Глава 72

Яромир

Я проводил мужиков тепло, но с облегчением, которое тщательно скрывал. За день без отваров нога начала ныть и стрелять адской болью. Я прекрасно понимал, что целебные отвары стоят на кухне, но внутреннее упрямство не давало мне до них дотянуться. Сам осознавал, что веду себя как последний идиот, мучаю себя понапрасну. Но я не мог себе простить того синяка на лице Анны. Никогда себе его не прощу!

— Завтра, хозяюшка, постараемся и второй этаж прочистим, — обнадежил Палыч Анну на прощание.

Да, отопление наладили пока только на первом этаже. Поэтому пришлось спустить еще одну кровать. Я предусмотрительно договорился об этом с мужиками. И не только об этом.

Из сеней донесся приглушенный голос Ивана:

— Не нужно, Анна, у нас с генералом свои договоренности.

Значит, я не ошибся. Анна пыталась предложить им свои деньги. Но я уже все уладил сам. Предложил им в оплату то серебро, что Анна мне вернула. Все эти ложки, вазочки, маленькие чашечки — для меня были абсолютной ерундой. Но так я чувствовал себя… мужчиной. Мужчиной, который может сам заплатить за работу в своем доме. Мужчиной, который хоть как-то участвовал в прочистке труб. Я хотел быть мужчиной, а не жалким калекой. Мужчиной, который принял решение, и это решение не подлежит обсуждению.

Анна вернулась в горницу. В ее глазах читалась решимость, даже кулаки были сжаты.

— Яр, тебе нужно выпить отвар и поменять повязку, — сказала она твердо, без предисловий.

Я вздохнул. Если я хочу чувствовать себя мужчиной, то и вести себя нужно соответствующе.

— Хорошо, давай… давай поговорим, — согласился я, чувствуя, как смертельная усталость накатывает от всей этой ситуации. — Мы ведь не дети и можем все обсудить по-взрослому.

— Не дети, — подтвердила Анна, но гнев в ее голосе не утихал, — хотя ты и ведешь себя как капризный ребенок. Не ешь, не пьешь, не лечишься…

— Аня… — я попытался остановить этот поток упреков, но она не умолкала.

— Что «Аня»? Как ты собираешься поправляться? Где будешь брать силы, чтобы выздроветь! Ты должен выпить отвары! Я хочу сменить повязку сейчас же.

— Хорошо, — сказал я с обреченной покорностью. — Если это сделает тебя спокойнее, ладно.

Анна застыла на секунду. В ее глазах промелькнуло недоверие, но она тут же быстрым шагом направилась на кухню и вернулась за минуту. Поставила передо мной кружку и внимательно посмотрела, словно ожидая, что я сейчас сбегу. Я молча взял отвар и залпом выпил жидкость до дна.

Анна вздохнула с облегчением.

— Я рада, что ты передумал, — ее голос смягчился.

Она присела на скамеечку передо мной и принялась аккуратно разматывать старые бинты. Ее пальцы были такими осторожными, такими бережными. Каждое прикосновение обжигало меня чувством вины и какой-то щемящей нежности.

— Я не передумал, — тихо, но четко сказал я, не в силах больше это скрывать.

Она замерла, подняла на меня глаза. В них читалось недоумение.

— Я хочу, чтобы ты уехала, Аня. Меня будет лечить другой лекарь.

Эти слова давались мне сейчас куда сложнее, чем утром. Тогда мной двигали эмоции, яростное желание оградить ее от себя. Сейчас же я думал головой.

Она уедет, и ее здесь больше не будет. Ни наших утренних чаепитий, ни наших прогулок по дому, ни ее смеха. Мне даже некого будет ждать у окна. Ее не будет. Но… Ее здесь и не должно было быть. Это было единственно верное решение.

— Но…

— Без «но». Это мое решение, — отчеканил я.

— Я не уеду, — так же твердо заявила она, и снова ее пальцы задвигались, смачивая тряпицу в теплой воде с травами.

— Тогда я не буду лечиться, — сказал я ровно, вкладывая в слова всю свою решимость. — Я выпил отвар только для того, чтобы ты поняла. За меня больше не нужно бояться, Аня. Я буду лечиться. Просто с другим лекарем.

— Тут нет других лекарей, — не отрываясь от работы, бросила она, и я почувствовал, как ее пальцы на мгновение задрожали.

— Есть… Я спрашивал у мужиков.

— Он плохой человек, — голос ее дрогнул, выдавая напряжение.

— Аня…

— Спроси кого хочешь! Он жадный и жестокий, и…

Она внезапно умолкла, застыв с баночкой мази в руках. Я видел, как ее взгляд скользнул по моей ноге, и в ее глазах мелькнуло что-то странное. Ухудшение? Из-за того, что пропустил лечение? Да и плевать. Сейчас меня больше беспокоило другое.

— Аня, это мое решение, — повторил я, стараясь звучать тверже, хотя внутри все сжималось. — Оно не обсуждается.

Она молчала, ее пальцы слегка дрожали. Она снова принялась за работу, но ее движения стали какими-то механическими, отстраненными. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Я сделал ей больно? По крайней мере, мне… мне было невыносимо больно от всего этого. Что я творю? Она заслуживала куда лучшего, чем эта жизнь в развалюхе с калекой, который еще и гонит ее прочь.

— Аня, не сочти это за грубость, — заговорил я, глядя на ее склоненную голову. — Я очень тебе благодарен. Но я опасен, и мне нужен другой лекарь, понимаешь? Даже… если не понимаешь. Это мое решение, я его обдумал. Это не значит, что мы не будем друзьями. Я буду писать, и надеюсь, что ты тоже…

Голос сорвался. Проклятье, это было в разы сложнее, чем я думал.

— А, да… Писать, — пробормотала она почти беззвучно, завязывая последний узел на свежем бинте. — Конечно.

Она подняла на меня глаза, и они… словно вспыхнули изнутри. Гневом. Чистым, яростным, обжигающим гневом.

— Ты… ты уже так говорил, Яр, — сказала она, и голос ее окреп, зазвенел сталью. — Говорил, когда уезжал из Академии. Тоже говорил, что это твое решение, и что ты все обдумал… И знаешь, это было худшее твое решение! Ты был нужен в Академии. Там было твое место! Тебя любили курсанты… Ты… Ты мечтал об этом всегда. Да после тебя ни один ректор даже больше года не продержался! А я… Я отпустила тебя. Потому что ты тогда тоже так сказал. И знаешь, что?

Последний вопрос она практически прорычала, вставая во весь рост.

— Я жалею об этом. Каждый день жалею. И никогда, слышишь, Я НИКОГДА себе этого не прощу. Поэтому я никуда не уйду. Даже если завтра ты закроешь передо мной дверь, я влезу в окно. Я буду с тобой рядом до тех пор, пока ты не вылечишься. Это мое решение, Яромир. Я его приняла. И оно не обсуждается. И не ты, ни Марфа, никто бы то ни был другой не сможет меня отсюда выгнать.

Анна резко швырнула баночку с мазью на стол, так что она с грохотом покатилась. Затем она развернулась и… вышла.

Я остался сидеть в гробовой тишине, слушая, как затихают ее шаги в сенях. Я хотел поступить как настоящий мужчина, но совсем забыл, что Анна была… женщиной.

Женщина — это не только нежность и тепло, но и ураган эмоций. Она — о хитрости, о верности, о преданности… И Анна была настоящей женщиной, той, что будет с тобой до конца, даже если тебя затягивает в трясину.

Это вызывало восхищение и страх одновременно.

Ведь я и вправду барахтался в трясине и больше всего боялся затащить в нее Анну.