Глава 21. Гости с южного берега

К приезду гостей Волчий дом начал прятать кровь.

И делал это плохо.

Кровь вообще плохо прячется. Её можно смыть с пола горячей водой. Можно заменить мокрые шкуры. Можно вынести грязную ткань, проветрить дым, заставить детей не смотреть на мёртвого Кнута у дальней стены.

Но запах остаётся.

Он сидит в дереве, в шерсти, под ногтями, в памяти тех, кто ночью держал чужие раны руками и слышал, как человек зовёт того, кто уже не вернётся.

Гудрун командовала домом так, будто собиралась встретить не гостей, а вражескую осаду.

— Эту лавку убрать. Нет, не туда, там кровь. Ткань к огню. Детей к Йорунн. Сольвейг, не стой с открытым ртом, возьми чаши. Аста, воду. Вара…

— Я поняла, — сказала я. — Не стоять посреди дома с лицом покойника.

Она посмотрела на мою распухшую губу, на следы усталости под глазами, на платье, которое уже невозможно было назвать чистым даже из вежливости.

— Поздно.

— Спасибо. Вы всегда умеете поддержать.

— Умойся. И спрячь это.

Она кивнула на красную ткань, свёрнутую на столе.

Эйрик уже держал её в руке. Лицо у него было закрытое. Слишком спокойное.

— В кладовую, — сказал он.

— Там безопасно? — спросила я.

— Нет. Но за дверью будет Бьёрн.

Бьёрн, стоявший рядом, хмыкнул:

— Я польщён, что меня считают лучше засовов.

— Ты громче, — сказала Гудрун.

Красную ткань убрали в деревянный ларец. Ключ Эйрик оставил у себя. Второй — у Гудрун. Я хотела возмутиться, но вовремя прикусила язык.

Даже мне иногда удавалось учиться.

Раненых перенесли ближе к хозяйственной стороне, но так, чтобы я могла подойти быстро. Мужчина с раной на шее всё ещё был бледен, но жив. Перелом стонал сквозь зубы. Мальчишка с боком спал, и я каждые десять минут проверяла, дышит ли он.

— Ты не можешь сейчас заниматься всеми, — сказал Эйрик.

— Могу. Просто буду выглядеть хуже.

— Уже.

— Вы с Гудрун сегодня особенно щедры на комплименты.

Он посмотрел на меня.

Взгляд задержался на разбитой губе.

— Орм ответит.

— Сначала пусть не умрёт от моей кривой попытки самообороны.

— Тора смотрит его рану.

— Это не ответ.

— Это всё, что есть сейчас.

Я промолчала.

Снаружи снова ударил рог.

На этот раз ближе.

Дом словно натянулся.

Женщины поправили платки. Мужчины выпрямились. Асгейр появился у очага так внезапно, будто всё это время был частью дыма. Волосы расчёсаны, плащ чистый, улыбка на месте. Не человек — праздник на фоне похорон.

— Южный берег не любит ждать, — сказал он. — Хакон привёз половину гордости своего рода и, кажется, всю дочь.

— Молчи, — бросил Эйрик.

Асгейр улыбнулся шире.

— Как скажешь, брат. Сегодня твой дом особенно готов к брачному союзу: кровь на лавках, ведьма с ключом и мёртвый воин за ширмой. Очень гостеприимно.

Я подняла голову.

— Зато честно.

Он посмотрел на меня, и на миг в глазах мелькнуло удовольствие.

— Вот за это я тебя и ценю, Вара. Ты портишь красивые ложи правдой.

— Асгейр, — сказал Эйрик.

Тот поднял руки.

— Уже молчу.

Не молчал. Просто перестал говорить.

Гости вошли через несколько минут.

Сначала люди Хакона: крепкие мужчины в добротных плащах, с щитами, на которых была чёрная птица на светлом поле. Они не смотрели по сторонам как простые гости. Они считали. Лавки. Воинов. Раненых. Стражу у двери. Меня.

Потом вошёл Хакон Хрёрексон.

Ему было около пятидесяти пяти, может, больше, но стариком он не казался. Не такой, как Свейн, высушенный морем и ветром. Хакон был плотный, широколобый, с аккуратно подстриженной седой бородой и глазами человека, который улыбается только тогда, когда уже знает, зачем.

Он шёл медленно.

Так входят люди, которые хотят, чтобы дом успел понять: теперь в нём есть ещё одна власть.

— Эйрик Ульвссон, — сказал он и раскрыл руки. — Снег лёг рано, но море ещё помнит дорогу к твоему фьорду.

Эйрик шагнул навстречу.

— Хакон Хрёрексон. Волчий дом принимает тебя.

Они обнялись коротко. Не тепло. По правилу.

Я стояла у своей кладовой и очень старалась выглядеть частью стены.

Получалось плохо.

Потому что следом вошла Ингрид.

И в доме сразу стало понятно, что все мои попытки быть незаметной можно выбросить в море.

Она была красивой.

Не так, как бывают красивыми девушки в песнях Кетиля, где всё сводится к волосам, глазам и тому, сколько мужчин из-за них умерли. Ингрид была красивой властью.

Светлые волосы заплетены так аккуратно, что ни одна прядь не смела выбиться. Плащ глубокого синего цвета, на плечах мех, на груди серебряные застёжки. На запястьях браслеты — не слишком много, но достаточно, чтобы каждый понял: род Хакона не беден и не просит места у огня, а занимает его.

Она вошла спокойно.

Не озиралась. Не ахала от вида раненых. Не морщилась от дыма. Только на миг задержала взгляд на ширме, за которой лежал Кнут, потом — на лавках с ранеными, на Гудрун, на Эйрике.

И наконец на мне.

Сначала лицо. Разбитая губа. Потом платье. Потом руки. Потом ключ у пояса.

Вот тут её взгляд стал внимательнее.

Не ревнивее.

Умнее.

Плохо.

Я бы предпочла ревнивую дурочку. С ними проще.

— Отец, — сказала она мягко, не отводя от меня глаз. — Кажется, мы прибыли не в лучший день.

Голос у неё был ровный, приятный. Вежливый до опасности.

Хакон оглядел дом.

— Или в самый честный.

Он подошёл к Эйрику ближе.

— Нам сказали у причала: твой корабль вернулся с ранеными.

— Да.

— Стычка?

— Да.

— С кем?

— Говорить будем за столом.

Хакон кивнул так, будто именно этого и ожидал.

— Конечно. Гости не должны приносить вопросы раньше хлеба.

Его взгляд скользнул ко мне.

— А это, должно быть, та самая лекарка-ведьма?

Дом замер.

Вот так просто.

Будто спросил, где повесить мокрый плащ.

Ингрид едва заметно повернула голову к отцу. Не остановила. Только слушала.

Хравн, стоявший у дальней стены, опустил глаза, но я готова была поклясться: ему понравилось.

Эйрик ответил сразу.

— Лекарка.

Одно слово.

Но оно ударило сильнее, чем длинная защита.

В доме его услышали все.

Хакон тоже.

Он улыбнулся.

— Тогда прошу простить мою неточность. В дороге слухи часто растут быстрее правды.

— Правда тоже иногда догоняет, — сказала я.

Гудрун где-то сбоку почти беззвучно выругалась.

Да. Я тоже поняла, что надо было молчать. Поздно.

Хакон посмотрел на меня уже прямо.

— А лекарка говорит при ярле без спроса?

Я открыла рот.

Эйрик сказал:

— Когда речь о раненых — да.

Тишина стала ещё глубже.

Ингрид медленно перевела взгляд с него на меня.

Что-то в её лице осталось прежним: спокойствие, холодная улыбка, воспитанная мягкость. Но теперь за этим появилось понимание.

Не между мной и Эйриком. Нет.

Хуже.

Она увидела, что моё слово в этом доме уже имеет место.

И для женщины, которую привезли стать здесь хозяйкой, это было важнее любой сплетни.

— Значит, слухи всё-таки были беднее правды, — сказала Ингрид.

Я не поняла, комплимент это или нож.

Наверное, оба.

Гудрун шагнула вперёд.

— Гости с дороги должны согреться. Ингрид Хрёрексдоттир, для тебя приготовлено место у очага.

— Благодарю, Гудрун Бьярнадоттир.

Они посмотрели друг на друга.

Коротко.

Очень вежливо.

Очень не мирно.

Я вдруг поняла: в этом доме появилась ещё одна женщина с ключами. Пока без ключей на поясе, но уже с правом представить, как они там будут звучать.

Ингрид сняла плащ. Женщина из её свиты приняла его на руки. Под плащом было тёмное платье с тонкой вышивкой у ворота. Не яркое. Дорогое. Всё в ней было сделано так, чтобы не просить внимания, а требовать его молча.

Она прошла к очагу и остановилась у одного из раненых.

Тот попытался подняться.

— Не надо, — сказала я автоматически.

Ингрид повернулась ко мне.

— Ему нельзя вставать?

— У него рана в боку. Если он сейчас решит быть вежливым, может снова начать кровить.

Раненый замер.

Ингрид опустила на него взгляд.

— Тогда будь невежливым и живым.

Он послушно лёг обратно.

Я невольно посмотрела на неё внимательнее.

Хорошо сказано.

Неприятно, когда соперница сразу не идиотка.

Она заметила мой взгляд.

— Я сказала что-то не так?

— Наоборот.

— Тогда странное лицо.

— У меня оно сегодня вообще неудачное.

Её взгляд мелькнул к моей губе.

— Это видно.

Сольвейг у очага тихо фыркнула.

Я тоже почти улыбнулась.

Ингрид не улыбнулась в ответ. Только чуть склонила голову, будто отметила: раненая ведьма отвечает, женщины дома смеются, никто не одёргивает.

Да, дорогая. Добро пожаловать в хаос.

К вечеру Волчий дом стал похож на человека, который держит спину прямо при открытой ране.

Гости получили еду. Раненых не убрали — их просто закрыли от почётного места, насколько возможно. Кнута вынесли для подготовки к погребению. Хрольв ушёл с ним и не посмотрел на меня.

Это было лучше, чем если бы посмотрел.

Хакон сидел напротив Эйрика. Между ними стояли чаши, хлеб, рыба, мясо, мёд. Асгейр устроился рядом с гостями и, как всегда, быстро стал своим. Он смеялся с людьми Хакона, вспоминал какого-то общего знакомого, хвалил их корабль и вообще выглядел так, будто союз заключали с ним.

Эйрик видел.

И молчал.

Я сидела не у почётного места, конечно. Но уже и не в углу. Гудрун поставила меня ближе к хозяйственной стороне, рядом с проходом к раненым.

Практично.

И слишком заметно.

Ингрид сидела справа от отца. Спокойная, прямая, внимательная. Иногда отвечала женщинам, иногда слушала мужчин. Не вмешивалась лишний раз. Но я видела: она собирает дом по кускам. Кто кому подаёт чашу. Кто слушает Гудрун. Кто смотрит на Эйрика. Кто улыбается Асгейру. Кто боится Хравна.

И кто оборачивается, когда я встаю проверить раненого.

Когда я вернулась от мальчишки с боком, Ингрид вдруг оказалась рядом.

— Он выживет?

Я не стала спрашивать, почему ей интересно.

— Если ночь пройдёт спокойно.

— Ты не обещаешь.

— Нет.

— Разумно.

Она посмотрела на мои руки. Я вымыла их, но кровь всё равно забилась под ногти.

— Тебе дали ключ от кладовой?

— Да.

— Пленницы не получают ключей.

— Значит, я плохо справляюсь с ролью пленницы.

Теперь она улыбнулась.

Впервые.

Холодно, но по-настоящему.

— Или слишком хорошо — с другой ролью.

— С какой?

— С той, где люди начинают забывать, кем ты была вчера.

Я посмотрела на неё.

— А вы напомнить приехали?

— Я приехала с отцом.

— Это не ответ.

— Это самый честный ответ, который может дать дочь ярла при чужом очаге.

Вот тут я впервые увидела не только соперницу.

Увидела клетку.

Дорогую, серебряную, с хорошей вышивкой по краю.

Но всё равно клетку.

Она тоже заметила, что я поняла, и лицо её сразу стало спокойнее, опаснее.

— Не жалей меня, Вара.

Имя.

Она уже знала моё имя.

— Я и не начинала.

— Хорошо. Жалость от женщины без рода оскорбительнее насмешки.

— А от женщины с родом?

— Политика.

Я невольно хмыкнула.

— Вы всегда так говорите?

— Только когда хочу, чтобы человек понял с первого раза.

— Работает?

— Почти всегда.

— Со мной может быть хуже.

— Я заметила.

Гудрун позвала её к женской стороне. Ингрид ушла, оставив после себя лёгкий запах холодного воздуха и дорогой шерсти.

А я осталась с неприятным ощущением: эта женщина не пришла отнимать мужчину.

Она пришла занять место.

И это было куда серьёзнее.

Позднее, когда чаши наполнили мёдом, Хакон наконец заговорил о том, ради чего прибыл.

Не громко.

Так, что дом сам вынужден был притихнуть.

— Снег лёг рано, Эйрик. Дороги скоро закроет. Море станет злым. Зимой слабые дома не выживают без сильных союзов.

— Волчий дом не слаб, — сказал Эйрик.

— Нет. Но ранен.

Хакон обвёл взглядом лавки, где лежали люди после ночной стычки.

— Рана не делает воина слабым, если её лечат.

Я почувствовала, как несколько взглядов скользнули ко мне.

Хакон тоже посмотрел.

— Да. Если её лечат чистыми руками.

Хравн поднял голову.

Асгейр перестал улыбаться.

Эйрик молчал.

— Я привёз дочь, — продолжил Хакон. — Не как украшение пира. Не как гостью, которую можно проводить обратно, если дом передумает. Я привёз мост между фьордами.

Ингрид сидела неподвижно.

Только пальцы на чаше сжались чуть сильнее.

— Мосты, — сказал Хакон, — не ставят на гнилую землю.

Воздух стал тяжёлым.

Я уже знала, куда он ведёт.

Все знали.

Но никто не остановил.

— В твоём доме, Эйрик, много силы. Много крови. Много славы. Но теперь ещё и много шёпота. О ведьме. О чужой женщине. О пленнице, которая сидит ближе к огню, чем некоторые свободные гости.

Ингрид не посмотрела на меня.

Это было почти милосердно.

— Хакон, — сказал Эйрик.

— Я говорю как союзник.

— Пока ещё гость.

Хакон улыбнулся.

— Гость, который пришёл до того, как стал врагом.

Дом замер.

Вот она.

Улыбка, под которой нож.

Хакон поднял чашу, но не выпил.

— Я не требую ответа этой ночью. У тебя раненые. У тебя мёртвый. У тебя Орм под стражей, и об этом тоже говорят у причала. Но союз требует ясности.

Он посмотрел прямо на Эйрика.

Потом — на меня.

И сказал тихо, так что услышали все:

— Союз требует чистого дома. Без ведьм у очага.

Чаша в моей руке стала тяжёлой.

Где-то за ширмой застонал раненый. Снег бился в дверь. Хравн опустил глаза, пряча довольство. Асгейр снова улыбался — едва заметно, как человек, который дождался чужого удара и теперь считает, куда он пришёлся.

Эйрик не двигался.

Ингрид смотрела в огонь.

Гудрун сжала ключи на поясе так, что они звякнули.

А я вдруг очень ясно поняла: меня снова не надо было вести к воде.

Достаточно было посадить за один стол с политикой.