Глава 20. Цена спасения

К утру большой дом пах смертью сильнее, чем дымом.

Это был особый запах. Не кровь сама по себе — к ней я уже почти привыкла, хотя от этой мысли хотелось ударить себя чем-нибудь тяжёлым. Не гной, не мокрая шерсть, не кислое пиво, которым кто-то пытался отпаивать раненого, пока Гудрун не отобрала чашу.

Смерть пахла тишиной.

Там, где ночью кричали, теперь шептали. Где звали воду, держали ткань, ругались, молились и стонали, теперь лежали люди с закрытыми глазами и серыми лицами. Живые тоже лежали серыми. Просто у них ещё поднималась грудь.

Я обходила их по кругу.

Сначала мужчина с раной на шее. Жив. Повязка промокла не насквозь, значит, кровь держалась. Бьёрн сидел рядом, будто его самого прибили к лавке. Глаза красные, борода в крови, но руку он держал там, где я велела.

— Можешь отпустить на пару вдохов, — сказала я.

— А если снова польёт?

— Тогда прижмёшь.

Он медленно убрал пальцы.

Кровь не пошла.

Бьёрн выдохнул так, будто только сейчас позволил себе стать человеком.

— Живучий, — сказал он.

— Пока.

— Ты всегда портишь хорошие слова?

— Это не я. Это медицина.

Он не понял, но кивнул так, будто всё равно согласен.

Дальше — перелом. Мужчина спал, сжав зубы даже во сне. Шина держалась. Нога распухла, но не страшнее ожидаемого. Потом мальчишка с раной в боку. Дышал часто, но ровнее. Потом плечо. Голова. Порезы. Ушибы. Чужая боль, разложенная по лавкам, как тяжёлая работа на день.

Семеро живых.

Я повторяла это про себя, как заклинание.

Семеро.

И один мёртвый.

Кнут лежал у дальней стены, отделённый от остальных шерстяным покрывалом. Тора уже омыла его лицо. Кто-то положил ему на грудь маленький нож. Наверное, чтобы не идти в смерть пустым. Или чтобы живым было легче думать, что там, за краем, человек не один.

Хрольв сидел рядом.

Он не спал.

Глаза у него были сухие. Это было хуже слёз. Сухое горе всегда ищет, кого ударить.

Я подошла не сразу.

Сначала проверила всех живых ещё раз. Потом вымыла руки. Потом убрала грязные ткани. Потом сказала Асте, чтобы она легла хоть на немного, и получила в ответ такой взгляд, будто я предложила ей бросить дом в огне.

Только после этого подошла к Кнуту.

Хрольв поднял голову.

— Не трогай его.

Я остановилась.

— Не буду.

— Теперь уже поздно, да?

Голос был тихий.

Очень ровный.

— Да.

Он усмехнулся.

Лицо не изменилось, только губы дёрнулись.

— Хорошо говоришь. Честно.

— Я не знаю, что ещё сказать.

— Скажи, почему он.

Я закрыла глаза на один вдох.

Только один.

Потом открыла.

— Потому что его рана была слишком тяжёлой.

— А другие?

— У других был шанс.

— Значит, ты решила, что мой брат не стоит твоих рук.

— Нет.

— Нет?

Он поднялся.

В доме сразу стало тише.

— Ты подошла к нему. Он звал тебя. Ты сказала, что вернёшься. А потом ушла.

Слова били не хуже кулака.

Потому что были правдой.

— Я ушла, чтобы спасти тех, кого могла.

— А он?

— Я не могла спасти его.

— Ты не попробовала.

Гудрун сделала шаг к нам, но я чуть качнула головой.

Не надо.

Это мой долг. Не медицинский. Человеческий.

— Если бы я осталась с ним, — сказала я, — он умер бы всё равно. И ещё один или двое умерли бы рядом, пока я держала бы его за руку.

Хрольв смотрел на меня так, будто хотел разрезать каждое слово и найти внутри ложь.

— Ты так легко считаешь.

Вот это ударило глубже.

— Нет, — сказала я. — Нелегко.

— Но считаешь.

— Да.

В доме кто-то тихо охнул. Может, Сольвейг. Может, Аста.

Хрольв шагнул ближе.

— Тогда посчитай меня тоже. Сколько стоит брат? Сколько живых нужно, чтобы один мёртвый стал правильным?

Я молчала.

Потому что ответа на это нет.

В учебниках есть сортировка. В инструкциях есть порядок помощи. В отчётах есть “оказана медицинская помощь семи пострадавшим”. А вот такой вопрос туда никто не пишет.

Сколько стоит брат?

— Он не стал правильным, — сказала я наконец. — Он просто умер.

Хрольв вздрогнул.

Будто ожидал оправданий, спора, злости. А получил то, что и так лежало между нами под шерстью.

— Ты должна была соврать, — сказал он хрипло.

— Наверное.

— Сказала бы: боги взяли.

— Я не верю, что богам нужны мальчишки с распоротым животом.

На этот раз он ударил.

Не меня.

Столб рядом. Кулаком. Так сильно, что кожа на костяшках лопнула.

— Хрольв! — рявкнул Бьёрн.

Я схватила ткань со стола.

— Руку покажи.

Хрольв посмотрел на меня так, будто я окончательно сошла с ума.

— Что?

— Руку. Ты разбил костяшки.

— Да ты…

— Кнут умер. Ты пока нет. Поэтому руку.

В этом, наверное, было что-то чудовищное.

Или честное.

Хрольв тяжело дышал. Потом медленно протянул руку.

Я промыла ссадины. Он даже не поморщился. Смотрел поверх моей головы на тело брата.

— Ненавидь меня, если надо, — сказала я тихо. — Но не дай этой руке сгнить. Твоему брату от этого легче не станет.

Он отвёл взгляд.

— Ты ведьма.

— Сегодня мне уже всё равно, как это назвать.

— Ведьмы не плачут.

Только тогда я поняла, что по лицу текут слёзы.

Тихо. Без рыданий. Просто тело решило, что хватит держаться.

Я вытерла щёку плечом.

— Значит, плохая ведьма.

Он не ответил.

Но руку не отдёрнул.

У очага зашевелился Хравн.

Я не видела, когда он пришёл. Конечно. Такие люди появляются там, где горе уже готово, как сухая трава для огня.

Он стоял чуть в стороне, в тёмном плаще, с костяными подвесками на груди. Лицо спокойное. Даже сочувственное.

От этого хотелось облить его кипятком.

— Цена спасения всегда кровава, — сказал он.

Дом замер.

Я продолжала завязывать Хрольву повязку.

— Одного она оставила смерти, — продолжил Хравн мягко, — чтобы другие хвалили её руки. Так поступает не лекарка. Так поступает та, кто выбирает долги.

Хрольв напрягся.

Вот он. Момент.

Горе ищет врага. Хравн протягивает ему имя.

Я подняла голову.

— Ещё слово, и я попрошу Гудрун принести тебе воду.

Хравн чуть склонил голову.

— Чтобы исцелить?

— Чтобы ты наконец умылся. А то от тебя несёт чужими похоронами.

Кто-то судорожно втянул воздух.

Бьёрн кашлянул, и я почти была уверена: он скрывал смешок.

Хравн не изменился в лице.

Но глаза стали холоднее.

— Ярл позволяет многое женщине, которая не знает меры.

— Я знаю меру, — сказала я. — Семеро живых. Один мёртвый. И один годи, который пришёл не помочь, а разложить вину по удобным мискам.

— Вара, — сказал Эйрик.

Он стоял у входа в дальнюю часть дома. Видимо, слышал достаточно.

Я замолчала.

Не потому что испугалась.

Потому что знала: если продолжу, Хравн выиграет. Не спором. Толпой.

Эйрик подошёл ближе.

— Хравн, если пришёл молиться над Кнутом — молись. Если пришёл говорить о ведьмах, выйди.

Хравн медленно повернулся к нему.

— Люди должны понимать, почему смерть пришла в дом.

— Смерть пришла на корабле после стычки.

— А красная ткань? — спросил Хравн.

У меня похолодели пальцы.

Свейн.

Ткань.

Кто сказал Хравну?

Я посмотрела на старого кормчего. Он сидел у стены, пока я обрабатывала его руку. Лицо у него стало каменным.

Эйрик тоже заметил.

— Какая ткань? — спросил он.

Хравн мягко улыбнулся.

— Разве лекарка не сказала тебе?

Все взгляды повернулись ко мне.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Я могла солгать.

Сказать: не знаю. Никакой ткани. Старый Свейн бредил, я была уставшая, ничего важного.

Но красная ткань была слишком важна.

И слишком опасна, чтобы прятать её дальше одной.

— Сказала бы, — ответила я. — Когда перестала бы держать живых от смерти.

Хравн едва заметно склонил голову.

— У тебя всегда есть причина, чтобы скрывать.

— У вас тоже. Только мои причины обычно дышат.

Эйрик протянул руку.

— Покажи.

Я пошла в кладовую.

Ноги были ватными. Внутри всё снова звенело: горький запах, красная ткань в снегу, Лив на коленях, рука с серебряным кольцом. Я достала свёрток из-под чистой ткани и вернулась.

Дом молчал.

Я развернула обрывок на столе.

Красная ткань смотрелась в дымном утреннем свете почти чёрной. По краю — старое пятно. В углу — грубый шов красной нитью, темнее самой ткани. Запах поднялся слабый, но узнаваемый.

Горечь.

У меня сразу сжало горло.

Тора подошла ближе. Один вдох — и её лицо изменилось.

Не сильно.

Но я видела.

— Ты знаешь запах, — сказала я.

Она не ответила.

Эйрик посмотрел на неё.

— Тора.

Старая знахарка сжала губы.

— Горькие травы пахнут похоже.

— Какие? — спросила я.

— Многие.

— Какие давали Рагнхильд?

Тишина стала тяжёлой.

Хравн тихо сказал:

— Мёртвую жену ярла не следует тащить к окровавленному столу.

— А к отравленной чаше можно было? — спросила я.

Он впервые посмотрел на меня без улыбки.

Эйрик положил ладонь на стол.

Не ударил. Просто поставил.

И разговоры, которые начали подниматься, снова умерли.

— Откуда ткань? — спросил он.

Свейн поднялся.

— У одного из нападавших. Не у наших. Я нашёл, когда снимали с него пояс и ножи. Он держал её завязанной под рубахой, у груди.

— Как оберег? — спросил Асгейр.

Он тоже был здесь.

Конечно.

Стоял у боковой балки, бледный после бессонной ночи, но всё ещё красивый, собранный, с голосом, который умел звучать разумно.

— Или как знак, — сказал Свейн.

Асгейр чуть поднял брови.

— Знак чего? Старой тряпки?

Я посмотрела на него.

— Если тряпка старая, зачем носить её у сердца?

Он улыбнулся.

— Люди странны. Ты должна была привыкнуть.

— Я привыкла к тому, что странные вещи обычно кому-то нужны.

Эйрик взял ткань двумя пальцами.

— Ты видела её в памяти Лив?

— Да.

Теперь уже никто не засмеялся.

После Орма, кольца и кургана слово “память” стало звучать иначе. Не безопаснее. Просто серьёзнее.

— Лив бежала со свёртком красной ткани, — сказала я. — Её догнали. Ударили. Потом она прятала под камнем другое. Возможно, то, что было завернуто в эту ткань.

— Что? — спросил Бьёрн.

— Не знаю.

— А запах? — спросил Эйрик.

Я посмотрела на Тору.

Та отвернулась.

— Горький. Такой же был на мешочке Лив. Такой же Хальвдан помнит у чаши Рагнхильд.

Хравн сделал шаг вперёд.

— Ребёнок помнит страх, не чаши. Женщина из чужой тени плетёт верёвку из бреда, и ты позволяешь ей затянуть её на горле дома.

Эйрик медленно поднял взгляд.

— Осторожнее, Хравн.

— Я осторожен, ярл. Именно поэтому говорю сейчас. Ночь у кургана. Орм под стражей. Нападение на корабль. Мёртвый воин. Красная ткань. И в центре — она.

Он указал на меня.

Не резко.

Почти мягко.

От этого люди посмотрели.

Не все. Но многие.

В их глазах была не ненависть.

Усталость.

Страх.

Страх всегда ищет простую форму.

Ведьма подходит идеально.

Хрольв вдруг сказал:

— Она не убила Кнута.

Все повернулись к нему.

Он стоял у тела брата, держал перевязанную руку у груди и смотрел не на меня — на Хравна.

— Она бросила его, — сказал он. — И я буду ненавидеть её за это. Но она не убила его.

У меня перехватило дыхание.

Хравн медленно повернулся к нему.

— Горе путает слова.

— Нет, — сказал Хрольв. — Горе их чистит.

Бьёрн тихо хмыкнул.

Сигрун, сидевшая у раненого с переломом, подняла глаза. На лице у неё мелькнуло что-то похожее на уважение.

Хравн замолчал.

Потому что у мёртвого брата есть власть, которой нет у лекарки.

Эйрик свернул ткань обратно.

— Это будет храниться у меня.

— Нет, — сказала я.

Вот теперь все снова посмотрели на меня.

Да, Варя. Отличный момент спорить с ярлом при полном доме, свежем трупе и Хравне, который только и ждёт, когда ты сама поднесёшь ему верёвку.

Но остановиться не получилось.

— Если вы спрячете её, она исчезнет, как свёрток под камнем.

Эйрик подошёл ближе.

— Ты обвиняешь меня?

— Я говорю, что улики здесь слишком часто ходят без ног.

Свейн коротко рассмеялся.

— Хорошо сказала.

Эйрик не смеялся.

— Что предлагаешь?

— Ткань должна видеть не только я. Вы. Тора. Гудрун. Свейн. Бьёрн. И Коль, если надо понять, чем она была перевязана или где могла храниться.

— Коль кузнец, не ткач, — сказала Гудрун.

— Зато он умеет смотреть на вещь, а не на страх вокруг неё.

Гудрун подумала.

— Сигрун разбирается в ткани.

Сигрун подняла голову.

— С чего это?

— Ты три зимы торговалась за полотно лучше меня.

— Это не значит, что я хочу лезть в ведьмину тряпку.

— Хочешь или нет — не спросила.

Сигрун закатила глаза, но встала.

Тора наконец сказала:

— Я посмотрю травы.

Все замолчали.

Она посмотрела на меня.

— Не потому что ты права.

— Конечно.

— Потому что если ты ошибаешься, это тоже нужно знать.

— Меня устроит.

Эйрик сжал ткань в руке.

— Хорошо. До вечера. В кладовой. Без Хравна.

Хравн улыбнулся.

— Значит, годи больше не место там, где говорят о смерти?

Эйрик повернулся к нему.

— Ты сам сказал: мёртвую жену ярла не следует тащить к окровавленному столу. Значит, разговор о ней будет без толпы.

Это было почти красиво.

Опасно красиво.

Хравн поклонился.

— Как скажешь, ярл.

Но уходя, он посмотрел на меня.

И я поняла: сегодня он не проиграл.

Он просто оставил семя.

Кнут мёртв. Орм ранен. Корабль истекает кровью. Красная ткань пришла из моря. А ведьма снова в центре.

Люди будут думать об этом ночью.

А ночью страх растёт быстрее плесени.

День тянулся тяжело.

Мы с Торой, Гудрун, Сигрун и Свейном сидели в лечебной кладовой, пока за дверью стражник прогонял слишком любопытных. Эйрик стоял у стены. Бьёрн у двери. Асгейра не пустили. Он улыбнулся и ушёл, но перед этим сказал:

— Тайны любят тесные комнаты. Там они быстрее душат.

Никто не ответил.

Красную ткань разложили на чистой доске.

Я смотрела на неё и старалась не провалиться в видение. Не хватало ещё упасть лицом в улику.

Сигрун тронула край.

— Хорошая шерсть. Не из нашего дома.

— Почему? — спросила я.

— Нить плотнее. Красили не здесь. У нас такой цвет быстро вымывается. Этот держится.

Свейн кивнул.

— Южный берег. Или дальше. У людей Хакона видел похожие плащи.

Имя легло на стол, как новый нож.

Хакон.

Будущий союз.

Будущая невеста.

Будущая проблема, о которой я ещё не знала достаточно, но уже не любила.

Эйрик не изменился в лице.

— Уверен?

— Нет, — сказал Свейн. — Но если бы море спросило моё старое мнение, я бы сказал: ткань пришла не с севера.

Тора тем временем растерла крошку засохшего пятна между пальцами. Понюхала. Потом помедлила и коснулась языком.

— Не смейте! — резко сказала я.

Она подняла брови.

— Я делала это до твоего рождения.

— И чудом дожили.

— Девочка…

— Если это яд, вы сейчас очень глупо проверяете моё терпение.

Гудрун тихо сказала:

— Тора.

Старая знахарка отвела взгляд первой.

Значит, тоже испугалась.

— Там была чемерица, — сказала она наконец. — И ещё что-то. Горький корень. В малой мере дают от боли. В большой — сердце путается.

У меня похолодела спина.

— Рагнхильд давали такое?

Тора молчала.

— Тора.

Она посмотрела на Эйрика.

И вдруг стала совсем старой.

— Я давала от боли. Не столько.

— Кто ещё мог дать? — спросил он.

— Любой, кто имел чашу в руках.

— И кто имел?

Тора закрыла глаза.

— Слишком многие.

Нет.

Не ответ.

Но уже дверь.

Эйрик отвернулся к огню.

Я видела, как на его шее напряглась жила.

— А нападение? — спросила Сигрун. — Почему у одного из напавших была ткань, связанная с Рагнхильд?

— Потому что кто-то вынес её из дома, — сказала я. — Или получил после. Или носил как доказательство, которое не должен был потерять.

— Доказательство чего? — спросила Гудрун.

Я посмотрела на тёмное пятно.

В голове вспыхнуло: Рагнхильд, горечь во рту, Лив у кургана, Орм с кольцом, Хравн в тени, Асгейр с улыбкой.

Слишком много нитей.

Но одна была ясной.

— Что смерть Рагнхильд была не судьбой.

В кладовой стало так тихо, что было слышно, как за стеной кашляет один из раненых.

Эйрик поднял ткань.

— До прихода Хакона об этом не говорит никто.

— Прихода кого? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

И в этот момент снаружи ударил рог.

Не тревожный, как вчера.

Другой.

Длинный. Торжественный.

Гудрун резко выпрямилась.

— Гости.

Свейн подошёл к маленькому оконцу, отодвинул край кожи и выглянул наружу.

Снег всё ещё падал, но сквозь белую пелену у причала виднелся новый корабль.

На носу — щит с чёрной птицей на светлом поле.

Свейн выдохнул:

— Южный берег.

Эйрик сжал красную ткань в кулаке.

Гудрун тихо сказала:

— Хакон Хрёрексон.

Я посмотрела на ткань.

Потом на корабль.

Потом на Эйрика.

— Это тот самый Хакон?

Он не ответил.

И не нужно было.

У причала уже кричали люди. Женщины бросились поправлять одежду, убирать кровь, прятать грязные ткани, вытаскивать из сундуков лучшее. Волчий дом, который ещё не успел выдохнуть после смерти, должен был стать гостеприимным.

Потому что прибыл союз.

И вместе с ним — женщина, которую, возможно, готовили стать женой Эйрика.

Я стояла в лечебной кладовой, с запахом крови и горьких трав на руках, и вдруг поняла: красная ткань пришла не из прошлого.

Она открывала дверь в следующую войну.

Не с мечами.

Пока.