Глава 39. Лекарка, без которой дом не выживет

Чужой рог звучал иначе.

Наши рога звали, предупреждали, собирали.

Этот — смеялся.

Низкий, протяжный, с хрипом на конце. Он шёл со стороны малой воды, где туман висел гуще, где скалы закрывали берег, где, как оказалось, Асгейр знал проход лучше, чем должен был знать человек, верный своему дому.

Хальвдан лежал на лавке, укутанный в сухую шерсть.

Я держала пальцы на его запястье и считала пульс.

Быстрый.

Но уже не такой слабый.

Он дышал. Дрожь стала крупнее — тело возвращало тепло. Ссадина на виске не кровила. Глаза закрыты, но когда чужой рог ударил во второй раз, он вздрогнул.

— Тихо, — сказала я. — Ты дома.

Он не открыл глаз.

— Дом горит? — прошептал он.

Я сглотнула.

— Уже меньше.

— Отец?

— Уйдёт бить очень плохих людей. Это у него получается лучше, чем лежать под одеялом.

Хальвдан чуть шевельнул губами.

Похоже, пытался улыбнуться.

Эйрик стоял у двери.

В одной руке меч, в другой серебряная застёжка Асгейра. Маленькая волчья голова блестела в дымном свете так нагло, будто сама смеялась над нами.

— Бьёрн, — сказал он.

— Уже иду, — ответил Бьёрн, хотя никто его ещё не звал.

Он стоял за спиной Эйрика, с рассечённой бровью и лицом человека, который собирается спорить даже со смертью, если та попросит пройти без очереди.

— Нижний проход держать, — сказал Эйрик. — Малую воду перекрыть. Свейна к скалам. Хакона — сюда.

Хакон поднялся от почётной лавки.

— Я не твой человек.

— Сейчас ты гость в доме, на который идут корабли. Если дом падёт, твои люди тоже будут считать мёртвых.

Хакон посмотрел на Ингрид.

Та стояла рядом с моим столом, держа чистые полосы ткани. На рукаве у неё была кровь — не её. Лицо спокойное. Слишком спокойное для женщины, которой только что объяснили, что её возможный жених, его брат, жрец и чужие корабли превратили брачный союз в мясорубку.

— Отец, — сказала она, — ваши люди умеют держать щит.

Хакон нахмурился.

— Ты приказываешь мне?

— Нет. Напоминаю, зачем вы привезли союз.

Вот это было красиво.

Я бы даже хлопнула, если бы руки не были заняты наследником, кровью и попыткой не упасть.

Эйрик посмотрел на меня.

Не как на пленницу.

Не как на вещь.

И не так, как смотрел раньше, когда хотел сказать “останься” вместо “пожалуйста”.

— Я должен идти.

— Знаю.

— Хальвдан…

— Останется со мной, Торой, Гудрун, Астой, Руной, Ингрид и половиной женщин дома. Чтобы его здесь кто-то тронул, сначала придётся пережить нас всех. Я бы не ставила на чужаков.

Гудрун сухо сказала:

— Разумно.

Аста кивнула, хотя была белая как снег.

Руна прижала к груди миску с водой и выглядела так, будто готова утопить в ней любого, кто подойдёт к Хальвдану без разрешения.

Ингрид просто сказала:

— Я останусь у двери.

Хакон резко повернулся.

— Ингрид.

— Я не умею биться мечом. Зато умею видеть, кто входит в комнату.

Эйрик встретился с ней взглядом.

— Спасибо.

Она ответила не сразу.

— Не за вас.

— Я понял.

Он посмотрел на меня ещё раз.

Слишком коротко.

Слишком долго.

— Можно? — спросил он тихо.

Я не поняла.

Потом поняла.

Он спрашивал не разрешение уйти.

Разрешение коснуться сына.

У меня что-то болезненно сжалось в груди.

— Можно.

Эйрик подошёл к лавке, опустился на одно колено и осторожно коснулся волос Хальвдана. Мальчик не проснулся, но повернул лицо к его руке.

— Я вернусь, — сказал Эйрик.

Хальвдан прошептал сквозь сон:

— Не верь дяде.

Эйрик закрыл глаза.

На один вдох.

— Не верю.

Потом поднялся и вышел.

Дом будто выдохнул за ним.

И сразу же вбежал первый раненый.

Нет, не первый за ночь.

Первый из новой волны.

Его внесли двое мужчин Хакона. Молодой, широкоплечий, с чужим узором на щите и стрелой под ребром. На лице — удивление. Такое бывает у людей, которые ещё минуту назад думали, что смерть случается с другими.

— Сюда! — сказала я. — На стол. Не на Хальвдана, ради всех богов, которых вы сегодня уже достаточно мучили.

Мужчины растерялись.

— Он наш, — сказал один.

— Поздравляю. Теперь он мой. Кладите.

Ингрид перевела отцу взглядом что-то короткое и жёсткое. Хакон сжал губы, но кивнул своим людям.

Парня положили на стол.

Я разрезала ткань вокруг раны.

Плохо.

Стрела вошла сбоку, не очень глубоко, но кровь шла активно. Не фонтаном. Значит, шанс есть. Пока есть.

— Аста, ткань. Руна, свет ближе. Ингрид, держите его плечо. Если дёрнется — давите вниз.

— Я? — спросила Ингрид.

— Вы же хотели видеть правду до того, как мужчины её перескажут? Вот правда. Она скользкая и орёт.

Парень заорал как раз вовремя.

Ингрид побледнела, но руки не убрала.

Хорошо.

Я работала быстро.

Вынуть. Давление. Промыть. Мёд по краю. Повязка. Не идеально. Не операционная. Не стерильность. Но лучше, чем умереть на снегу с красивой стрелой в боку.

Едва мы закончили, принесли второго.

Потом третьего.

Потом сразу четырёх.

Дом перестал быть домом.

Он стал приёмным отделением без стен, без лекарств, без света и с очень плохим отношением к санитарии.

— Туда лёгких! — кричала я. — Кто может сидеть — сидит! Кто орёт — пока жив, пусть подождёт! Кто не дышит — сюда! Нет, не этого, он просто громкий! Того, серого!

Мужчина с разрубленным плечом пытался доказать, что он ещё может биться.

— Можешь, — сказала я. — Особенно если хочешь умереть красиво и бесполезно через десять шагов. Сядь.

— Я воин!

— А я злая женщина с иглой. Угадай, кто страшнее рядом с твоей раной.

Он сел.

Бьёрн был бы горд.

Если бы не был там, где сейчас сходились щиты.

Снаружи грохотали удары. Время от времени дверь распахивалась, и в дом врывался холод, дым, снег и куски чужой войны. Я перестала понимать, кто наш, кто хаконов, кто враг. Кровь у всех одинаковая. Боль тоже. Только ругань разная.

Хравна я не видела.

Это было плохо.

Человек, которого не видно в хаосе, редко делает что-то полезное.

— Где Хравн? — спросила я у Гудрун, когда та принесла новую чашу воды.

— Под стражей был у дальней кладовой.

— Был?

— Был.

— Гудрун.

Она посмотрела на меня.

— Я пошлю Сигрун.

— Не одну.

— Думаешь, она послушает?

— Нет. Поэтому и говорю.

Гудрун крикнула кому-то у двери. Я не услышала кому. Потому что в этот момент на лавке рядом начал захлёбываться парень с дымом в лёгких.

— На бок! Быстро!

Аста уже была там.

Руна подала ткань.

Ингрид держала чашу.

Они двигались без моих лишних слов.

Я вдруг поняла это в середине крови, криков и дыма.

Они знали.

Не всё. Не как я. Не так, как фельдшер, который слишком много раз держал чужое дыхание на руках.

Но они уже знали достаточно.

Не давать грязную ткань.

Не поить залпом.

Не тащить к огню замёрзшего.

Не вырывать стрелу.

Не трогать ожог снегом.

Не мешать тому, кто пытается спасти.

Это была моя система.

Кривая, слабая, собранная из шерсти, злости и отчаяния.

Но она работала.

Дом учился жить иначе.

— Вара! — крикнула Руна.

Я повернулась.

Хальвдан приподнялся на локте.

— Нет, нет, нет. Лежать.

— Сколль, — сказал он.

Я сначала не поняла.

Потом услышала вой.

Не боевой лай.

Другой.

Больной.

Из-за двери вбежал Сколль.

На боку у него раскрылась рана, кровь тёмной полосой стекала по шерсти. Он сделал три шага и рухнул у лавки Хальвдана.

Мальчик попытался встать.

— Лежать! — сказала я так резко, что он замер. — Сколля сюда. Нет, не на стол, там человек. На шкуру. Аста!

— Я держу раненого!

— Тогда Руна!

Коль, который только что вошёл с охапкой щепок для огня, увидел дочь рядом с окровавленным псом и застонал:

— Да что ж такое…

— Не мешай, — сказала Руна.

И он, невероятно, не стал.

Сколль дышал тяжело. Рана была на боку, длинная, но, кажется, неглубокая. Кожа разошлась, шерсть мешала. Нужна чистка, давление, возможно, шить. Я умела шить людей. Собак — теоретически тоже кожа и мясо, но характер хуже.

— Кто его порезал? — спросила я.

Сколль тихо зарычал.

— Понятно. Лично ответит позже.

Хальвдан смотрел на него с ужасом.

— Он умрёт?

Я посмотрела на мальчика.

И вдруг поняла: если скажу “не знаю”, он сломается. Не потому что пёс важнее людей. Потому что Сколль прыгнул на Орма ради него. Потому что ребёнок уже видел слишком много смертей за одну ночь.

— Не сегодня, — сказала я.

Очень уверенно.

Надеюсь, богам было стыдно вмешиваться после такого.

Мы промывали Сколля вдвоём с Руной. Пёс рычал, но терпел. Когда я наложила первые стежки, он попытался встать, и Хальвдан слабым голосом сказал:

— Лежать.

Пёс лёг.

Я посмотрела на него.

— Серьёзно? Меня ты не слушаешь, а его — да?

Хальвдан впервые за ночь улыбнулся почти по-настоящему.

Маленькая победа.

Я держалась за неё ровно три вдоха.

Потом дверь распахнулась, и внесли Бьёрна.

Если раньше дом был шумным, то теперь он стал немым.

Бьёрн Железная Рука лежал на щите.

Огромный, тяжёлый, весь в крови. На животе — тёмная дыра, зажатая чужой рукой. Лицо серое, губы сжаты, но глаза открыты.

— Не смей, — сказала я ещё до того, как он заговорил.

Он попытался усмехнуться.

— Я ещё… ничего…

— Вот и продолжай.

Эйрик вошёл следом.

В крови.

Не весь его, не знаю. Меч в руке. Лицо страшное.

— Вара.

— На стол.

— Там…

— Снять того. Он перевязан. Быстро!

Люди задвигались.

Бьёрна переложили на стол.

Он весил как три моих жизненных ошибки и один северный бык. При каждом движении кровь проступала между пальцами воина, который держал рану.

Я убрала ткань.

И мир сузился до живота Бьёрна.

Рана в боку, ближе к животу. Глубокая. Не просто порез. Копьё? Нож? Кровь тёмная. Слишком много. Если задет кишечник — плохо. Если сосуд — ещё хуже. Если у меня нет ничего, кроме рук, ткани и богомерзкого мёда, — совсем весело.

— Кто? — спросила я.

Бьёрн сглотнул.

— Не знаю… туман… мелкий гад…

— Асгейр? — спросил Эйрик.

Бьёрн попытался повернуть голову.

— Нет. Не он. Но… его люди открыли… малый проход.

Эйрик закрыл глаза.

На миг.

Потом снова стал камнем.

— Он жив? Асгейр?

— Видел… у воды. С чужими.

Хальвдан с лавки тихо сказал:

— Я говорил.

Никто не ответил.

Не потому что не услышали.

Потому что теперь ребёнок оказался прав.

А это было слишком страшно.

— Бьёрн, — сказала я. — Слушай меня. Я буду смотреть рану. Будет больно.

— Делай.

— Если будешь героически молчать и падать в обморок, я буду недовольна.

— Не хочу… тебя злить.

— Умный мужчина.

Я работала.

Руки дрожали только первые секунды. Потом перестали. Мозг отключил всё лишнее: Эйрик рядом, Хальвдан смотрит, дом ждёт, битва за дверью, Асгейр предал, Хравн исчез, Бьёрн может умереть.

Не сейчас.

Сейчас — вода. Ткань. Давление. Осмотр.

Рана была страшная, но не безнадёжная. Кишечник, кажется, не вышел. Уже подарок. Кровотечение сильное, но при давлении замедлялось. Нужно зашивать. Глубже я не полезу, не здесь, не так. Закрыть. Давить. Молиться, если кто умеет. Не мне — у меня плохая репутация.

— Жить будет? — спросил Эйрик.

— Если перестанете спрашивать каждые три вдоха — шансы выше.

— Вара.

— Я делаю всё.

— Это не ответ.

Я подняла на него глаза.

— Это единственный честный.

Он кивнул.

И отошёл.

Не ушёл.

Но отошёл.

Дал мне место.

Я почти сказала спасибо.

Не сказала. Некогда.

Когда последний стежок лег на кожу Бьёрна, я поняла, что у меня темнеет в глазах. Рана на моей руке снова кровила под повязкой. Дым из лёгких резал горло. Ноги были ватными.

— Сядь, — сказала Ингрид.

— Я стою.

— Это временно.

— Вы все сегодня очень остроумные.

— Я серьёзно.

Она подставила мне лавку, и я села, потому что пол снова сделал попытку уйти в сторону.

Бьёрн лежал с закрытыми глазами.

Живой.

Пока.

Эйрик стоял у его головы.

Молча.

Я знала: Бьёрн был ему не просто воин. Не просто правая рука. В этом доме все были связаны так, что чужому человеку не сразу понять, где долг, где дружба, где родство, где старая кровь.

Я всё ещё была чужой.

И всё же сейчас люди смотрели на меня так, будто от моего дыхания зависело их собственное.

Это было не признание.

Это была тяжесть.

На севере быть нужной оказалось почти так же страшно, как быть ненавидимой.

Гудрун подошла к столу.

— Лекарка.

Я подняла голову.

Она сказала это громко.

Не “Вара”.

Не “ведьма”.

Не “девка Лив”.

Лекарка.

Все услышали.

— Сколько воды нужно для раненых? — спросила она.

Я посмотрела на неё.

Поняла.

Она спрашивала при людях не потому, что не знала. А потому что хотела, чтобы отвечала я.

Чтобы дом слушал меня.

— Вся, что можно греть, — сказала я. — Но не из общего ведра. Чистую. Для питья отдельно. Для ран отдельно. Грязную сразу выливать за домом, не у порога. Ткани кипятить, если можем. Ожоги не мазать жиром. Стрелы не тянуть. Тех, кто без сознания, класть на бок. Хальвдана не трогать без меня. Сколля тоже.

Кто-то у двери переспросил:

— И пса?

— И пса. Он сегодня сделал больше некоторых людей.

Свейн, появившийся в дверях, усмехнулся:

— Это правда.

Он был ранен в плечо, но держался.

— Нижний проход отбили. Малая вода ещё спорит.

— Асгейр? — спросил Эйрик.

Свейн посмотрел на него.

— Ушёл на один из кораблей. Не как пленник.

Тишина.

Не как пленник.

Значит, не похитили.

Не заставили.

Не увели.

Он выбрал.

Эйрик сжал рукоять меча.

Бьёрн, не открывая глаз, прохрипел:

— Не беги… за ним… дом…

Эйрик посмотрел на него.

— Молчи.

— Сам… молчи.

Я невольно фыркнула.

Бьёрн жив. Пока язвит — жив.

Эйрик наклонился к нему.

— Я не оставлю дом.

Бьёрн чуть кивнул.

Потом провалился в сон.

Снаружи снова закричали.

Но теперь крик был другой.

Не паника.

Не рог.

Люди скандировали что-то у нижнего прохода. Сначала я не разобрала. Потом слова стали ближе, громче.

— Волчий дом! Волчий дом!

Эйрик выпрямился.

Гудрун посмотрела на дверь.

Свейн усмехнулся криво:

— Похоже, пока живы.

А потом среди этого крика вдруг поднялся другой голос.

Женский.

Фрейдис.

— К лекарке! Несите к лекарке!

И за ней ещё один.

— Вара-лекарка!

Я замерла.

Не потому что это было красиво.

А потому что это было страшно.

Имя, которое ещё недавно кричали у моей двери с камнями, теперь звали как путь к жизни.

Аста тихо сказала:

— Слышишь?

— Слышу.

— Они зовут тебя.

— Знаю.

— Не как ведьму.

Я посмотрела на свои руки.

В крови.

В саже.

В чужой жизни.

— Пока.

Аста покачала головой.

— Нет. Уже нет.

Я хотела сказать, что она ошибается. Что люди меняются быстро только в песнях. Что завтра кто-нибудь снова вспомнит воду, Лив, Хравна, ребёнка Олава, горький корень, всё, что удобно бросить в меня.

Но дверь снова открылась.

И двое мужчин внесли раненого чужака.

Тот был в кожаном плаще с застёжкой в виде чёрного ворона. На груди — глубокий удар. Лицо скрыто кровью и дымом.

— Он важный, — сказал один из наших. — Пытался уйти с малой воды. Свейн велел не добивать.

Я устало поднялась.

— На лавку.

Мужчина застонал.

Ингрид поднесла свет.

Кровь смылась с его лица.

Я узнала его не сразу.

Не потому что не видела раньше.

Потому что не хотела.

Передо мной лежал человек Хравна.

Тот самый, что стоял у навеса, когда годи требовал жертву.

Он схватил меня за запястье окровавленными пальцами.

— Орм… — выдохнул он. — Орм не ушёл с Асгейром.

Эйрик резко повернулся.

— Где он?

Мужчина сглотнул кровь.

— В доме.

Гудрун побледнела.

Я почувствовала, как холод снова сжимает затылок.

— Зачем? — спросила я.

Он посмотрел на меня.

И в глазах его был ужас.

— За мальчиком.

Хальвдан лежал на лавке у стены.

Спал.

Наконец-то спал.

А над ним, у задней двери, где тень от очага была гуще всего, тихо скрипнула доска.