Глава 24. Поцелуй не как победа

Мальчишка с раной в боку умирал тихо.

Это всегда хуже.

Когда человек кричит, ругается, хватает тебя за рукав и обещает проклясть весь твой род до седьмого колена — в нём есть сила. Плохая, рваная, перепуганная, но сила.

А этот лежал за ширмой и смотрел в потолок.

Губы серые. Дыхание мелкое. Кожа влажная, холодная. Под повязкой снова расползалось тёмное пятно.

Я опустилась рядом на колени.

— Имя.

Аста, стоявшая у изголовья, ответила за него:

— Торлейв.

— Торлейв, слышишь меня?

Его глаза дрогнули.

— Холодно…

Я стиснула зубы.

Опять.

Это слово я ненавидела уже почти физически.

— Одеяло. Ещё одно. Нет, не мех на лицо, Господи… к ногам. Аста, воду. Тёплую. Гудрун!

Гудрун появилась так быстро, будто стояла за ширмой всё это время.

— Что?

— Кровит снова. Мне нужен свет, чистая ткань, мёд, нож Коля, игла, нить. И Тора.

— Позову.

— Быстро.

Гудрун не стала спорить. Просто развернулась и пошла, уже на ходу раздавая приказы.

Эйрик стоял у входа за ширму.

После нашего разговора у двери я не успела даже понять, что чувствую. Только услышала про Торлейва — и всё остальное исчезло. Его слова, мои слова, Хакон, Ингрид, тосты, “нужна моему дому”, “научи”.

Теперь был пациент.

И кровь.

— Ты можешь помочь? — спросил Эйрик.

Вопрос прозвучал тихо.

Не “спасёшь?”.

Не “ты должна”.

Можешь.

Я почему-то услышала разницу.

— Попробую.

И сразу возненавидела это слово.

Попробую — значит, возможно, нет.

Эйрик вошёл ближе.

— Что делать мне?

Я подняла на него взгляд.

— Держать. Если скажу — давить. Если начнёт биться — не дать сорвать повязку. И не мешать.

— Хорошо.

Никаких обид.

Никакого ярла.

Просто человек, который встал рядом с кровью и ждал приказа.

Торлейв застонал, когда я сняла повязку.

Плохо.

Рана в боку открылась снова. Не страшная струя, но кровь шла ровно и упрямо. Возможно, сдвинулся сгусток. Возможно, внутри всё хуже, чем я надеялась. Возможно, всё, что я делаю, — временная заплатка на дырке, которую надо шить в нормальной операционной.

Но операционной не было.

Был Волчий дом, дым, очаг, люди за ширмой, снег за дверью и мой страх, который снова надо было затолкать куда-нибудь под рёбра.

— Давить сюда, — сказала я Эйрику, показывая место. — Сильно. Но не ломай его.

Он положил ладонь поверх ткани.

Торлейв закричал.

— Прости, — сказала я мальчишке. — Знаю. Потерпи. Нет, не так. Дыши. Смотри на меня.

Он метался глазами.

— Умру?

— Не сейчас. Я занята.

Аста всхлипнула, но тут же зажала рот.

— Аста, вода.

Она кивнула и поднесла чашу.

Я дала Торлейву несколько капель. Не больше. Его мутило. Плохо. Боль, потеря крови, страх — всё вместе.

Тора пришла с мешочком трав и лицом человека, который уже понял: ночь будет долгой.

— Что? — спросила она.

— Кровит. Нужно очистить край, снова наложить повязку. Возможно, придётся стянуть края.

— Шить?

Она сказала это не с ужасом.

С вопросом.

Мы прошли долгую дорогу от “не трогай грязными руками” до этого короткого “шить”.

— Если смогу, — ответила я.

Тора кивнула.

— Нить кипятили?

Аста быстро сказала:

— Да.

Я посмотрела на неё.

Она дрожала, но держалась.

— Молодец.

Эйрик не отрывал руки от повязки.

Кровь пропитывала ткань под его пальцами.

— Вара.

— Вижу.

— Он слабеет.

— Я вижу.

Слишком резко.

Но никто не обиделся.

У смерти плохие манеры. Рядом с ней людям приходится терпеть мои.

Я работала быстро.

Слишком быстро для страха и слишком медленно для крови.

Промыть. Убрать сгусток, который мешал. Проверить, откуда идёт. Прижать. Подложить чистую ткань. Мёд — немного, не как чудо, а как хоть что-то против грязи. Нить. Игла.

Торлейв кричал, пока у него были силы.

Потом перестал.

Вот тогда мне стало страшно по-настоящему.

— Нет, — сказала я. — Не уходи. Торлейв, слышишь? Открой глаза.

Он не открыл.

— Торлейв!

Эйрик посмотрел на меня.

— Дышит.

— Слабо.

Я наклонилась ближе. Дыхание было. Тонкое. Рваное. Но было.

— Держим, — сказала я. — Просто держим.

Не знаю, кому.

Им всем.

Себе.

Ему.

Ночь стала одной длинной нитью.

Кровь то останавливалась, то снова проступала. Торлейв то приходил в себя, то проваливался. Я заставляла его пить по капле, грела руки, ругалась, когда кто-то приносил слишком холодную воду, меняла ткань, проверяла живот, слушала дыхание, считала удары сердца пальцами на шее.

Эйрик держал.

Молча.

Сначала повязку. Потом плечи. Потом чашу. Потом самого Торлейва, когда того скрутило от боли. Его руки были в крови до запястий, но он не отвёл взгляда, не отошёл, не сказал ни слова лишнего.

Тора стояла с другой стороны. Подавала травы, ткань, иногда спорила взглядом, но не вслух. Один раз она сама сказала:

— Руки.

И Аста тут же плеснула ей тёплой воды.

Я почти рассмеялась.

Если выживем, надо будет отметить день, когда Тора первой попросила вымыть руки.

Часа через два Торлейв перестал холодеть.

Это не значило, что он спасён.

Но значило, что смерть пока отступила на шаг и села рядом, недовольная.

— Теплеет, — сказала Тора.

Я кивнула.

Голос не работал.

Эйрик посмотрел на меня.

— Это хорошо?

— Пока да.

— Пока?

— Я никогда не обещаю.

— Знаю.

И в этом “знаю” не было раздражения.

Только принятие.

Странное. Тяжёлое. Опасное.

Под утро Торлейв уснул.

Не провалился. Не отключился. Уснул.

Дыхание всё ещё было частым, лицо бледным, повязка требовала проверки каждый час. Но он был жив.

Жив.

Я сидела на полу рядом с лавкой и не могла подняться.

Аста уснула, прислонившись к стене. Тора, пошатываясь, пошла к очагу и сказала Гудрун, что мальчик держится. Гудрун перекрестилась бы, если бы знала такой жест; вместо этого схватилась за ключи и велела всем не шуметь.

Эйрик всё ещё стоял рядом.

— Вара.

— Я сейчас.

— Ты сказала это десять вдохов назад.

— Значит, ещё десять.

Он протянул руку.

Я посмотрела на неё.

Большая ладонь. Кровь под ногтями. Следы ночи. Рука человека, который мог отдавать приказы, держать меч, удерживать меня у стены, закрывать двери.

И той же рукой он всю ночь держал жизнь чужого мальчишки там, где я сказала.

Я вложила пальцы в его ладонь.

Он помог мне подняться.

Ноги тут же решили, что они не участвуют. Меня качнуло. Эйрик подхватил под локоть.

— Не надо, — сказала я автоматически.

— Я не держу.

— Держите.

— Чтобы ты не упала.

— Это тоже держите.

Он сразу отпустил.

Я почти рухнула обратно, но успела схватиться за край лавки.

Глупо.

Очень глупо.

Но важно.

Эйрик понял.

И не спорил.

— Прости, — сказал он.

Второй раз.

За сутки второй раз.

У этого мира сегодня явно были проблемы с устойчивостью.

Я выдохнула и выпрямилась.

— Я сама.

— Вижу.

— Нет, не видите. Вы всё время пытаетесь помогать так, будто я сейчас стану вашей.

Он замер.

Я не хотела говорить это здесь. У ширмы. У живого мальчишки. С кровью на руках. На краю полного истощения.

Но, видимо, именно там правда и вылезает. Где нет сил держать рот закрытым.

— Вы защищаете — и я снова в клетке. Вы говорите “останься” — и это звучит как приказ. Вы говорите “нужна” — и я превращаюсь в вещь, которую нельзя отдать.

Эйрик молчал.

А я уже не могла остановиться.

— Я всю ночь держала его. До этого — Кнута. Хальвдана. Йорунн. Сигурда. Сольвейг. Всех. А потом кто-то каждый раз решает, что теперь имеет право сказать, где мне стоять, куда идти и кому принадлежать. Потому что я полезна. Потому что я спасла. Потому что я должна.

Голос сорвался.

Я отвернулась, но поздно.

Слёзы уже пошли.

Тихие, злые, унизительные.

— Ненавижу, — выдохнула я. — Ненавижу быть нужной. Это почти как быть связанной, только все улыбаются и говорят спасибо.

Эйрик сделал шаг ко мне.

И остановился.

Сам.

На расстоянии вытянутой руки.

— Что мне делать? — спросил он.

Не “что ты хочешь”.

Не “чего требуешь”.

А именно так: что мне делать?

Я хотела сказать: отпусти.

Но если бы он сейчас открыл дверь и сказал: иди куда хочешь, Вара, я бы не ушла.

Потому что за ширмой дышал Торлейв. У очага спал Хальвдан. В кладовой лежали мои инструменты. В ларце — красная ткань. В этом проклятом доме уже было слишком много нитей, которыми меня привязали не верёвкой.

И часть этих нитей я сама держала в руках.

— Не знаю, — сказала я честно.

Он кивнул.

Словно этот ответ был тяжелее любого приказа.

— Тогда я буду спрашивать.

Я подняла на него глаза.

— О чём?

— Можно ли коснуться. Можно ли помочь. Можно ли стоять рядом.

Очень тихо.

Почти неловко.

Не как ярл.

Как человек, который учится говорить на чужом языке и боится ошибиться в самом важном слове.

У меня под рёбрами что-то дрогнуло.

Опасно.

Больно.

Живо.

— И если я скажу нет?

— Остановлюсь.

— Даже если решите, что знаете лучше?

Он помолчал.

Вот за это я почти поверила. Не за быстрый красивый ответ. За паузу.

— Буду учиться не решать за тебя.

Смех вырвался сам.

Короткий. Мокрый.

— Боже, это звучит ужасно.

— Я плохо учусь словам.

— Зато хорошо молчите страшным лицом.

На этот раз он почти улыбнулся.

И всё сломалось.

Не громко.

Не как в песнях.

Просто после ночи крови, страха, чужого дыхания под пальцами и слов, которые мы оба не умели говорить, между нами вдруг стало слишком мало воздуха.

Я шагнула первой.

Сама.

Это было важно.

Не потому что я всё простила. Не потому что забыла бухту, верёвки, угрозы, “нужна дому”, Ингрид у очага и Хакона с его чистым домом.

Ничего не исчезло.

Всё стояло рядом.

И всё равно я поднялась на носки и поцеловала его.

Глупо.

Неловко.

С разбитой губой, которая сразу отозвалась болью.

Эйрик замер.

Полностью.

Будто я не поцеловала его, а приложила нож к горлу.

Потом его рука поднялась — и остановилась в воздухе, не касаясь моего плеча.

Он отстранился первым.

Не резко.

Но сразу.

— Вара.

Я закрыла глаза.

— Не говори, что это ошибка. Я сама знаю.

— Это не победа.

Я открыла глаза.

Он смотрел прямо. Близко. Слишком близко. В его лице было столько сдержанного, что от этого становилось горячо и больно одновременно.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты потом подумала, будто я взял то, что не смог удержать словами.

Горло сжало.

Вот так.

Именно так этот невозможный человек умел делать меня слабее.

Я коснулась пальцами своей губы. На них осталась кровь — моя или Торлейва, уже не разобрать.

— Я сама поцеловала.

— Ты не спала ночь. Ты держала смерть за горло. Ты сейчас стоишь на злости и усталости.

— А ты?

— Я стою там же.

Он сказал это просто.

И от этого стало ясно: если мы сейчас продолжим, это будет не нежность. Не выбор. Это будет падение двух людей, которые слишком долго держались за край.

Я отступила.

На полшага.

Холод сразу вошёл между нами.

— Значит, ты умнее меня.

— Нет.

— Нет?

— Просто больше боюсь сделать больнее.

Я не ответила.

Потому что ответ был бы слишком честным.

За ширмой Торлейв тихо застонал. Я сразу повернулась к нему, но он просто шевельнулся во сне. Дыхание ровное. Пока.

Когда я обернулась обратно, Эйрик уже стоял дальше.

Правильно.

Неправильно.

Я сама не знала.

— Вара, — сказал он.

— Не надо.

— Я не прошу прощения за то, что хочу тебя.

Сердце ударило так сильно, что я почти пошатнулась.

Он продолжил тише:

— Я прошу время научиться хотеть так, чтобы не держать.

Это было слишком.

После такой ночи — слишком.

Я отвернулась, потому что иначе сделала бы ещё одну глупость.

— Иди, ярл. Пока я не решила, что обучение можно ускорить практикой.

Он выдохнул. Почти смех. Почти боль.

— Отдохни.

— Проверю Торлейва.

— Потом отдохни.

— Не начинай.

— Спрашиваю?

Я посмотрела на него через плечо.

Он действительно спрашивал.

Усталый, в крови, с серыми глазами, в которых теперь было не только власть и вина. Там была просьба. Непривычная. Неровная. Но настоящая.

— Попробую, — сказала я.

— Этого хватит.

Он повернулся к выходу.

И застыл.

У входа за ширму стояла Ингрид.

Не знаю, сколько она видела.

По её лицу — достаточно.

Она была без плаща, в тёмном платье, с расплетённой после сна косой. В руках держала чашу с водой. Наверное, принесла для раненого. Или для своего человека. Или просто шла мимо и услышала голоса.

Чаша в её пальцах не дрожала.

Вот что я заметила.

Не дрожала.

Она посмотрела на Эйрика.

Потом на меня.

На мою разбитую губу. На его кровь на руках. На расстояние между нами, которое было слишком маленьким для простого разговора и слишком большим для оправдания.

Ингрид медленно поставила чашу на ближайшую лавку.

— Торлейву нужна вода? — спросила она.

Голос ровный.

И от этого стало страшнее.

Я кивнула.

— Да.

— Хорошо.

Она вошла, взяла чистую ткань, смочила её и подошла к раненому мальчишке так спокойно, будто ничего не видела.

Эйрик стоял неподвижно.

Я тоже.

Только Аста, проснувшаяся у стены, смотрела на нас огромными глазами.

Ингрид осторожно промокнула губы Торлейва.

Потом сказала, не оборачиваясь:

— Мой отец проснётся скоро. К этому времени вам обоим стоит решить, что именно увидел дом этой ночью.

Никто не ответил.

За стеной Волчий дом начинал просыпаться.

Скрипели лавки, кашляли раненые, в очаг подкладывали дрова. Снег бился в дверь. Где-то далеко Хальвдан позвал Гудрун.

А я стояла за ширмой и понимала: поцелуй не спас ничего.

Он только сделал следующую боль неизбежной.