ГЛАВА 14

Под контролем Танечки подключаю Веру к системе. Руки делают свою работу, губы ободряюще улыбаются, а внутри такой раздрай, что хоть плачь. Все же люди – жуткие эгоисты. Погрязнув в своих проблемах, я о Вере забыла и думать. Нет, мы перебрасывались какими-то сообщениями в мессенджерах, но на этом все. А ведь я знала и об операции, что ей довелось пережить, и могла вполне догадаться о том, что ей предстоит после. Знала, да… И ничего не сделала, чтобы как-то поддержать подругу. Оправдывает ли меня то, что она сама не посчитала нужным рассказать о своих проблемах? Хотелось бы в это верить, но как-то не верится.

Будто извиняясь, касаюсь исхудавшей руки подруги. Вера обстригла волосы. И это глупо, конечно, глупо, но я едва держусь, чтобы не зарыдать, оплакивая ее шикарные кудри. Боже, ну какие там у меня проблемы? С мужем? Так ведь это решаемо. А тут… Тут тоже решаемо. Бутенко – бог, что бы он там не говорил. А рак уже давно лечится. Особенно если настроиться на борьбу.

– Ну как ты? Не тошнит?

– Да где там. Видно, даже умереть, не помучившись, не получится.

– Эй… Ты чего, Вер? – удивляюсь я странному настроению подруги. – Какой «умереть»? У тебя же это последний курс, – заглядываю в карту. – Все будет хорошо.

– Хорошо? – Вера моргает, болезненно морщится и прикрывает глаза рукой. – Ну, да.

Сжимаю ее холодную влажную ладонь. Вообще-то у меня полно дел, но я не могу уйти, оставив подругу в таком странном состоянии. Надо что-то сказать. Только все слова, даже это чертово «хорошо», звучат нарочито фальшиво, учитывая, что передо мной лежит молодая женщина, у которой удалены все женские органы, и ей никогда теперь не родить, а ведь они с мужем наверняка хотели.

– Тебя кто встретит после? Шведов?

– А то. Удивительно, что он еще сюда не примелся. Обычно сколько меня капают – столько он тут сидит.

Голос Веры буквально сочится ядом. С чего вдруг? Почему?

– Разве это плохо?

Вера резко отводит ладонь от лица, приподнимается на локте, будто в горячке.

– Осторожно! Вену проткнешь, – шикаю я. Вера сдувается и, так ничего не сказав, откидывается на подушки.

– Я думала, он бросит меня хоть теперь. Ан нет. Нет, представляешь?

– Так ведь хорошо, что не бросил? Значит, ты ему важнее всего. Важней собственных амбиций, детей и всего остального.

Я сглатываю несколько раз и с ужасом понимаю, что это вообще не помогает. Слезы подступают к глазам. Потому что я волей-неволей начинаю сравнивать, примерять ситуацию на себя, и мне совсем не нравится картинка, что вырисовывается в итоге. Вот окажись я на месте Веры, как бы себя повел мой Юра? Ходил бы со мной на химиотерапию, как Шведов? Да, наверное, он же правильный парень. Или нет? Страшно, но я больше ни в чем не уверена. Я не уверена в нем. И как бы все не закончилось, никогда уже, наверное, не буду. Падаю, как подкошенная, на стул. Правда выбивает из-под ног единственную подпорку. Это все… Это же все! Наверное, в глубине души я понимала, что все происходящее – агония, и только, и в моих метаниях нет никакого смысла. Даже если Юра вернется, прежних отношений нам не вернуть.

– Элька, ты не рано меня оплакиваешь? – сухо замечает Вера.

– Нет-нет, дурочка! Это вообще не о тебе… Я… Ты же ничего не знаешь, да? А от меня Юра ушел. Пока не совсем, сказал, что ему нужно побыть одному, но…

Сбиваясь и всхлипывая, выкладываю Вере свою историю. И мне легче, и ей есть над чем подумать. Уж не знаю, что у них со Шведовым происходит, какого черта она хотела, чтобы он ее бросил. И почему, если он ей так опостылел, она сама от него не уйдет, но я надеюсь, мой рассказ заставит ее пересмотреть свои желания. Потому что разрушить отношения так легко! А потом что?

Нарушая наше уединение, дверь в палату открывается. Я торопливо отворачиваюсь к раковине. Включаю воду, но все равно палюсь, что ревела белугой, угодив в капкан внимательного взгляда шефа в зеркале.

– Как дела?

– Как сажа бела, – устало усмехается Вера.

– Я позже зайду проверить… – киваю на кронштейн. – Если понадоблюсь раньше, жми на кнопочку.

Убегаю, оставляя Бутенко с Верой наедине. Я и так слишком долго у нее просидела, наверняка меня уже потеряли. Остаток рабочего дня верчусь как белка в колесе. Запоминать приходится много. В моем случае это благо. Иначе мысли опять возвращаются к Юре, и все по кругу: боль, ужас, сомнения, снова боль…

Стоит чуть забыться, на телефон падает сообщение от мужа:

«Привет. Как тебе на новом месте?»

«А что? Хочешь вернуть на старое?» – строчу в ответ и отправляю прежде, чем успеваю передумать.

«Я сегодня вспоминал, как мы начинали», – пишет Юра, закономерно проигнорировав мою попытку поскандалить. Откидываюсь на стену. Зачем он так? Вот зачем? Знает, что больно, и теребит, теребит, теребит…

«Да? А я по большей части о том, как закончили».

«Язва. Люблю тебя».

И я… Самое поганое, что я тоже люблю. Знаете, это страшно. Любить до боли того, в ком разочаровался. Испытывать тягу на уровне физики. Стыдную бабскую тягу. Понимать, что все не так, как ты представлял, совсем не так… и все равно на что-то надеяться. Только этой надеждой жить. Ведь нет смысла отрицать, что я на все закрою глаза, если он вернется! Пусть только он вернется. Я на все. Закрою. Глаза. Притворюсь, что не было ничего. Что это так, пустяк. Что я не ощущаю его уход в самый сложный момент нашей жизни предательством… Хотя, конечно же, именно так я это и чувствую. Плевать. Что, я не найду разумное оправдание своей бесхребетности? Да ладно! Ведь всегда можно наскрести пяток разумных доводов в пользу того, чтобы остаться. Ребенок, классный секс, налаженный быт, достаток... Привычка, в конце концов! И вот ты уже не половая тряпка, а вполне разумная женщина. Глядишь, о втором ЭКО договоришься, не через четыре года, так через год, а там девять месяцев – как-то универ да и окончишь. И вот еще один якоречек… Да, Эля?

В этих мыслях напрочь забываю об объявившемся доноре. Поэтому чуть было не отправляю в спам упавшее мне на мыло письмо. А в последний момент доходит – да это же он!

«Здравствуйте. Извините за такой долгий ответ. Пауза вышла драматической, но не специальной. Мне тоже нужно было все хорошенько обдумать, как вы понимаете…»

Заглушив двигатель, часто-часто киваю, мол, ну еще бы не нужно! Живот сводит от страха. Строчки расплываются. Машинально отмечаю, что мужик изъясняется вполне себе грамотно. Уже какой-никакой плюс. Глядишь, Мишка унаследовал от него не только приметную внешность, но и что-то хорошее по части интеллекта. Врожденную грамотность, например. Чем плохо?

Смешно. Я ведь совсем не думала о наследственности до этого. А надо было, все же я медик.

«Не скажу, что мне было легко согласиться на вашу просьбу не вмешиваться»…

Это означает, что он все-таки согласился? Поерзав на кресле, с жадностью скольжу взглядом дальше:

«Детей у меня нет. И теперь, вполне вероятно, не будет»…

Всхлипываю. Закрываю ладонью рот.

«Какой откровенный у нас выходит разговор, да?»

Слизав текущие по губам слезы, киваю. Сумасшествие! Он же этого не видит! А я не могу отделаться от ощущения, что мы вживую с ним говорим.

«А раз так, не буду скрывать. Мне бы, конечно, хотелось узнать своего ребенка. На данный момент я ведь даже не в курсе, девочка это или мальчик. Не уверен, что это этично – спрашивать. Хотя в сложившейся ситуации этика вообще последнее, о чем мне хочется думать. Верх берут животные инстинкты, знаете ли»…

В этом месте мой оппонент ставит две трогательных скобочки. И они почему-то мощно меня выносят. Плачу.

«Вы, должно быть, в курсе, что инстинкт размножения – где-то на верхушке топа?.. Я себе говорю: раз все обстоит так, как вы описали, мне стоит утешиться тем, что я все-таки наследил в истории. И отступить. В конце концов, вы правы. Для ребенка мое появление будет стрессом, а уж суды… Смогу ли я называть себя отцом, если заставлю пройти ни в чем не виновного малыша через это? Вряд ли. Но я не могу вас не попросить, если вдруг что-то изменится, если вам нужна будет какая-то помощь, или совет – да что угодно, напишите мне. И, кстати, как бы странно это не прозвучало – спасибо за ребенка».

Я понимаю, что реву взахлеб. Это невозможно… Невозможно уложить в голове, что кто-то может вот так поступиться своими правами, амбициями и черт его знает чем еще ради ребенка, которого этот кто-то даже не видел. Это что вообще? Та самая восточная мудрость? Благородство? Вот так уступить, поставив чужие интересы выше своих собственных. Боже мой… И дело ведь не только в ребенке. За себя я просила не меньше. Понимала ведь, что если на горизонте возникнет Мишкин биологический папа, наши отношения с Юрой этого просто не выдержат.

И он уступил, да. Так вообще бывает?

Перечитываю письмо по второму кругу, по третьему! М-да уж. Может, он не очень-то и хотел? Тогда зачем эта приписка про «напишите мне, если что-то изменится»? А это его «спасибо», из-за которого я, успокоившись, опять начинаю плакать. Все-таки я циничная дрянь. Все время жду подвоха.

Вытерев нос плечом, пишу:

«Спасибо. Спасибо вам… Вы не представляете, что для нас сделали. Я пока пытаюсь это осознать. Моя вера в людей в последнее время сильно пошатнулась, и на фоне этого ваше письмо – как глоток свежего воздуха. Я надеюсь, наш сын (это мальчик, да) унаследует хотя бы часть вашего благородства. На этой возвышенной ноте я бы очень хотела поставить точку, но (пожалуйста, извините за этот вопрос, я не могу его не задать) не было ли у вас в роду каких-то тяжелых наследственных заболеваний?

Чуть поколебавшись, отправляю ответ. В чувствах – сумбур. Я как шарик, из которого выкачали воздух. Достаю салфетки, вытираю лицо. Красная точка над значком приложения почты сигнализирует о том, что мне прислали ответ. Пальцы тянутся к телефону, но в последний момент я отдёргиваю руку. Если я прочитаю это сейчас, опять непонятно насколько зависну. А ведь меня уже наверняка заждались дома. Надо брать себя в руки.

Доезжаю без приключений, поспев ровно к ужину. Вроде бы все как всегда, я становлюсь рядом со свекровью, чтобы помочь с салатом. Мишка крутится возле ног. Где-то фоном идет сериал, а мы болтаем, но… Нельзя ведь не заметить, как старательно свекровь отводит заплаканные глаза. И это давит больше, чем я могла бы представить. Быстро ем, убираю тарелки и, наигранно-бодро улыбнувшись, интересуюсь:

– Ну, что, Мишань, пойдем гулять?

– На мое?

– Угу. Можем взять твое ведро. И пистолет. Только чур, в маму не брызгать.

– Хоёсо. Буду в папу, – обещает сын. Делаю вид, что не услышала. Интересно, что Юра будет Мишке врать, когда тот спросит, почему его так долго не было?

Захватив с собой попить, полотенце и целую гору Мишкиных игрушек, бредем на пляж. Купаться я при Мишке не собираюсь, иначе он тоже полезет в воду, а ее качество тут оставляет желать лучшего, но позагорать вполне можно. Лето перевалило за середину, а я его и не видела из-за своих проблем. Надо наверстывать, как бы там ни было.

Расстилаю полотенце, намазываю Мишку кремом от солнца. Зря стараюсь, конечно, он уже дочерна загорел. Какой-то не азиатский у него совсем загар. Да и вообще, если так разобраться, что-то восточное прослеживается только в его глазах.

Убедившись, что сын целиком и полностью занят погрузкой песка в большой оранжевый грузовик, я возвращаюсь к непрочитанному письму. Яркое солнце заставляет щуриться.

«У меня была онкология, требовавшая довольно агрессивного лечения. Собственно, я поэтому и замораживал сперму. Никаких других заболеваний по моей линии вроде нет. Да и рак передается по наследству лишь в мизерном проценте случаев. Не думаю, что вам стоит волноваться».

Пипец… Онкология, да? Ну, вот и как мне с этим жить?

Я со стоном переворачиваюсь на бок и утыкаюсь в коленки носом.