Глава 23. Пир союза

К вечеру Волчий дом сделал вид, что не истекал кровью всю прошлую ночь.

На лавки постелили лучшие шкуры. У очага повесили свежие связки трав, чтобы перебить запах ран. Грязные ткани унесли в сторону стирки. Кнута уже не было в доме, но место, где он лежал, всё равно обходили глазами.

Так бывает с пустотой.

Её можно закрыть шкурой, но она всё равно сидит рядом.

Гости Хакона получили почётные места. Люди Волчьего дома расселись ниже. Раненых оставили в хозяйственной стороне, за ширмой, но я всё равно видела их тени и слышала дыхание. Мужчина с раной на шее спал. Тот, у кого была сломана нога, иногда стонал. Мальчишка с боком держался, но я каждые полчаса ловила себя на желании вскочить и проверить его.

Гудрун заметила.

— Сядь, — сказала она, проходя мимо с чашами. — Если будешь бегать как мышь под ногами, Хакон решит, что мы держим лекарку на верёвке.

— А мы не держим?

— Сегодня — нет. Не порть праздник.

— Какой праздник? У нас раненые, мёртвый и политический шантаж за столом.

— Вот именно. У нас пир.

Она поставила передо мной миску и ушла командовать дальше.

Меня посадили ниже, чем вчера.

Не у стены, как пленницу. Но и не так, чтобы кто-то мог забыть моё место. Практично рядом с проходом к раненым. Достаточно далеко от почётной лавки, где сидели Эйрик, Хакон и Ингрид.

Ингрид сидела справа от Эйрика.

Конечно.

Её светлые волосы блестели в огне, на тёмном платье лежала серебряная цепь. Она держалась спокойно, будто родилась на этой лавке и просто вернулась после долгой дороги. Иногда она наклонялась к Хакону, иногда отвечала Эйрику, иногда слушала Асгейра.

Она почти не смотрела на меня.

Именно поэтому я знала: помнит.

Эйрик сидел прямо. Слишком прямо. На лице — обычный камень. Но я уже научилась различать трещины. Сегодня у него болели плечи. Не от ран. От людей, которые смотрели на него и ждали, какой выбор он сделает: союз или ведьма, Ингрид или Вара, политика или опасная правда, которую мы ещё не успели раскрыть.

Я ела плохо.

Похлёбка была горячей. Хлеб свежим. Мясо — редкостью, которую люди встречали почти с уважением. Но у меня во рту всё казалось дымом.

Асгейр поднял чашу первым.

— За гостей, которых море всё-таки отпустило к нам, — сказал он. — И за снег, который пусть закроет дороги врагам, но не друзьям.

Хорошо сказал.

Легко.

Люди засмеялись, выпили. Даже Хакон одобрительно кивнул.

Эйрик не улыбнулся.

Хравн сидел у дальней стены, словно тень от очага. Он не пил много. Только смотрел. На гостей. На Хакона. На Ингрид. На меня.

Особенно на меня.

Я уже почти привыкла к его взгляду. Это плохо. К ядовитым грибам тоже, наверное, можно привыкнуть, если долго держать их на столе.

Пир разогревался медленно. Сначала говорили о погоде. Потом о кораблях. Потом о стычке у Чёрного причала. Хакон задавал вопросы так мягко, что каждый ответ звучал как признание.

— Напавшие были без знака? — спросил он Свейна.

— Без явного.

— Значит, кто-то хотел спрятать руку.

— Или показать, что руки нет, — ответил старик.

Хакон улыбнулся.

— Море делает людей мудрыми.

Свейн пожал плечами.

— Или просто мокрыми.

Кто-то хмыкнул.

Разговор ушёл к торговле, запасам, снегу. Я слушала краем уха, пока проверяла взглядом мальчишку за ширмой. Дышит. Хорошо.

Потом Хакон поднял чашу.

Дом притих сам.

— За Волчий дом, — сказал он. — Дом сильный, упрямый, достойный старых песен. За Эйрика Ульвссона, который держит фьорд так крепко, что даже враги вынуждены считать его силу.

Люди выпили.

Эйрик чуть склонил голову.

— За Ингрид, мою дочь, — продолжил Хакон. — Женщину, которую учили не только прясть и улыбаться, но и помнить: дом стоит там, где каждый знает своё место.

Ингрид не дрогнула.

А я почувствовала, как Гудрун где-то за моей спиной перестала двигаться.

Хакон говорил спокойно.

— За крепкие союзы. За чистую кровь. За женщин, которые знают: иногда молчание держит крышу лучше крика.

Вот теперь все поняли.

Не все посмотрели на меня.

Но многие захотели.

Я опустила ложку.

Горячая похлёбка больше не лезла.

Асгейр наклонился к соседу и что-то сказал тихо. Тот усмехнулся. Хравн смотрел на огонь с таким видом, будто молитва сама пришла ему в руки.

Ингрид всё ещё не смотрела на меня.

Я была ей за это почти благодарна.

Почти.

Эйрик поставил чашу на стол.

— За женщин, которые держат дом, — сказал он.

Голос был негромкий.

Но в доме его услышали.

— И за тех, кто говорит, когда молчание убивает.

Тишина стала другой.

Хакон медленно повернул к нему голову.

Асгейр перестал улыбаться.

У меня внутри что-то больно дрогнуло.

Нет.

Не надо.

Не защищай меня так.

Не при всех.

Потому что любое слово за меня здесь превращалось не в защиту, а в новую верёвку.

Хакон улыбнулся первым.

— Хорошо сказано, Эйрик. Правда, как и огонь, полезна, пока не поджигает крышу.

— Значит, надо смотреть, кто несёт солому, — ответил Эйрик.

На этот раз даже Свейн перестал жевать.

Пир мог бы сорваться прямо здесь.

Но судьба решила иначе.

Один из людей Хакона — крупный мужчина с красным лицом и уже слишком весёлым взглядом — вдруг громко рассмеялся над чьей-то шуткой, вдохнул, закашлялся и схватился за горло.

Сначала никто не понял.

Так часто бывает.

Человек кашляет — все смеются. Думают: поперхнулся, сейчас пройдёт. Мужчина хлопнул себя по груди, попытался вдохнуть и не смог. Лицо стало багровым. Глаза выпучились. Чаша упала на пол.

Смех умер.

Я уже бежала.

— Встать! — крикнула я.

Он дёрнулся, но не встал. Двое рядом схватили его под руки.

— Что с ним? — рявкнул Хакон.

— Подавился.

— Чем?

— Сейчас не время обсуждать меню!

Я встала за спиной мужчины. Он был здоровенный, выше меня на голову. Пьяный. Тяжёлый. Пытался хватать воздух ртом, но из горла не выходило ни звука. Плохо. Очень плохо.

— Наклонить вперёд!

Мужчины вокруг мешали. Каждый хотел помочь, а в итоге закрывал мне доступ.

— Отойдите! — крикнула я. — Все!

Не отошли.

Тогда Эйрик рявкнул:

— Назад!

Вот теперь пространство появилось.

Я ударила мужчину основанием ладони между лопаток. Раз. Два. Три. Сильно. Он качнулся, но кусок не вышел.

— Держите его!

Бьёрн уже был рядом. Схватил мужчину так, будто тот был мешком зерна.

Я обхватила подавившегося сзади, упёрла кулак выше пупка, второй рукой накрыла и резко дёрнула на себя и вверх.

Раз.

Ничего.

Мужчина дёргался. Лицо темнело.

Кто-то вскрикнул:

— Она ломает ему живот!

— Лучше живот, чем могила! — бросила я.

Ещё раз.

И ещё.

На третьем толчке из его рта вылетел кусок мяса. Мужчина хрипло вдохнул, закашлялся так, будто сейчас выплюнет лёгкие, и повалился вперёд. Бьёрн удержал его.

Я схватила чашу.

— Воду. Маленькими глотками. Не мёд. Воду!

Гудрун уже сунула мне чашу.

Я поднесла к губам мужчины. Он пил жадно, но я отдёрнула.

— Медленно. Ты и так чуть не умер из-за спешки.

Он смотрел на меня мутными глазами.

— Я… жив?

— Судя по тому, что задаёте глупые вопросы, да.

Кто-то нервно рассмеялся.

Потом ещё кто-то.

Напряжение хрустнуло, но не исчезло. Оно просто сменило форму.

Мужчина Хакона сел на лавку, кашляя и держась за горло. Его товарищи смотрели на меня так, будто я только что ударила смерть кулаком в живот и заставила её выплюнуть добычу.

Хакон поднялся.

Медленно.

— Ты спасла моего человека.

— Он подавился.

— Ты спасла моего человека, — повторил он.

Я вытерла руки о ткань.

— Тогда скажите ему, чтобы он жевал.

Свейн хрюкнул у стены.

Асгейр тихо сказал:

— Вот видите. Даже смерть слушает её, если она говорит достаточно грубо.

Несколько человек засмеялись уже громче.

Хакон не смеялся.

Он смотрел на меня внимательно. Не с благодарностью. Благодарность была бы проще. Он смотрел как человек, который только что увидел вещь, слишком полезную, чтобы оставить врагу.

— Такая лекарка нужна не одному дому, — сказал он.

Я напряглась.

Эйрик тоже.

Ингрид медленно подняла глаза на отца.

Хакон повернулся к Эйрику.

— Ты говорил, мой дом должен увидеть силу Волчьего. Я увидел. Но вижу и другое: женщина, из-за которой спорят твои люди, умеет возвращать дыхание не только твоему сыну.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Эйрик.

Асгейр поставил чашу.

— А разве не ясно? — сказал он легко. — Может, лекарку стоит отправить с Хаконом на время. В знак доброй воли. Пусть южный берег тоже узнает, что Волчий дом щедр.

У меня похолодели пальцы.

Не от страха даже.

От ярости.

Отправить.

Как ткань. Как мех. Как собаку в подарок.

Я посмотрела на Асгейра.

Он улыбался.

Совсем немного.

Он знал, куда ударил.

Хакон не возразил.

Значит, мысль ему понравилась.

— Это могло бы укрепить доверие, — сказал он. — Если, конечно, женщина действительно лекарка, а не источник распри.

Хравн тихо добавил:

— Иногда зло лучше держать дальше от детской постели.

Вот теперь встал Хальвдан.

Я не заметила, когда он появился у прохода. Бледный, худой, в шерстяном плаще. Гудрун, видимо, не успела его остановить.

— Нет, — сказал он.

Детский голос прозвучал в большом доме слишком ясно.

Эйрик резко повернулся.

— Хальвдан.

— Нет, — повторил мальчик. — Вара останется.

Дом замер.

У меня сердце ударило так больно, что я едва вдохнула.

Не надо, малыш.

Не за меня.

Не здесь.

Ингрид смотрела на Хальвдана. В её лице мелькнуло то самое — боль, которую она сразу спрятала.

Хакон увидел.

Конечно увидел.

И лицо его стало тяжелее.

Эйрик поднялся.

— Хальвдан, к Гудрун.

— Но…

— Сейчас.

Мальчик сжал губы. Он хотел спорить. Я видела. Очень хотел.

Я покачала головой.

Едва заметно.

Он увидел. Сжал кулаки, но пошёл к Гудрун.

Когда он исчез за её плечом, Эйрик повернулся к гостям.

— Вара останется в Волчьем доме.

Голос был ровный.

Низкий.

Так говорят не просьбу.

— Она нужна моему дому.

Удар пришёл не сразу.

Сначала в доме зашептались. Потом Хакон медленно сел. Асгейр улыбнулся так, будто получил больше, чем хотел. Хравн опустил глаза. Ингрид посмотрела в огонь.

А я стояла среди лавок с окровавленной тканью в руке и слышала только одно.

Нужна.

Не свободна.

Не “сама решит”.

Не “ей нельзя приказывать”.

Нужна моему дому.

Лучше, чем “ведьма”. Лучше, чем “пленница”. Лучше, чем “к воде”.

И всё равно — клетка.

Тёплая.

Защищённая.

С ключом на поясе.

Но клетка.

Хакон поднял чашу.

— Тогда за Волчий дом, который знает цену своим людям.

Своим.

Слово снова легло неправильно.

Пир продолжился.

Конечно, продолжился.

Так устроены люди: человек чуть не умер, его спасли, кто-то публично попытался передать меня как полезный инструмент, ребёнок встал против взрослого мира, ярл объявил, что не отдаст меня, — а потом все снова начали есть.

Потому что мясо остывает.

Потому что политика не отменяет голод.

Я вернулась на своё место, но сидеть не смогла. Пошла к раненым. Проверила шею. Проверила бок. Проверила перелом. Проверила Сигурда, хотя он ругался, что с ним всё хорошо.

— У тебя лицо такое, будто ты сейчас сама кого-нибудь укусишь, — сказал он.

— Думаю, с кого начать.

— Асгейр мясистее.

— Спасибо за совет.

Сигурд хмыкнул.

За ширмой было легче дышать. Там люди хотя бы честно страдали. Без тостов.

После пира я вышла к задней двери.

Снег за день стал плотнее. Двор белел в темноте, только у порога чернела грязь. Я стояла, слушала, как внутри смеются гости, и пыталась не думать о том, что Хальвдан заступился за меня при всех.

Не думать о лице Ингрид.

Не думать о словах Эйрика.

Дверь открылась.

Я даже не обернулась.

— Если вы пришли сказать, что всё было необходимо, я могу сама пересказать.

Эйрик остановился рядом.

— Я пришёл спросить, как ты.

Я всё-таки повернулась.

— Серьёзно?

— Да.

Очень неудобный ответ.

Я посмотрела на снег.

— Я не твой корабль, не меч и не лошадь.

Он молчал.

— Меня нельзя передать в знак доброй воли. Нельзя оставить, потому что я “нужна дому”. Нельзя решать за меня, где мне лечить, кого спасать и чьей быть.

— Я знаю.

Я резко подняла глаза.

— Тогда почему говоришь так, будто не знаешь?

Он выдохнул медленно.

Снег ложился ему на волосы и плечи.

— Потому что если бы я сказал иначе, Хакон услышал бы слабость.

— А я услышала собственность.

Слова ударили его.

Я увидела.

Но он не отвёл взгляд.

— Я не хотел.

— Но сказал.

— Да.

Вот это “да” было хуже оправданий.

И лучше.

Я обняла себя руками. Холод пробирался под платье, но внутри было горячо.

— Я устала быть полезной вещью, Эйрик.

— Ты не вещь.

— Сегодня весь дом услышал обратное.

Он сделал шаг ближе и остановился. Не коснулся. Уже научился.

— Я исправлю.

— Как? Тостом? Приказом? Новым словом, которое снова будет означать, что я принадлежу дому, только красивее?

Он молчал.

Потому что ответа не было.

И в этой тишине я вдруг поняла, что он правда не знает, как иначе. Его учили держать. Защищать — значит удержать. Спасти — значит не отдать. Любить, возможно, для него тоже когда-то будет значить спрятать за стеной и поставить стражу.

А мне от этого хотелось бежать.

И остаться.

И именно это пугало больше всего.

— Хальвдан не должен был слышать, что меня могут отдать, — сказала я тише.

— Знаю.

— Он уже терял женщин.

— Знаю.

— Тогда перестаньте делать меня частью его потерь.

Эйрик закрыл глаза на один вдох.

Когда открыл, лицо снова было каменным, но в голосе появилась усталость.

— Я не умею отпускать то, что может спасти моего сына.

— А я не умею быть лекарством в чужих руках.

Между нами падал снег.

В доме снова засмеялись. Асгейр, наверное. Или кто-то из гостей. Смех показался далёким, будто из другого мира.

Эйрик тихо сказал:

— Научи.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Как не держать тебя как вещь, если весь мой мир держится на том, что нужное надо удерживать.

Горло сжало.

Вот так он и делал хуже.

Не угрозами. Не приказами.

Такими словами.

Я отвернулась первой.

— Я сама ещё учусь не оставаться там, где меня держат.

Он не ответил.

И хорошо.

Потому что если бы ответил мягко, я могла бы не выдержать.

Сзади открылась дверь. Показалась Аста.

— Вара, — прошептала она. — Мальчишка с боком проснулся. Ему хуже.

Всё внутри оборвалось.

Я бросилась в дом.

Эйрик — за мной.

Политика, тосты, Ингрид, Хакон, Асгейр, слова о свободе и вещах — всё исчезло в один миг.

Остался только мальчишка за ширмой, его серые губы и слишком быстрое дыхание.

И я снова стала тем, чем этот мир разрешал мне быть без спора.

Руками, которые должны успеть.