Глава 46

Яромир

Анна ушла. Снова эта гнетущая тишина, одиночество и собственные мысли в которых я путался как сумасшедший.

Сейчас мне нужно было побыть одному. Разобраться, сложить этот проклятый пузель.*

Я читал письма, одно за другим. Моя Рада…Моя нежная, добрая, преданная, искренняя жена… Или же вовсе не моя?

Нет. Почерк был ее. Эти милые загуглинки, длинные запятые, размашистые заглавные буквы и пузатые гласные — все, что выдавало в ней человека мягкого, доброго, того, кого я так любил.

Но сейчас это выглядело иначе. Строки были резкими, будто выцарапанными в спешке. Чернила ложились неровно, буквы спотыкались друг о друга.

Эти письма писала Рада.

Но не моя Рада.

То есть… моя жена, но не тот человек, каким я ее представлял. Каким она представила сама себя.

Расчетливая. Хитрая. Жестокая. Вот какой она была.

Прочитал ли я что-то порочащее ее имя? Нет. Письма были выверены, как королевский указ. Ни лишних слов, ни намеков, ничего, что могло бы выдать ее истинное лицо.

Только приказы. Споры о жалованье Марфы. Предложения, на чем еще можно сэкономить.

Например, на питание или бытовых предметах. Тех самых, что предназначались мне. Оставить мужа инвалида в холодном доме и забрать у него все. Даже лошадь.

Но стоит отдать должное.

Рада не писала, что не любит меня. Не называла инвалидом. Не признавалась Марфе в изменах.

Она просто… не замечала меня.

Вот так.

Ее интересовала лошадь. Интересовало, когда Марфа вышлет ей новые вещи. Интересовало жалованье служанки. И в каждом письме она конечно же писала, что Марфа не забыла его сжечь…

Но обо мне — ни слова.

Она писала о потрепанных занавесках, старых деревянных ложках, дырявых кастрюлях, которые Марфа не должна была ей отправлять.

А я был для нее чем-то вроде этих самых кастрюль.

Ненужным.

Хотя… нет. О кастрюлях она хотя бы упоминала.

А обо мне…

Я швырял письмо за письмом на стол, даже не понимая, что ищу.

Хоть одно упоминание? Хоть строчку, где она вспоминала бы обо мне?

Или… наоборот? Письмо, разоблачающее ее как изменщицу? Чтобы убедить себя, что дело не во мне. Не в том, что я инвалид. А в том, что я никогда не был ей нужен…

Но доказательств не требовалось. Все было до боли очевидно!

Голова болела от попыток что-то вспомнить. Сейчас я как никогда хотел разобраться в своем забытом прошлом!

Мы ведь были женаты, она была рядом…Она рассказывала истории о любви. Но это не наши истории. Тогда я хотел верить, цеплялся, но сейчас я точно чувствовал только пустоту. Это не наши истории. По крайней мере не мои.

И что нас связывало с Радой на самом деле? Был ли у нее любовник? Сама ли она расцарапала себе лицо… Всего этого я не мог знать наверняка. Только со слов Марфы…

Но вот что я знал точно, что Рада меня не любила. И это было больно. Ведь я ее любил… Ну или думал, что любил. Тот образ, который она для меня создала.

Одно за другим письма падали на стол. Та же болтовня, тот же торг за деньги…

И вот еще одно.

Я раскрыл его механически, но едва взгляд скользнул по первым строкам, я замер.

Оно было коротким. Всего несколько строк, которые написаны совсем не Радой.

Чужие письма читать нехорошо.

Но… Я уже прочитал.

Это было то самое письмо. О котором говорила Анна. То из-за которого она приехала.

Письмо без подписи и хозяина. Но мне не нужна была подпись…

Я остолбенел.

Ведь точно понял, кто написал это письмо.

Пузель* — это старинное русское просторечное название пазла, искажённое от немецкого Puzzle через французское puzzle. В XIX веке в светских салонах Российской империи эту головоломку называли на западный манер, но с типично русской адаптацией: пУзель (ударение на первый слог), а собирали пузелЯ (с ударением на «я»).