Глава 16. Курганная тропа

Эйрик не побежал к кургану.

Вот что меня почти вывело из себя.

Аста только что сказала: Хравн был у моей кладовой, спрашивал про железо, а потом ушёл к курганной тропе с Ормом. Тем самым Ормом, который хотел, чтобы рука Сигурда сгнила и стала доказательством моей “порчи”.

А Эйрик стоял у входа в большой дом и молчал.

Холодный ветер трепал край его плаща. За спиной дышала кузница. Где-то в поселении звенело железо, лаяла собака, женщина звала ребёнка домой. Обычная жизнь продолжалась так нагло, будто у неё не было никакого уважения к заговорам, мёртвым жёнам и ведьмам на верёвке.

— Вы слышали? — спросила я.

— Да.

— И?

Он повернул голову к Бьёрну.

— Узнай, кто видел Орма после полудня. Без шума.

Бьёрн кивнул.

— А Хравн?

— Я сам поговорю с Хравном.

— Поговорите? — не выдержала я. — Он был у моей кладовой. Потом с Ормом у кургана. Может, стоит не поговорить, а хотя бы проверить?

Эйрик посмотрел на меня.

— Ты останешься в доме.

— Конечно. Лучший способ раскрыть тайну — посадить меня в угол и ждать, пока все сами признаются.

— Ты устала.

— Я злая. Это другое состояние, но тоже бодрит.

— Вара.

Он сказал моё имя так, что стражник за спиной сразу стал прямее.

Я ненавидела этот тон. Тон человека, привыкшего закрывать дверь перед чужим страхом.

— Курган связан с Лив, — сказала я тише. — Я видела его.

— В видении?

Слово прозвучало не насмешливо.

И от этого стало ещё хуже.

Раньше он бы сказал: “В бреду”. “Ведьмино враньё”. “Чужая ложь”. Теперь просто спросил. Значит, начал верить ровно настолько, чтобы испугаться.

— Да, — ответила я. — Лив там что-то спрятала. Или пыталась спрятать. Если Хравн и Орм идут туда сейчас, значит, они ищут то же самое.

— Или хотят, чтобы ты так думала.

Я замолчала.

Неприятно, когда суровый ярл вдруг говорит разумно.

— Тогда тем более надо проверить.

— Не тебе.

— А кому? Вашим воинам, которые не знают, что искать?

— Ты тоже не знаешь.

— Но моё тело знает.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

Эйрик застыл.

Аста опустила глаза.

Бьёрн, уже сделавший шаг в сторону, остановился.

Я медленно выдохнула.

— Я не так…

— Именно так, — сказал Эйрик.

Его лицо снова стало каменным, но глаза изменились. Он услышал не только странную фразу. Он услышал то, что я сама боялась признать: Лив не была просто умершей оболочкой. Что-то в ней тянуло меня к местам, людям, словам. И чем ближе мы подходили к правде Рагнхильд, тем громче становилась чужая память.

— Ты останешься в доме, — повторил он. — Если курган зовёт тебя, значит, он опасен.

— Всё здесь опасно.

— Поэтому ты ещё жива.

— Нет. Я ещё жива, потому что была полезной.

Он шагнул ближе.

— И потому что я не позволил воде взять тебя.

Вот оно.

Ледяная бухта снова встала между нами.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Вы не подарили мне жизнь, Эйрик. Вы отложили мою смерть, потому что ваш сын задыхался.

Тишина.

Бьёрн кашлянул, будто хотел предупредить меня, что я опять иду по тонкому льду. Поздно. Я уже давно на нём жила.

Эйрик долго молчал.

Потом сказал:

— В дом.

Не приказал стражнику тащить. Не схватил за руку.

Просто сказал.

И я, ненавидя себя за это, пошла.

Потому что если сейчас устрою драку посреди двора, к кургану меня не пустят уже никогда.

В лечебной кладовой пахло травами и влажной тканью. Сигурд спал на лавке, укрывшись мехом, его перевязанная рука лежала поверх одеяла. Коль ещё не принёс инструменты. На полке лежал мешочек Лив, вывернутый мной наизнанку, с тёмным горьким пятном у шва. Я спрятала его под чистую ткань, как прячут улику в плохом сериале и плохой эпохе одновременно.

Гудрун вошла через несколько минут.

— Что ты сделала?

— Почему сразу я?

— Потому что у ярла лицо, будто он съел камень, Бьёрн ушёл без обеда, а Аста дрожит, как мокрая курица.

— Хравн был у курганной тропы с Ормом.

Гудрун не стала удивляться.

Вот это мне не понравилось.

— Вы знали?

— Я знала, что Орм не сидит там, где ему велят.

— А Хравн?

Она подошла к полке, взяла чашу, поставила обратно. Лишь бы занять руки.

— Хравн ходит туда, куда другие боятся.

— Удобная привычка для человека, которому надо прятать следы.

Гудрун резко посмотрела на меня.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Все мне это повторяют. Может, пора начать объяснять?

— Объяснения не всегда спасают.

— Молчание тоже не блестяще себя показало. Рагнхильд умерла. Лив почти утопили. Хальвдан чуть не умер. Это всё тоже от избытка разговоров?

Она сжала губы.

Ключи на её поясе звякнули.

— Курган старой вёльвы — не место для твоего языка.

— А для Хравна и Орма место?

— Для них тоже нет.

— Тогда почему никто не идёт?

Гудрун наконец повернулась ко мне всем корпусом.

— Потому что курган — это не просто камни. Там старые страхи. Старые клятвы. Старые мёртвые. Люди не бегают туда ночью с факелом, как девки к ручью.

— Я не предлагаю ночью.

— Ты предлагаешь сама пойти.

— Да.

— Нет.

Я закрыла глаза.

Если ещё один человек скажет мне “нет”, я начну кусаться. Серьёзно.

— Лив там что-то спрятала, — сказала я. — Я видела.

Гудрун побледнела совсем немного. Но я уже научилась ловить такие движения.

— Что видела?

— Снег. Камень. Корни. Она что-то прятала под большим тёмным камнем у кургана.

— Многие камни тёмные.

— Этот был с трещиной. Как молния. И рядом дерево. Кривое. С вороньим гнездом.

Гудрун медленно опустилась на лавку.

Теперь я испугалась по-настоящему.

— Вы знаете это место.

Она молчала.

— Гудрун.

— Там хоронили не всех, — сказала она наконец. — Только тех, кого боялись забыть или боялись помнить.

— Вёльву?

— Старую Храфнхильд. Мать матери Лив была из её крови. Поэтому люди и шептали про ведьмовство. Лив ходила туда после смерти Рагнхильд.

— Одна?

— Иногда.

— А кто ещё?

Гудрун посмотрела на дверь.

— Сигрун.

Имя прозвучало неожиданно.

Сигрун. Дочь Бьёрна. Вдова. Та самая, что пока держалась в стороне и смотрела на меня так, будто я ей чем-то мешала и одновременно нравилась за это.

— Она помогала Лив?

— Я этого не говорила.

— Но подумали громко.

— Ты слишком много слышишь.

— Работа такая.

Гудрун поднялась.

— Сиди здесь.

— Да что у вас за любимая фраза?

— Живая женщина может спорить. Мёртвая — нет.

Она вышла.

Я осталась в кладовой и поняла, что, кажется, снова заперта заботой. Очень раздражающая форма тюрьмы.

Сигурд на лавке открыл один глаз.

— Ты всегда споришь с теми, кто может тебя убить?

— Не всегда. Иногда я сплю.

— Орм опасен.

— В отличие от всех остальных?

— Орм не говорит, когда бьёт.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Ты его боишься?

Сигурд отвернулся к стене.

— Я не мальчишка.

— Это не ответ.

— Орма не боится только тот, кто не видел, как он ломает человеку пальцы за смех.

В кладовой стало холоднее.

— Он человек Асгейра?

Сигурд молчал.

Я подошла ближе и проверила его повязку. Рана пока держалась. Тёплая, но не страшно.

— Сигурд.

— Я не слышал, чтобы Асгейр приказывал.

— А что слышал?

Он долго молчал.

Потом сказал:

— Орм всегда рядом, когда Асгейру удобно не быть рядом.

Хорошая фраза.

Плохой смысл.

К вечеру Эйрик не вернулся. Бьёрн тоже.

Хальвдана ко мне привели ненадолго. Он кашлял меньше, но вид у него был обиженный.

— Отец сказал, тебе нельзя к кургану.

— Твой отец много чего говорит.

— Он говорит, там мёртвые.

— Здесь живые иногда страшнее.

Хальвдан задумался.

— Лив ходила туда.

Я замерла.

— Ты помнишь?

Он кивнул.

— Она приносила мне камни. Маленькие. С дыркой. Говорила, что если смотреть через дырку на море, можно увидеть правду.

— И ты видел?

— Нет. Только море.

Он нахмурился.

— Но Лив плакала, когда думала, что никто не видит.

Я присела перед ним.

— Когда это было?

— Перед тем, как её связали. Она сказала мне не пить из чужих рук.

У меня внутри всё сжалось.

— Что?

— Не пить из чужих рук, — повторил он. — Я сказал Торе. Тора сказала, Лив пугает меня ведьминой дурью.

Я медленно выдохнула.

Лив пыталась предупредить ребёнка. Не Эйрика — уже, видимо, не успела или не смогла. Хальвдана. По-своему, неуклюже, страшно. Но пыталась.

— Ты кому-то ещё говорил?

— Отцу нет. Он тогда злился.

— А сейчас скажешь?

Хальвдан посмотрел на дверь.

— Если он спросит.

Это было так по-детски и так по-взрослому одновременно, что мне захотелось обнять его. Я не стала.

— Скажет, — пообещала я. — Он спросит.

Не знала, правда ли.

Но иногда детям тоже нужно давать хоть какую-то опору.

Ночью я не спала.

За дверью храпел стражник. Сигурд тихо сопел на лавке. В доме давно погасли голоса. Я сидела у полки, держала в руках мешочек Лив и смотрела на тёмное пятно у шва.

Горький запах стал слабее. Или я к нему привыкла.

Наверное, так люди и привыкают к тайнам: сначала задыхаются, потом начинают жить рядом.

Снаружи тихо скрипнула дверь.

Я подняла голову.

Стражник не проснулся.

Через узкую щель в кладовую скользнула Аста.

— Ты с ума сошла? — прошептала я.

— Тише.

— Тебя накажут.

— Если узнают.

Она подошла ко мне и сунула в руки свёрток.

— Что это?

— Плащ. Тёмный. И башмаки. Твои слишком слышно шлёпают.

Я уставилась на неё.

— Аста.

— Ты ведь всё равно пойдёшь.

— Нет.

Она посмотрела на меня так, что стало стыдно.

— Хорошо. Пойду.

— Тоже нет.

— Тогда сиди. Жди, пока Хравн найдёт то, что Лив спрятала, и скажет всем, что это ты положила.

Логично.

Ненавижу, когда логично.

— Эйрик меня убьёт.

— Не сразу. Сначала будет молчать страшным лицом.

Я едва не рассмеялась, но вовремя прикусила губу.

— Почему ты помогаешь?

Аста отвернулась.

— Лив однажды помогла мне.

— Как?

— Не теперь.

— Аста…

— Не теперь, Вара. Прошу.

Вот это “прошу” остановило лучше любого приказа.

Я кивнула.

Мы вышли через хозяйственный ход.

Сколль поднял голову у двери. Я замерла. Пёс смотрел на меня жёлтыми глазами, потом фыркнул и снова положил морду на лапы.

— Он тебя не сдал, — прошептала Аста. — Значит, ты пока не худшее в этом доме.

— Очень лестно.

Ночь была ледяной.

Скаурдал спал под дымом и туманом. Крыши темнели, как спины животных. Море внизу не было видно, но слышалось — тяжёлое, глухое, будто кто-то огромный дышал за камнями.

Аста вела меня не главной тропой, а между хозяйственными постройками, мимо загонов, вдоль низкой стены. Потом тропа пошла вверх, к склону.

С каждым шагом тело становилось всё страннее.

Не слабее. Нет.

Знакомее.

Как будто ноги Лив помнили этот путь лучше, чем я — дорогу до собственной квартиры.

Камни под подошвами. Кривой корень. Место, где надо пригнуться под веткой. Узкий поворот, за которым ветер бьёт в лицо.

Я остановилась.

— Здесь.

— Что?

— Я уже была здесь.

— Лив была.

— Да.

Но сказала я это неуверенно.

Потому что в груди вдруг поднялось чувство, которое не было моим.

Страх.

Не мой обычный, современный, нервный страх перед тем, что меня поймают и утопят. Другой. Тихий, старый, заученный. Страх человека, который много раз бегал этой тропой и каждый раз оглядывался.

Мы поднялись выше.

Курган появился из тумана не сразу. Сначала — тёмная линия камней. Потом корявое дерево, согнутое ветром. На ветках чернело пустое гнездо. Потом сам холм, низкий, широкий, наполовину заросший мхом и жёсткой травой. Несколько камней стояли вокруг, как зубы.

Аста остановилась внизу.

— Я дальше не пойду.

Я не стала уговаривать.

— Стой здесь. Если что — беги.

— А ты?

— Я очень плохо бегаю от собственных решений.

Она не улыбнулась.

Я пошла одна.

С каждым шагом в ушах становился громче ветер. Или кровь. Или память.

Тёмный камень с трещиной нашёлся сразу.

Он лежал у корней дерева. Большой, плоский, с белой линией посередине, похожей на удар молнии.

Я присела.

Руки дрожали.

Снега не было. Только влажная земля, мох и опавшие иглы. Но я видела снег. Он будто накладывался поверх ночи: белый, мокрый, красный в тех местах, где Лив падала.

— Ну давай, — прошептала я. — Что ты спрятала?

Я начала разгребать мох.

Под ним земля была рыхлая.

Слишком рыхлая.

Кто-то уже копал здесь.

Недавно.

Сердце глухо ударило.

Я копнула глубже пальцами, забыв про грязь, холод, осторожность. Под ногтями забилась земля. Камешки резали кожу. Ничего. Только пустая ямка, несколько корней и обрывок старой сгнившей кожи.

Кто-то забрал то, что спрятала Лив.

— Нет, — выдохнула я. — Нет, нет…

Ветер резко ударил в лицо.

И память снова открылась.

Лив на коленях в снегу. Пальцы в крови. Маленький свёрток уходит под камень. Не ткань — другое. Костяной футляр? Нет. Деревянный. Узкий. Перевязанный красной нитью.

Шаги за спиной.

Голос:

— Она должна молчать до тинга.

Другой голос, низкий:

— А если вспомнит?

Смех.

— Мёртвые не вспоминают.

Я очнулась, вцепившись в корень.

Перед глазами плыли чёрные пятна.

Внизу тихо позвала Аста:

— Вара?

Я хотела ответить.

И не успела.

Слева хрустнула ветка.

Я резко повернулась.

В тумане стоял человек.

Не Хравн. Не Орм.

Женщина.

Высокая, в тёмном плаще, с волосами, убранными под платок, и ножом в руке. Лицо резкое, усталое, красивое не мягкостью, а силой.

Сигрун.

Дочь Бьёрна.

Она смотрела на меня так, будто ждала этого момента давно и всё равно ненавидела, что он случился.

— Ты слишком много споришь для женщины, которую ещё вчера хотели утопить, — сказала она тихо.

Я медленно поднялась.

— А ты слишком удачно появляешься возле чужих тайников.

Сигрун усмехнулась.

Но глаза у неё не смеялись.

— Не чужих.

Ветер ударил между нами.

У меня в грязных пальцах остался только обрывок старой кожи и пустота под камнем.

— Ты знала, что Лив здесь спрятала?

Сигрун посмотрела на разрытую землю.

— Знала.

— И забрала?

Она подняла глаза.

— Нет.

Пауза.

Длинная. Холодная.

— Я пришла слишком поздно.

Внизу Аста тихо всхлипнула.

А у меня за спиной, со стороны тропы, вдруг раздался мужской голос:

— Зато не все опоздали.

Я обернулась.

Из тумана вышел Орм.

Один.

Без Хравна.

В руке у него был короткий нож, а на пальце — серебряное кольцо, которое я уже видела в чужой памяти.