Глава 132

Рада

Карета резко дернулась и замерла посреди глухой, заснеженной дороги. Я едва удержалась, чтобы не грохнуться на сиденье, и грязно выругалась про себя.

— Этот идиот совсем страх потерял? — прошипела я, потирая ушибленное колено. — Мы же договорились без остановок!

Но идти выяснять не пришлось — дверца распахнулась, и в проеме возник Юрас с наглой, самодовольной ухмылкой на разбитом лице.

— Ты спятил? — взорвалась я. — Вези дальше! Меня могут нагнать!

— Кто? Твой хромой муженек или его новая пассия? — фыркнул он. — Мы уже достаточно оторвались, чтобы обсудить мою оплату.

Я раздраженно вздохнула. Внутри кольнула странная, мимолетная тоска — я даже не знала, что сейчас с ним, со Стоумом. Но это была мелочь. Я выбрала свободу и была готова смириться с потерей.

— Ты же знаешь, плата будет после того, как мы…

— После чего? После того, как тебя в темницу бросят? Ну уж нет, — перебил меня Юрас, и его ухмылка стала еще шире. — Расплачиваемся сейчас.

— У меня с собой нет таких денег, — с ледяным спокойствием, которого не чувствовала, ответила я. — Договор был иной.

— А мне и не надо денег… Ну, не сейчас, — он похабно причмокнул, и его взгляд, жирный и пробирающий до мурашек, медленно пополз по моей фигуре. — Я по-другому расплату возьму. Как Стоум обещал.

— По-другому? Стоум обещал? — переспросила я, и в моем голосе прозвучало что-то странное, будто говорила не я.

— Давно у меня женской ласки не было, — откровенно усмехнулся Юрас, и у меня внутри все сжалось от омерзения.

Это было настолько возмутительно и грязно, что я фыркнула, готовая рассмеяться ему в лицо.

— Ты издеваешься? — прошептала я, но в голосе уже не было прежней уверенности. Мы стояли посреди леса, и он держал все козыри.

— Барыня, ты уж не строй из себя святую. Стоум говорил, что у тебя мужиков под юбкой было больше, чем в любой мужской академии.

— Да как ты смеешь! — взревела я.

— Ты не ори, а то отстегну карету да останешься тут одна, — тут же перебил он. — Мы тут, за каретой, быстро управимся. Мне всего-то пара минут, и продолжим дорогу.

Это звучало как настоящий бред. Я смотрела в его наглые глаза и не верила… Он издевается? Я… с ним?

Меня затошнило. Но выбора… Выбора у меня не было.

Последующие несколько минут стали унизительным, отвратительным кошмаром. От Юраса пахло чесноком и кровью. Его шершавые, холодные пальцы впивались в мои руки, а противные причмокивания звенели в ушах. А когда все закончилось, он взвизгнул, словно довольный поросенок.

Я, стараясь не смотреть на него, поправила юбку.

— Ну ты, барыня… Огонь, а не баба, — он тяжело дышал, утирая рукавом пот со лба. — Если в темницу не усадят, я, может, и вторую половину долга спишу. Только тогда уж… подольше.

Я с силой вытерла губы, чувствуя, как по ним ползет омерзение.

— Езжай, давай, — бросила я, пробираясь обратно к карете, чувствуя себя грязной и униженной.

Внутри было пусто и тихо. Напротив, валялась пустая фляга — единственное напоминание о том, кто сидел здесь до меня. На секунду меня сдавило одиночество, но я тут же прогнала эту слабость.

Этот урод отдал мое тело в уплату! Хорошо, что я его там бросила, он это заслужил.

Схватила флягу и отшвырнула ее как можно дальше.

В голове прозвучали слова Анны: «Тебя никто не любил».

Яромир… Яромир бы ни за что не позволил, чтобы с Анной так обошлись. Он бы убил за плохое слово в ее адрес. Он бы умер, чтобы спасти ее. Потому что любил…

Чушь! Вся эта «любовь» — чушь собачья! Просто он ею еще не насытился. Никакой любви на свете не существует. Есть только сила, хитрость и выгода.

Снаружи раздался странный звук, похожий на бульканье.

— Юрас? — окликнула я, не открывая дверь. — Мы едем?

В ответ — лишь хриплый, захлебывающийся звук.

Сердце бешено колотясь, я выпрыгнула из кареты.

— Юрас!

Я обежала экипаж и нашла его на облучке. Он сидел в неестественной позе, а из полуоткрытого рта безвольно свисал распухший, посиневший язык — такой длинный и одутловатый, словно ему не принадлежал.

— Э-э-э… — просипел он, и его стеклянный взгляд устремился в пустоту.

Проклятие!

Я попыталась отпрянуть, но нога подкосилась, и я упала в мокрый снег. Руки, в которые я уперлась, чтобы подняться, были покрыты сетью глубоких морщин, с длинными, обломанными, грязными ногтями и старческими пигментными пятнами. Я закричала что есть мочи и, кое-как встав на колени, почувствовала — мое тело стало другим! Чужим! Спина не разгибалась, ноги подкашивались, а седые, спутанные в грязные колтуны волосы падали на лицо.

С нечеловеческим усилием я доползла до кареты и, цепляясь за скользкое дерево, поднялась, чтобы заглянуть в оконное стекло, как в зеркало. И увидела самое уродливое существо, какое только видела в жизни.

Дряхлую, сгорбленную в три погибели старуху с крючковатым носом, впалым беззубым ртом и мутными, выцветшими глазами. И самое ужасное, самое невыносимое было осознать, что это уродство — я.

Я кричала, пока в горле не встал хрип, пока в глазах не поплыли черные пятна и сознание не стало уплывать. Сделав последний судорожный шаг, я рухнула лицом в ледяную, грязную жижу. Лучше умереть, чем существовать в этом чудовищном обличье!

Но тело, даже состаренное и немощное, не спешило отпускать душу.

Поэтому я кричала, и кричала, и кричала. А потом увидела его. Силуэт пролетел надо мной, а следом — взрыв ветра.

Я встала на ноги и уставилась на… Яромира. Он стоял на ногах, полностью здоровый. Значит, проклятие было снято.

— Убей меня, — этот хриплый голос был совсем не мой. — Убей!

Закричала я, протягивая вперед руки. Яромир сделал шаг и скривился. Скривился от омерзения.

— Нет, Рада. Я никогда тебя не коснусь. Ты слишком… слишком грязна, чтобы марать об тебя руки.

Его слова ударили в самое нутро. Я в бешенстве кинулась на него, но… все резко исчезло. Я погрузилась во тьму.

А потом, будто по щелчку пальцев, открыла глаза.

Мир медленно переставал плыть перед глазами, и я, затаив дыхание, с ужасом посмотрела на свои руки — и снова увидела те же старческие, покрытые коричневыми пятнами и синими жилами коряги с обломанными ногтями. Несбывшаяся молитва обернулась новым приступом безумия.

Я снова закричала — пронзительно, безнадежно, как раненый зверь.

— Заткнись, карга, — раздался сиплый голос, и что-то тяжелое и тупое ударило меня по голове, заставив на мгновение онеметь. — И без тебя тошнит.

Я с трудом поднялась, ощупывая наболевшую шишку на виске, и осмотрелась. Мы были в сером, сыром каменном мешке. Сквозь решетку в высоком окне лился тусклый свет, он едва разгонял мрак. Воздух был густым и спертым, пахло плесенью, потом и нечистотами.

— Где… где я? — прохрипела я, обращаясь к тому, кто ударил меня.

Тот повернулся. Это был неопрятный, давно не мытый мужчина в лохмотьях. Он осклабился, обнажив беззубые десны.

— Темница. Каторжная. Тебя вчера приволокли без памяти. Что, деда своего прикончить пыталась, раз уж сюда попала?

Его слова не доходили до сознания, цепляясь лишь за самое главное.

— Меня… меня не казнят? — вырвалось у меня с отчаянным воплем. Смерть сейчас казалась милосердным избавлением от этого кошмара.

— Ныне никого не казнят, мать их… — он сплюнул. — Всем «милость» императора — пожизненная каторга. Будешь тут гнить, пока кости не рассыпятся.

От этих слов во мне что-то оборвалось. Я с диким воплем вцепилась в свои седые, спутанные волосы, пытаясь вырвать их с корнем. Нет! Только не это! Вечная тюрьма в теле немощной старухи? Это не может быть правдой! Это кошмарный сон!

— Не может быть! Я не старая! Я красавица! Первая красавица! — закричала я в истерике, бросаясь к решетке.

По камере прокатился грубый, издевательский хохот. Над моим безумием смеялись все — и вонючий старик, и тени в углах.

Внезапно по всему телу прошелся резкий, жгучий разряд — кто-то из надзирателей снаружи ударил магическим шоком. Мои ноги подкосились, и я снова рухнула на холодный каменный пол, дергаясь в конвульсиях.

— Предупреждали же — не ори, — донесся сверху спокойный, жесткий голос. — Следующий раз — без ужина. Привыкай, бабка. Тебе теперь здесь жить до конца своих дней.