам».

Если отвалится, пойду к врачу. Но милый мой, у тебя уже отвалилось!

— Надо, — я ответила спокойно, стараясь не показывать, как сильно меня задело его состояние — бледность, неровное дыхание, напряжение в каждой мышце лица. — Я же лекарь, вы забыли? Сами вчера так называли.

Релиан усмехнулся слабо, и на губах мелькнула тень улыбки:

— Сам. Да. Но никто не принуждает вас мне помогать. По крайней мере, сейчас.

Значит, потом будут принуждать.

Веселое местечко. Ну спасибо, хоть честно.

Релиан помолчал, потом спросил тихо, и в голосе было искреннее любопытство, которое пробивалось сквозь боль:

— Читали книги, что Валейр принёс? Я попросил его выбрать самое простое пока. Мы не знали… не знали, насколько вы сведущи. Простите.

Так значит, мальчик не сам книги выбрал. А мне не сказал.

Я кивнула, расслабляясь чуть, потому что разговор отвлекал его от боли, и это было видно — напряжение стало меньше, дыхание чуть ровнее.

— Интересные. Мне очень хотелось разобраться в местной медицине. В деревне не очень-то много книг, — я сделала паузу, главное, чтобы меня не поймали на лжи, потом добавила осторожно: — Но вы кое-что немного упускаете.

Релиан приподнялся на локте, морщась от боли, и посмотрел на меня внимательно, с интересом, который пробивался сквозь усталость:

— Что же?

Я собралась с мыслями, подбирая слова, чтобы объяснить понятно, не оскорбляя их медицину, но и не скрывая проблем, которые увидела:

— Очень хорошо развито травничество. Травы, медицина действительно на основе магии — есть базовые заклинания, которые работают. Но нет понимания анатомии, строения человека. Того, как он выглядит внутри, каковы закономерности того, что мы видим снаружи. Симптомы болезней описаны поверхностно, нет системности. Вы лечите следствия, а не причины. Зачастую — наугад, методом проб.

Релиан слушал внимательно, не перебивая, и кивнул медленно, признавая правоту:

— Расскажешь подробнее?

Я удивилась, посмотрела на него внимательнее:

— Сейчас? Вам плохо.

Релиан покачал головой, и в глазах мелькнуло что-то упрямое:

— Не так плохо, как было. С вами легче.

Он сказал это просто, без уловок, без попыток манипулировать, и внутри что-то сжалось от неожиданной искренности.

Я начала рассказывать — о медицине, которую знала, о том, как устроено человеческое тело, почему важно понимать не только симптомы, но и процессы, которые их вызывают. Релиан слушал, задавал вопросы — умные, точные, показывающие, что он быстро схватывает суть. Постепенно он расслаблялся, боль отступала — я видела это по лицу, по тому, как разжались челюсти, как дыхание стало ровнее.

Я замолчала на секунду, собираясь с мыслями, и спросила осторожно, потому что вопрос мучил меня с самого начала:

— Синеволосые лекари — что это значит?

Релиан молчал долго, смотрел на меня внимательно, словно решая, стоит ли отвечать, потом произнёс тихо, и голос был серьёзным:

— По преданию, лекари драконов. Редкость. Встречается раз в сто лет, если вообще встречается. Единственные, кто может помочь нашему виду, когда магия целителей бессильна.

Он посмотрел на меня долго, потом добавил спокойно, словно говорил о погоде:

— Я — дракон. Оборотень. Венитар говорил?

Я кивнула:

— Говорил.

Релиан кивнул медленно:

— С тобой мне легче. Не знаю почему, но боль слабее. Это ненормально. Обычно только магия помогает, но от неё эффект временный. С тобой… другое. Устойчивое.

Внезапно в голове раздался голос — низкий, рычащий, совершенно не похожий на голос Релиана, которым он говорил вслух:

— Сокровище наше. Чувствует связь.

Я вздрогнула, и Релиан заметил сразу, нахмурился:

— Что?

Я покачала головой, стараясь выглядеть спокойно:

— Ничего. Показалось.

Голос снова прозвучал в голове, настойчивее:

— Нам нравится. Сокровище красивое. И умное.

Голос явно исходил не от меня. Не шизофрения. Ну, я надеюсь. Скорее, я слышала внутренний голос Релиана. Господи.

Мама, у меня сверхспособности.

Релиан смотрел на меня долго, внимательно, словно пытался понять, что случилось, потом произнёс тихо, и голос был искренним, без холодности, которая обычно в нём звучала:

— Спасибо, что пришла.

Я встала, кивнула коротко, стараясь не показывать смятение:

— Отдыхайте. Позовите, если что.

День выдался жарким — солнце висело в зените, палуба раскалилась так, что босиком пройти было невозможно, воздух дрожал над досками, и даже ветер с моря не приносил облегчения. Я сидела в тени под натянутым тентом, прижавшись спиной к борту, и читала книгу о травах, которую принёс Валейр — текст постепенно поддавался, слова складывались быстрее, и это было странно приятно, словно мозг начинал привыкать к новому языку.

Внезапно сверху раздался крик — резкий, испуганный, прерывающийся на полуслове.

Я подняла голову и успела увидеть, как матрос срывается с мачты, летит вниз, размахивая руками в бесполезной попытке зацепиться за что-то, и ударяется о палубу с глухим, тошнотворным стуком — звук, который невозможно спутать ни с чем, когда тело падает с высоты и встречается с твёрдой поверхностью.

Команда замерла на секунду — коллективный шок, который всегда возникает, когда случается что-то внезапное и страшное, — потом все разом бросились к упавшему, толпясь, загораживая свет, создавая хаос вместо помощи.

Я вскочила, бросила книгу и побежала, отталкивая матросов в стороны, голос включился автоматически — резкий, командный, какой был у меня в больнице, когда в приёмный привозили тяжёлых:

— Дайте место! Отойдите! Стоять!

Матросы шарахнулись, расступились, и я упала на колени рядом с пострадавшим.

Матрос лежал на спине, хрипел, лицо бледное, покрытое потом, глаза закрыты, правая рука вывернута под неестественным углом — кость торчала под кожей, видно было невооружённым глазом, что перелом тяжёлый.

Шок болевой.

Перелом, возможно, со смещением. Проверить пульс, дыхание, сознание.

Быстро.

Я положила пальцы на шею матроса, нащупывая пульс — частый, слабый, но есть. Дыхание неровное, прерывистое, но дышит. Сознание спутанное, но не потерял.

Жив.

Пока жив.

Надо зафиксировать руку. Я повернулась к толпе матросов, которые стояли кругом и смотрели на меня широко раскрытыми глазами, и крикнула коротко:

— Принесите доски! Две штуки, длинные! Верёвку! Воду! Быстро!

Несколько человек сорвались с места и побежали, остальные продолжали стоять, и я рявкнула снова:

— Остальные — дайте воздух! Отойдите!

Они отступили, и через минуту прибежавшие матросы вернулись с досками, мотком верёвки и ковшом воды. Я взяла доски, быстро приложила к руке пострадавшего с двух сторон, фиксируя кость, и начала приматывать верёвкой — туго, но не пережимая сосуды, проверяя каждый виток, чтобы шина держалась надёжно.

Матрос застонал, открыл глаза — мутные, полные боли, — и я сказала коротко, глядя ему в лицо:

— Терпи. Больно будет, но надо. Если не зафиксирую, кость пойдёт дальше, повредит всё вокруг.

Он кивнул, сжал зубы, и я продолжила работать, затягивая последний узел и проверяя пульс на запястье — слабый, но прощупывается, значит, сосуды не пережала.

Шина на месте. Кость зафиксирована. Но перелом тяжёлый. Средневековые меры не помогут. Я выдохнула, откинула волосы со лба, и только тогда почувствовала, как сильно колотится сердце, как напряжены плечи. Команда стояла кругом молча, смотрела на меня с чем-то похожим на уважение, смешанное с удивлением.

И тут я услышала, как о палубу стучит трость.

Релиан подошёл — медленно, опираясь на трость, каждый шаг давался ему с трудом, но он шёл, и в глазах было что-то сосредоточённое, внимательное. Остановился рядом, посмотрел на меня, потом на матроса, на шину, которую я наложила, и спросил тихо, но так, чтобы все слышали:

— Ты можешь больше? Лекарским искусством? Просто попробуй.

Я подняла голову, встретила его взгляд — тёмный, изучающий, без давления, но с чем-то похожим на надежду, которую он старался не показывать. Он не настаивает.

Словно знает, что дар не раскрыт.

Ну конечно, знает. Вчера же в его каюте были. Говорил о синеволосых лекарях.

Я качнула головой неуверенно. И призналась.

— Не знаю. Никогда не пробовала.

Релиан кивнул медленно, и голос стал мягче, почти убеждающим:

— Доверься себе. Синеволосые лекари лечат наложением рук. Может, получится. Если нет — ничего страшного. Ты уже помогла. Но попробовать стоит.

Голос был спокойным, но я слышала просьбу, которая пряталась за словами — он хотел, чтобы я попробовала, хотел увидеть, способна ли я на то, что описано в легендах.

Я посмотрела на матроса — бледный, дрожащий, рука уже начала распухать, несмотря на шину, кожа синела, и я знала, что если не помочь, он может потерять руку от отёка и нарушения кровообращения.

Хуже не будет. Точно не будет. Шина наложена правильно. А если вдруг получится? Ага. Попробуем магию. Я, врач-хирург, буду лечить руками.

Как шаман.

Или экстрасенс.

Мама, я в секте.

Я выдохнула, решаясь, и кивнула коротко:

— Хорошо. Попробую.

Я положила руки на шину поверх перелома, закрыла глаза и попыталась сосредоточиться — на чём именно, не представляла, просто дышала медленно, глубоко, пытаясь отключить внутренний голос, который твердил, что это бред и магии не существует. И вдруг увидела.

Не глазами — внутри, словно включился рентген прямо в голове, только в тысячу раз детальнее, чем любой снимок, который я видела за двадцать лет практики.

Рука матроса открылась передо мной изнутри — мышцы, сосуды, нервы, и главное — кость, сломанная посередине плечевой, осколки впивались в мягкие ткани, один острый край едва не прорвал артерию, гематома наливалась тёмным пятном вокруг перелома.

Господи.

Я вижу это.

Вижу внутри. Как на УЗИ, только лучше. Гораздо лучше. Это круче любой томографии! Это мечта хирурга! Видеть всё в реальном времени!

Я сосредоточилась сильнее, и вдруг поняла — не просто увидела, а поняла, как собрать кость обратно, как сдвинуть осколки, как заставить их срастись, словно складывала разбитую чашку, зная точное место каждого кусочка.

Под ладонями потеплело — сначала легко, приятно, потом жарче, почти обжигающе, и я открыла глаза, испугавшись, что перегрела кожу.

Руки светились голубым. Мягкий, холодный свет окутывал шину, просачивался сквозь доски и верёвку, обволакивал руку матроса, и я смотрела на это, забыв дышать, потому что видела своими глазами — магию, настоящую, живую, идущую из моих рук. Матрос смотрел на меня широко раскрытыми глазами, команда застыла, и даже Релиан, который стоял рядом, опираясь на трость, напрягся, глядя на свечение с чем-то похожим на изумление.

Я закрыла глаза снова, потому что картинка внутри стала чётче — кость двигалась, осколки складывались, срастались, становились единым целым, гематома рассасывалась, ткани восстанавливались, артерия отодвигалась от острого края.

Срастается.

Она срастается.

Я это делаю.

Я.

Прошла минута, может две — я потеряла счёт времени, потому что весь мир сузился до руки под моими ладонями, до кости, которая собиралась обратно, до потока энергии, который тёк через меня, забирая силы, высасывая их откуда-то изнутри.

Свет начал гаснуть, слабеть, и я поняла, что больше не могу — пусто, совершенно пусто внутри, словно выжали досуха. Убрала руки, открыла глаза — рука матроса ровная, припухлость спала, кожа нормального цвета, без синевы. Я развязала верёвку, сняла шину, и матрос осторожно, боясь боли, шевельнул пальцами.

Пальцы двигались свободно.

Он согнул руку в локте — плавно, без хруста, без боли, и посмотрел на меня ошеломлённо, голос дрожал:

— Как… как вы это сделали?

Я хотела ответить, но голова закружилась — резко, неожиданно, мир поплыл перед глазами, краски смешались, звуки стали глухими, отдалёнными. Слабость накатила волной — тяжёлой, беспощадной, ноги подкосились, и я упала вперёд, не успев даже вытянуть руки. Релиан подхватил меня за секунду до удара о палубу.

Сильные руки обняли, прижали к груди, и я почувствовала тепло, запах моря, соли и чего-то ещё — дыма, кожи, чего-то дикого и знакомого одновременно. Релиан поднял меня легко, без усилия, словно я ничего не весила, и это было очень странно, потому что он же опирался на трость, едва ходил, но сейчас держал меня уверенно, крепко, и нёс к каютам, а команда расступалась молча, глядя на нас с чем-то похожим на благоговение.

Голос Торгена прозвучал где-то далеко, глухо, словно сквозь вату:

— Синеволосые целители. Не видел таких сто лет.

Релиан рявкнул резко, коротко:

— Позовите Венитара. Немедленно.

Он нёс меня по коридорам, толкнул дверь каюты плечом, вошёл и положил на постель осторожно, бережно, словно боялся сломать.

— Сокровище целительно. Когда отдавала силу, и нам досталось. Чувствуем, как стало хорошо.

Голос внутри Релиана, если он не врал, говорил очень приятные вещи для любого врача.

Вот и объяснение, почему так легко подхватил.

Я села, опираясь на подушки, потому что лежать было невыносимо — голова кружилась сильнее, и хотелось хоть как-то контролировать ситуацию, не валяться беспомощной тряпкой.

Релиан стоял рядом, смотрел обеспокоенно, и голос был мягким, тёплым — впервые я слышала такую интонацию от него:

— Как ты?

Я ответила слабо, с трудом выговаривая слова:

— Устала. Очень устала, ваше высочество.

Релиан кивнул, присел на край кровати, положил руку мне на плечо — тяжёлую, тёплую, успокаивающую:

— Отдыхай. Венитар придёт, проверит.

Ну вот.

Кажется, меня не сожгут на костре.

Или это была случайность, и сожгут потом? Когда я отосплюсь.

Дверь открылась, и вошёл Венитар — быстро, обеспокоенно, сел рядом и положил руку мне на лоб, проверяя температуру.

— Истощение. Магическое, — произнёс он тихо, глядя на Релиана. — Сильное. Ей нужен покой. Много покоя. И еда. Калорийная. Очень похоже, что она пробует свою силу впервые. Надо же, при нас дар раскрылся. Индара, вы слышите меня? Вам нужно быть осторожнее.

Релиан нахмурился.

— Принесите еды.

Венитар встал, вышел, и Релиан остался, сидел рядом молча, смотрел на меня долго, внимательно, и в глазах было что-то новое — уважение, смешанное с чем-то ещё, чего я не могла понять. Наконец он произнёс тихо, почти для себя:

— Ты спасла ему руку. Может, жизнь. Команда это запомнит.

Я усмехнулась слабо, и голос прозвучал хрипло:

— Надеюсь, запомнят, что я не враг. А то в деревне я тоже лечила.

Релиан улыбнулся — впервые, по-настоящему, без холодности, и улыбка изменила его лицо, сделала мягче:

— Запомнят. Обещаю.

Я проснулась вечером — голова раскалывалась тупой болью, словно по черепу изнутри били молотком, но слабость прошла, тело слушалось, руки и ноги двигались нормально, и это уже было хорошо. Встала, умылась холодной водой из кувшина, Нилли хлопотала вокруг, помогла одеться, просила не перенапрягаться. Ой, какие все заботливые, а.

Я упрямо вышла на палубу — солнце садилось за горизонт, небо окрасилось в оранжевый, розовый, фиолетовый, море успокоилось, волны мягко покачивали корабль, и воздух пах солью, водорослями и вечерней прохладой.

У борта стоял Тайрон, курил трубку, смотрел на закат, опираясь локтем о перила, и выглядел расслабленно, почти мирно — пока не заметил меня.

Повернулся, усмехнулся, и голос прозвучал насмешливо:

— Очнулась? Думал, отключишься на сутки.

Я подошла к борту, встала рядом, посмотрела на море, не отвечая, потому что спорить с ним не хотелось — устала, голова болела, и вечер был слишком красивым, чтобы портить его разговорами с человеком, который меня явно не любил.

Тайрон продолжил, затягиваясь дымом:

— Впечатляющее представление. Срастила кость за минуты.

Сделал паузу, выдохнул дым медленно:

— Случайность, конечно. Не более.

Я повернулась к нему, подняла бровь:

— Случайность?

Тайрон кивнул, усмехаясь шире:

— Ты просто деревенская колдунья. Повезло один раз.

Посмотрел на меня сверху вниз — презрительно, оценивающе, словно разглядывал что-то мелкое и незначительное:

— Не думай, что это что-то меняет.

Я встретила его взгляд, и голос прозвучал холодно, спокойно:

— Если я просто деревенская колдунья, нечего тогда обращать внимание таким благородным господам.

Тайрон нахмурился, не понял сразу:

— Что?

Я продолжила спокойно, глядя ему в глаза:

— Если я ничего не значу, зачем вы тратите время, чтобы напомнить мне об этом? Знаете, — ох, как мне хотелось его уколоть, я даже на ходу выдумала обоснование старой фразы, — в деревне есть такая поговорка: «Он долго гонялся за дамой, чтобы сказать, как он к ней равнодушен».

Тайрон покраснел — резко, ярко, шея и щёки залились краской, рот открылся, чтобы ответить что-то, но в этот момент к нам подошёл матрос — тот, которого я лечила.

Он остановился, поклонился низко — так, что спина согнулась почти пополам, и голос прозвучал благодарно, дрожащим, на грани слёз:

— Лекарь Индара.

Выпрямился, посмотрел на меня, и глаза были влажными:

— Спасибо вам. За руку. За жизнь.

Протянул что-то — маленький свёрток, завёрнутый в мягкую ткань, и я развернула его осторожно, увидела внутри серебряную заколку — тонкую, изящную, потемневшую от времени, но красивую.

Матрос объяснил тихо, глядя на заколку:

— Наследие моей матери. Единственное, что у меня от неё осталось.

Посмотрел на меня:

— Примите, пожалуйста. Я не могу отплатить иначе.

Я взяла заколку осторожно, разглядывала гравировку — тонкую работу, сделанную с любовью, и почувствовала, как сжимается горло, потому что знала, что значит отдать последнее, что связывает с близким человеком.

Поблагодарила искренне, глядя ему в глаза:

— Спасибо. Буду беречь.

Матрос поклонился снова, повернулся и ушёл, и я стояла, держа заколку в ладони, чувствуя её вес — лёгкий, почти невесомый, но значимый.

Тайрон фыркнул презрительно:

— Серебро. Подумаешь.

Голос звучал насмешливо, пренебрежительно.

Я повернулась к нему, и голос прозвучал тихо, но твёрдо:

— Наследие матери. Для него это всё.

Тайрон усмехнулся, покачал головой:

— Сентиментальность.

Вдруг за спиной раздался голос Релиана — жёсткий, холодный, режущий:

— Тайрон. Ко мне. Сейчас.